# Стеклодув Фарид ибн Салман

Виктор Николаевич Нечипуренко

В год, когда над Нишапуром трижды видели комету и дважды - снег в месяце гранатов, стеклодув Фарид ибн Салман получил заказ, какого никогда не получал ни его отец, ни отец его отца. Заказчиком был визирь Адиль, человек ученый, с глазами игрока, уже проигравшего все, кроме гордости. Он велел сделать стеклянный шар величиной с детскую голову, столь прозрачный, чтобы в нем не осталось ни пузырька, ни мутной жилки, ни следа дыхания мастера.

Фарид принял заказ без радости. Он жил тем, что усмирял огонь, и не служил прихотям богатых; но визирь обещал столько серебра, что его хватило бы и на новую печь, и на приданое для сестры ученика, и на долги, которые Фарид годами откладывал как откладывают неприятную работу. Он поклонился посланцу, велел готовить лучший песок из Хорасана и в ту же ночь увидел сон.

Во сне он стоял посреди пустого базара. Лавки были закрыты, медные чаши висели неподвижно, даже собаки лежали без сна и без дыхания. В центре площади находился его будущий шар, но такой огромный, что в нем отражался не город, а небо. Фарид подошел ближе и увидел внутри лицо человека старше себя лет на сорок: седого, сутулого, с ожогом на левой щеке - тем самым, которого у него никогда не было. Старик поднял руку и постучал изнутри по стеклу, словно просил выпустить его. Тогда из-за шара вышел слепой мальчик и сказал: "Берегись не того, что выйдет, а того, что останется смотреть". Проснувшись, Фарид понял, что боится не сна, а ясности, с которой его запомнил.

Он никому не рассказал об этом, даже Юсуфу, своему ученику. Юсуф был ловок, молчалив и имел тот опасный возраст, когда человеку кажется, будто тайна существует лишь затем, чтобы он первым ее коснулся. Мальчик раздул печь, приготовил трубки, разложил щипцы, и работа началась.

Стекло не любит спешки, но иногда спешка любит стекло. Уже на третий день масса вышла необычайно чистой - такой чистой, что Фарид почувствовал не гордость, а унижение. Ему казалось, будто не он выдувает шар, а шар, еще не рожденный, втягивает в себя его дыхание. Когда заготовка легла на холодную подставку, Юсуф сказал, что видит в ней отблеск двери, которой в мастерской нет. Фарид резко велел ему молчать и дал пощечину не столько за слова, сколько за то, что сам за мгновение до этого увидел то же самое.

На следующий день пришел визирь. Он долго смотрел на шар, не касаясь его, как лекарь смотрит на больного, который должен пережить ночь.

- Ты знаешь, для чего он мне нужен? - спросил Адиль.

- Мне достаточно знать, сколько вы за него платите, - ответил Фарид.

Визирь усмехнулся.

- Это мудро. Но и мудрость иногда нуждается в лишнем слове. Мой дед привез из развалин на юге серебряное кольцо-подставку. На нем надпись на языке, которого не понимают ни в Бухаре, ни в Рее. Астрологи говорят, что кольцо было основанием для шара, в котором древние правители искали ответы. Суфии говорят, что это ложь. Торговцы говорят, что всякая ложь дорожает, если ей дать оправу. Я хочу узнать, кто из них прав.

Фарид хотел отказаться, но серебро уже лежало в ларце, и к тому же он знал одну вещь, о которой не говорил даже во сне. Юношей, задолго до открытия собственной мастерской, он провел зиму у огнепоклонников в соляных ущельях на востоке. Их старики умели делать стекло, которое не мутнело от времени, и брали учеников редко. У них он услышал поверье, над которым тогда посмеялся: будто прозрачные сосуды, лишенные изъяна, неприятны людям и желанны для тех существ, что не имеют собственного лица. "Трещина спасает мир, - говорил их старейшина. - Совершенство гостеприимно для чужого". Тогда Фарид счел эти слова причудой стариков из пустыни. Теперь он вспомнил их слишком поздно.

Шар был закончен через девять дней. Он вышел гладким, светлым и каким-то бесстыдным в своей чистоте. Свет не отражался в нем как положено, а будто задерживался, решая, стоит ли возвращаться назад. Когда Юсуф поднес к нему лампу, внутри возник крошечный отблеск, похожий на тонкую трещину. Но стоило повернуть шар, как трещина исчезала.

