# Reestr_Final_3.xlsx

Виктор Николаевич Нечипуренко

Осень пришла не дождём. Мелкая взвесь висела в воздухе, оседала на стекле телефона, на фильтре кондиционера, на металлических поручнях в метро, на ресницах, на внутренней стороне окон. В городе пахло мокрым бетоном, остывшим фастфудом и пылью, которую не убирают, а только перегоняют из угла в угол.

Я работал с таблицами.

Не в том смысле, в каком человек говорит это на собеседовании, стараясь придать своей усталости форму навыка. Я действительно работал с таблицами: восстанавливал старые реестры, переносил архивные ведомости в электронный вид, выравнивал столбцы, проверял суммы, искал несходящиеся хвосты в бухгалтериях давно исчезнувших контор. Сканированные листы распадались на пятна. Цифры приходилось вытаскивать из грязи, как кости из глины.

В тот месяц мне прислали файл с названием REESTR_FINAL_3.xlsx.

Название было обычным, почти смешным. Так называют всё, что никогда не бывает финальным: договоры, сметы, списки умерших, семейные бюджеты, планы лечения.

Файл прислала юридическая фирма, занимавшаяся ликвидацией имущества старого торгового товарищества. Нужно было привести в порядок реестр поставок: бочки смолы, тюки шерсти, фрахт, пени, штрафы за просрочку, недопоставки, взаимозачёты. Таблица была собрана из сканов дореволюционных книг, потом прогнана через распознавание, потом несколько раз перенесена из одной системы в другую. От прежней бумаги остались только искажённые цифры, пробелы, странные символы и комментарии к ячейкам, автор которых исчез при миграции.

Цифры были послушны. Их можно было выровнять по правому краю. Сложить. Проверить формулой. Они не кашляли, не плакали, не требовали подняться среди ночи.

Я сидел за кухонным столом, под лампой, свет которой отражался в экране мутным жёлтым пятном. В соседней комнате работал увлажнитель. Он шипел ровно, с небольшим свистом на выдохе, как больные лёгкие, притворяющиеся бытовым прибором.

На телефоне лежало приложение с показаниями детского датчика: 94, 95, 93. Цифры менялись медленно. Они ничего не объясняли.

Мира сидела на полу у дивана и чинила лямку детского рюкзака. Сын порвал её ещё до болезни, во дворе, зацепившись за железную сетку, и Мира второй вечер подряд повторяла, что надо купить новый рюкзак, а потом считала деньги в банковском приложении и молчала. Игла входила в плотную ткань. На её пальцах был не воск и не смола, а крем, след от маркера и красная полоска от пластыря.

Она не смотрела на меня. Не смотрела на экран. Она слушала дверь в детскую.

За дверью дышал наш сын.

Дыхание было неровным: то слишком частым, то с паузой, от которой тело само напрягалось раньше мысли. Врачи говорили: наблюдать, увлажнять, не паниковать, при ухудшении вызывать скорую. Я знал все слова. Записал их в заметки. Поставил напоминание. Заказал ингалятор. Прочитал инструкции, противопоказания, форумы, комментарии людей, которые спасали своих детей советами, данными другим незнакомым детям.

Потом открыл таблицу.

Столбец A: дата.

Столбец B: товар.

Столбец C: количество.

Столбец D: задолженность.

Столбец E: примечание.

В ячейке E47 был комментарий.

Я навёл курсор. Появилось окно с текстом, набранным капслоком:

СВИТОК НЕ ДЕРЖИТ ВОДУ.

Я подумал, что это ошибка распознавания. Или чей-то тестовый комментарий. Или мусор, оставшийся от старого примечания.

Я удалил его. Через минуту, вернувшись к строке, увидел ту же фразу уже в соседней ячейке.

Я открыл историю изменений. Автор не указан. Время - "только что".

Увлажнитель за стеной шипел. На экране телефона число сменилось с 94 на 93.

Я вернулся к таблице.

В комментарии к D52 было написано:

НЕ ЗАПИСЫВАЙ ТЕПЛО В ДОЛГ. ОНО УЖЕ УХОДИТ ЧЕРЕЗ ЩЕЛИ.

Я долго смотрел на эти слова. Они были странно знакомыми, хотя я знал, что никогда их не видел. В них не было поэзии. Скорее - раздражение, оставленное человеком, который устал от граф. Кто-то, много лет назад, среди бочек смолы и тюков шерсти, пытался записать не сумму, а то, что не помещалось в сумму.

Я нажал правой кнопкой и выбрал "Удалить комментарий".

Excel завис на секунду. Потом подчеркнул строку красным и предложил исправление:

Тепловая энергия не подлежит капитализации.

Я усмехнулся.

Мира подняла голову.

- Что смешного?

- Ничего.

Она посмотрела на телефон, лежавший между нами экраном вверх.

92.

- Ты слышишь? - спросила она.

Я кивнул.

- Ты слышишь, как он дышит?

- Слышу.

Она отложила иглу. Не резко. Очень аккуратно, будто игла была не металлической, а живой и могла обидеться.

- Ты опять в таблице.

- Мне нужно закончить. Завтра дедлайн.

- У него опять паузы.

- Врач сказал наблюдать.

- Ты наблюдаешь?

Я не ответил. Я смотрел в таблицу. Строки стояли ровно, как будто ровность сама по себе была формой заботы. Я верил в порядок. В то, что если всё разложить по столбцам, если найти ошибку, если закрыть хвосты, если свести итог, то мир хотя бы на мгновение перестанет разваливаться.

