# Над водой, где не слышно иглы

Виктор Николаевич Нечипуренко

Я встретил его в Бьяррице - месте, где прилив шевелит границы между сном и воспоминанием. Город напоминал пересохший аквариум: бледная прозрачность неба, кофейный осадок в лицах, недвижность водорослей в воздухе. Всё здесь жило как будто вспять - и только он двигался в этом обратном течении, как человек, который знает: каждый шаг делается не по земле, а по самому краю.

Звали его Эндрю Хольм. Имя он придумал себе в день, когда понял: оставаясь с прежним, он исчезнет вместе с ним. Это случилось на сорокалетие - дата точнее любого предсказания. Настоящее имя он стёр - в прямом смысле: раз за разом писал его на бумаге, пока исчезла не линия, а сама уверенность, что такое имя вообще существовало. Он говорил, что имя - как кожа: если слишком долго носить одно и то же, оно начинает стареть раньше тебя и выдаёт тебя с головой. Для людей он стал Хольмом. А для себя - кто знает: быть может, у него было множество имён, как бывает множество голосов у рыбы, которую поймали и отпустили обратно в воду; чешуйка - свой акцент, своя правда.

Мы сидели на набережной. Ветер выдувал из волн речь - или приносил её с тех берегов, о которых никто уже не вспоминает. У Хольма были уста, какими обычно произносят вслух мысли, которые хочется забыть: сухие, тонкие, чуть дрожащие, будто боялся, что слова вылетят раньше смысла. Сам он был худой, невозможной прямоты: не как солдат, а как человек, который держит спину как обещание самому себе. Пальцы - длинные, с неровными ногтями, будто он часто торопился и забывал о теле.

Я сказал, что город наводит тоску. Он не ответил.

Через время выкурил непонятную сигарету - почти без запаха - и сказал:

- Здесь ветер как память, которая не умеет забывать. Стоит тебе сесть - и она сядет рядом. Не как приставучая женщина. Как сестра. Или как мать.

Он смотрел поверх волн, а говорил будто вглубь. Я быстро понял: Хольму нельзя задавать вопросы раньше, чем он сам дойдёт до нужного места. Это была его вежливость - горестная, внутренняя. Мне казалось, стоит загнать его прямым "почему" в угол - и он рассыплется. Или, что хуже, вежливо ответит - и тогда то, что в нём было настоящим, умолкнет.

- Вы кого-нибудь когда-нибудь теряли? - внезапно спросил он.

Я смутился. Ответить утвердительно - значило бы выдать стандартную фразу. Соврать. Отрицать - звучало бы грубо: будто ничего не знаешь о чужих утратах. Он это понял, поэтому продолжил, не глядя на меня:

- Не физически. А так, чтобы человек ушёл - и остался внутри. Как скрытый пассажир. Сидит в тебе с закрытыми глазами, но всё ещё дышит изнутри твоего дыхания.

Я молчал. Хольм делал маленькие глотки янтарного напитка - густого и сиропного, слишком тягучего, чтобы быть вином.

- Я потерял... - сказал он и остановился, как будто проверял, выдержит ли произнесённое воздух. Потом почти шёпотом добавил: - ребёнка. Но не из-за его смерти. Раньше. Ещё до, понимаете? Он был придуман. Было имя. Черты. Привычки, которым не дали появиться, - я их знал. Я годами ходил с ним по улицам. Покупал ему книги. Не игрушки - книги. У меня в голове он рос. Я был с ним строже, чем был бы с настоящим сыном. Я был ему необходим. И однажды он просто... исчез.

Я слышал, как вода под бетонной кромкой пирса тянет мокрую ноту - то ли всхлип, то ли вздох.

- Я не сошёл с ума, если вы вдруг это подумали, - наклонился он ближе; в голосе мелькнуло что-то почти смешливое. - Мне пришлось вырастить его внутри, потому что всё остальное ненадёжно. Всё, что вовне, обречено - это он понимал лучше меня. Он не хотел выходить в этот мир, и я... согласился. Отпустил. Хотя любой отец знает, как трудно угадать, когда отпускать.