Это была не чёрствость. Это была вера, воспитанная годами работы со знаками. У каждого своя магия: кто-то зажигает свечу, кто-то шепчет молитву, кто-то проверяет формулу в столбце G.

Я проверял формулу.

На экране появилась новая пометка.

ДУХУ НЕЧЕМ ДЫШАТЬ. ПЛОТЬ ЗАХЛЁБЫВАЕТСЯ СРАЗУ.

Курсор мигал рядом с ней, ожидая моей правки.

Из детской донёсся кашель.

Не сильный. Короткий. Но такой, что Мира сразу встала. Её тело успело подняться раньше, чем лицо изменилось. Она пошла к двери, остановилась, прислушалась.

На телефоне было 91.

- Надо делать ингаляцию, - сказала она.

- Я сейчас.

- Не сейчас. Теперь.

Я всё ещё смотрел на экран.

В таблице строки начали расползаться. Не буквально - форматирование оставалось прежним, сетка была на месте, ячейки не двигались. Но внутри них что-то смещалось. Цифры становились похожими на даты болезни. Штрафы - на пропущенные вдохи. Взаимозачёты - на вечную попытку перенести боль с одного дня на другой.

Я открыл комментарий к старой строке о недопоставке угля.

Там было написано:

НЕЛЬЗЯ ПЕРЕНОСИТЬ ТЕПЛО НА СЛЕДУЮЩИЙ КВАРТАЛ.

Мира стояла у двери. В её взгляде не было упрёка. Хуже. Там была усталость, уже прошедшая через упрёк и оставившая его позади как ненужную вещь.

- Ты пишешь про сосуды, про долги, про тепло, - сказала она тихо. - А у него лёгкие полны воды. У нас ингалятор в коробке. Лекарство на полке. Ты сидишь и выводишь крючки. Ты думаешь, они спасут?

Слово "крючки" ударило странно.

Я посмотрел на свои пальцы. Они лежали на клавиатуре, подсвеченные снизу холодным светом. Не чернила до второй фаланги - голубая сетка клавиш. Но ощущение было тем же: будто я испачкан не светом, а чем-то, что потом не отмывается.

За дверью ребёнок вдохнул - долго, с усилием.

91.

Я закрыл ноутбук.

Не хлопнул. Просто прикрыл крышку.

Мира уже доставала ингалятор. Я встал слишком быстро, и колени отозвались тупой болью: тело напомнило, что всё это время сидело неподвижно. Я распаковал маску, проверил флакон, налил раствор. Руки сперва двигались неловко, потом нашли нужный ритм. Пластик щёлкнул, трубка легла на стол, прибор загудел.

Мы вошли в детскую.

Сын лежал на боку, горячий, влажный от пота, с приоткрытым ртом. Глаза были закрыты, но ресницы дрожали. Мира села рядом, приподняла его, прижала к себе. Я включил ингалятор. Из маски пошёл белый пар.

Ребёнок сопротивлялся. Потом устал. Потом начал дышать через маску.

Не сразу. Сначала рывками, с кашлем. Потом ровнее.

Увлажнитель в соседней комнате продолжал шипеть впустую, как чиновник, заполняющий форму после пожара. А здесь, в маленькой комнате, воздух наконец стал делом, не цифрой.

Мира держала сына крепко. Не стыдясь своей растрёпанности, усталости, злости. Её лицо исказилось - не от боли, а от той смеси ярости и нежности, для которой нет отдельного слова в медицинской инструкции. Я видел, как дрожит её шея, как напрягаются пальцы, как её дыхание подстраивается под его дыхание.

Я стоял рядом и держал трубку, чтобы она не перегнулась.

Это было всё.

И этого оказалось больше, чем вся таблица.

Через несколько минут свист стал тише. Потом ушёл. Осталось только влажное, усталое сопение.

На телефоне число поднялось до 95. Потом до 96.

Цифра была точной. Но теперь она не была главной.

Я вернулся на кухню. Ноутбук лежал закрытым. Файл, наверное, всё ещё был открыт в облаке. Цифры ждали. Фразы ждали. Они умели ждать дольше людей.

Я поставил чайник. Не потому, что чай мог что-то исправить. Просто вода должна была закипеть, кружки - согреться, ладони - обхватить что-то тёплое. Я вытер стол. Нашёл в пакете сухое печенье. Положил на тарелку.

Маленькие действия, почти смешные рядом со страхом, но именно они держали комнату, пока страх проходил сквозь неё.

Мира вышла из детской позже. Села на пол у стены. Не за стол - у стены. Я сел рядом. Между нами стояла кружка, от которой поднимался пар.

Внизу сосед снова начал сверлить стену. Звук был прежним: сухой, навязчивый, проходящий через бетон и зубы. Но комната ответила иначе.

Не строкой.

Не формулой.

Дыханием.

Позже, когда сын уснул, я открыл ноутбук, чтобы сохранить файл и отправить заказчику хотя бы черновик.

Таблица была на месте. Столбцы стояли ровно. Комментарии исчезли.

Только в ячейке E47, где раньше было пусто, теперь стояла строка без автора и времени:

ЦИФРЫ ЖДАЛИ. РЕБЁНОК НЕ ДОЛЖЕН.

Я не стал её удалять.