Мы смотрели на старика в чёрной шляпе, который бросал хлеб в воду. Местные называли его Кантором. Говорят, раньше он пел в какой-то церкви; голос был такой, что рассекал дым и сплетни, как нож. Потом от него ушли обе дочери - живыми. Теперь он кормил птиц, повернувшись к ним спиной. По его словам, "птица честнее, когда ты не видишь её глаз".

Хольм снова заговорил:

- Я много путешествовал. Но не за мирами, - усмехнулся он. - За повторами. За возвращениями к непережитому. Люди не живут прямыми линиями. Мы ходим витками. Там, где тебе кажется: "я уже был здесь", - ты оказываешься на другом круге. И каждый раз тебя чуть меньше. Ты чуть тоньше. Потому что трение - не между людьми. Оно между тобой и тобой, но чуть раньше.

- Выходит, мы убываем? - спросил я и сам удивился своим словам.

Он не ответил. Только кивнул - как человек, который давно выбрал и уже не спорит с выбором.

Потом, однажды ночью, он неожиданно позвал меня в поездку. Без объяснений. "Без багажа", - добавил, словно это важнее всего. Я поехал - не из дружбы и не из любопытства: у него в голосе прозвучало "пока", и это "пока" оказалось сильнее меня.

Мы ехали на север, вдоль атлантических фьордов, туда, где даже карты начинают лгать, а слова становятся слишком громоздкими, чтобы выдержать то, что видят глаза. Там снег начинался будто из-под земли и уходил в небо, и небо было не выше плеч.

Мы добрались до городка, названия которого я больше нигде не встречал - даже спустя годы. Название было простым и каким-то нескладным, как речь больного. В этом городке, казалось, ничто не начиналось впервые. Всё уже происходило однажды - и повторялось осторожно, как будто с оглядкой на давнюю, не названную ошибку.

Там и случилось то, что я до сих пор не умею описывать.

Утром его не стало. Не внезапно: просто его место за столом оказалось пустым, как будто так и должно было быть. Позже, когда я машинально осмотрелся, я заметил: рядом со мной в стекле стало теснее. Я стал меньше. Не в росте, нет - в существовании. Как будто изнутри вынули форму, а оболочка ещё держится по инерции.

Я понял, что знал Эндрю Хольма раньше. Не "в прошлой жизни". Не "во сне". В промежутке, который у всех нас вырезают при рождении - между первым и вторым вдохом, пока ты ещё не успел назвать себя.

И это был он.

Он смотрел на мир моими глазами, когда я ещё не умел смотреть. Он выбрал остаться малым и ждать моего взросления, чтобы однажды встретиться.

И не потребовать ничего.

И уйти.

Ночью мне приснилось лицо - детское, но не моё. Оно смотрело с печальной добротой, какой не бывает у реальных детей: слишком взрослой, слишком честной. Оно ничего не просило.

Только сказало:

"Ты всё сделал правильно".

И тогда я впервые заплакал как взрослый.

Не от горя.

А потому что ушло что-то не моё - и стало легче.


Мне понадобилось много лет, чтобы не касаться его имени даже в мыслях. Казалось, внутренняя речь способна окликнуть его обратно - оттуда, где заканчивается наша мера языка.

Есть знания, которые не прибавляют, а убавляют. Хольм был именно таким знанием. Он ушёл и унес с собой то, на что у меня больше не было права. В этом ощущалась странная справедливость: не утешение, а равновесие.

С тех пор я избегал городов - почти всех. Люди в городах чересчур логичны, даже когда сходят с ума. Их безумие аккуратное: встроено в кварталы, названо, распределено; у каждого - любимая беда, и у каждой беды есть свой район.

Я выискивал посёлки, где у собак нет кличек, а у домов - нумерации. Где время не считает нужным сообщать о своём течении. Там, иногда, я чувствовал: кто-то изнутри перелистывает меня - не чтобы читать, а чтобы проверить, на той ли странице я ещё остаюсь. И если я уже сдвинулся, то совсем немного - как вода уходит из глины в высокогорье: медленно, без шума, но навсегда.

В одном таком месте - по дороге к границе между деревней Исте и рекой без явного устья - я наткнулся на скит. Ниже промёрзшей линии сосен, где даже птицы не оставляют звука. Скита не было на карте. Конечно. Карта, как и время, - упрощатель. А этот дом стоял, как струп на колене земли: нелепый и знакомый.

Дверь открылась прежде, чем я успел постучать. Никого. Только запах - чуть уксусный, как будто старые книги продолжали выращивать в себе слова.

Я вошёл.

Скит не был "религиозным" в привычном смысле. Или, если и был, то как достояние, а не как принадлежность. Не монашество, не дисциплина, не устав. Скорее ощущение: здесь живут по правилам, которым не нужны объяснения, потому что объяснение было бы лишним шумом.

На полу лежали толстые шкуры. На стенах - чёрно-белые изображения, но не фотографии: вытравленные сновидения, попавшие в негатив. Лица смотрели не на тебя, а сквозь; и если долго вглядываться, начинало казаться, что ты там присутствуешь - не как отражение, а как возможность: каким ты был бы, если бы не свернул когда-то не туда.

Там я впервые увидел женщину в белом. Она сидела на полу не как сидят, а как лежат - просто слишком гордо, чтобы растечься. Руки у неё были не заломлены, а собраны в себе. Кожа - не то светлая, не то не решившаяся стать светлой.

- Вы нашли его? - спросила она без удивления. Голос её не был мягким. Он был окончательным.

В этом и был холод.

- Он сам меня нашёл, - ответил я, подходя на такую дистанцию, где не слышно собственного вдоха.

- Он всегда находил подходящих. Вы - какой по счёту?

- Я не знаю. Я не думал, что таких, как я, может быть много.

Она кивнула. Так кивают люди, которых трудно застать врасплох.

- В последнее время, - сказала она, - они приходят чаще. Иногда по двое. Иногда - одновременно, но разными путями.

- Кто "они"?

- Те, кто носил Эндрю внутри.

Я сел очень медленно - не из почтения, а из страха пошевелиться и поколебать воздух между нами.

- Он... был чем-то большим, чем человек?

Она усмехнулась - не презрительно, а как взрослый улыбается детскому вопросу, на который нельзя ответить так, чтобы не обмануть.

- Он был тобой - прежде, чем ты научился называть себя. Слишком цельным, чтобы войти наружу без потерь.

- Тогда зачем он появлялся?

- Чтобы уходить. Каждый раз чуть глубже.

Я опустил ладонь на пол.

- Вы видели всех нас?

- Ты шестнадцатый.

- И что происходит дальше?

Она не ответила. Наклонилась - быстро, почти неуловимо - и ушла в заднюю комнату. Больше не вышла.

Я так и не решился пойти следом.

Вместо этого лёг на грубую шкуру, где она сидела, и впервые за много лет позволил себе уснуть.

Мне снился стол - большой, деревянный, с зазубринами по краям. Вокруг стояли пустые кресла. Я сидел один.

Потом вошли шестнадцать человек.

Это были не я. И всё же в каждом было что-то знакомое: поворот взгляда, настороженность голоса, та искренняя усталость, с которой человек позволяет другим прикасаться к его истории.

Один за другим они садились.

Мы не говорили. Было чувство: сейчас заговорит Он.

Когда дверь снова скрипнула, в проёме не оказалось тела.

Только свет.

И в этот свет - по одному - они начали вставать.

И исчезать.

Я остался последним. И почувствовал: наступает вечер - не по часам, а по смыслу. За вечером приходит ночь.

Когда я проснулся, из дома исчезло всё. Даже ощущение, что здесь кто-то жил. Шкур не было. Изображения сорвались со стен, будто их никогда не крепили. Воздух стал холодным, как вода в каменной чаше.

И только на полу осталась одна-единственная буква, вытесненная, как дыхание, на том языке, которого не было даже у Бога в первые семь дней - только после.

Я всегда знал, что она означает: "Начинай".