С этого дня в мастерской начались мелкие, почти смешные странности. Вода в кувшине дрожала без причины. Медные щипцы утром лежали не там, где их оставили. Однажды Юсуф сказал, что слышал свой же голос за дверью прежде, чем сам заговорил. Другой раз в шаре на миг отразилась не печь, а двор визиря, хотя до него было расстояние в полгорода. Фарид объяснял все усталостью, дымом, жаром, но объяснения его становились все короче, а молчание - длиннее.

Наконец настал день, когда шар должны были отнести во дворец Адиля. Ранним утром Фарид и Юсуф несли шар в ящике, обложенном шерстью. На одном из перекрестков навстречу им попалась старая женщина с белыми бровями и корзиной айвы. Она остановилась, понюхала воздух и сказала:

- Стекло пахнет грозой.

Юсуф хотел засмеяться, но Фарид ускорил шаг.

Визирь ждал их в библиотеке. Комната была круглая, без окон, с отверстием в куполе, через которое падал узкий луч. На мраморном столе уже стояла серебряная подставка, потемневшая от времени. На ее внутренней стороне действительно были незнакомые знаки - не то буквы, не то следы когтей. Адиль велел закрыть двери.

Когда шар установили на подставку, свет из купола вошел в него так быстро, словно давно этого ждал. Вначале ничего не произошло. Потом Юсуф вскрикнул. В стекле возникла библиотека - та же самая, но без людей. Еще через миг в ней появился визирь, сидящий на своем месте, но гораздо старше, чем был теперь: борода его поседела, губы истончились, а пальцы, лежавшие на подлокотниках, дрожали так, словно считали невидимые четки. Этот второй Адиль поднял голову и посмотрел прямо на настоящего Адиля. Взгляд его не выражал ни страха, ни удивления.

Юсуф отшатнулся. Фарид почувствовал, как задрожали колени. Но визирь, вместо того чтобы отвернуться, шагнул к шару.

- Спроси, - тихо сказал он самому себе. - Ради этого я и жил.

Он положил обе ладони на серебряный обод. Комната сразу потемнела, хотя луч из купола не погас. Фариду показалось, что тень от шара стала больше самого шара и легла на стены. Старший Адиль в стекле шевельнул губами. Сначала никто ничего не услышал. Потом звук пришел, но пришел не через уши: каждый уловил его так, словно вспомнил давно забытое слово.

- Не ищи последней комнаты, - сказал голос. - Она всегда уже занята.

Визирь побледнел.

- Кем?

Ответа не было. Вместо него изображение в шаре изменилось. Библиотека исчезла; на ее месте возник двор с высохшим кипарисом и колодцем. У колодца стоял мальчик лет десяти в дорогом халате. Он держал деревянный меч и смотрел в темную воду. Адиль судорожно вдохнул. Мальчик повернулся, и в его лице уже ясно читались черты визиря.

- Мой брат, - прошептал Адиль. - Он утонул до моего рождения.

Тогда мальчик поднял глаза от колодца и произнес:

- Нет. Это ты не родился вовремя.

Юсуф вскрикнул и уронил медный подсвечник. Звон разнесся по комнате, но шар не отозвался эхом. Напротив, тишина вокруг него стала такой полной, будто все звуки мира были лишь грубой привычкой, а подлинная природа вещей - безгласна.

Фарид вспомнил старика из соляных ущелий: "Совершенство гостеприимно для чужого". Он хотел схватить шар и опрокинуть его со подставки, но визирь уже опередил его. Он наклонился ближе, почти коснувшись стекла лбом.

- Покажи мне истину, - сказал он.

Шар помутнел. Потом внутри медленно проступило лицо - не визиря, не мальчика у колодца и не какого-либо джинна из базарных сказок. Это было лицо, составленное из чужих лиц: слишком старое, чтобы принадлежать живому, и слишком внимательное, чтобы принадлежать мертвому. Глаза его были открыты так широко, словно веки у него отняли вместе со сном.

Фарид понял смысл сна в тот же миг, когда Юсуф, не выдержав, шагнул вперед. Мальчик хотел оттащить визиря, но зацепил локтем подставку. Серебряное кольцо качнулось. Шар, столь совершенный и легкий в руках мастера, теперь вдруг оказался неподъемно тяжел, словно внутри него налился свинцом целый колодец ночи. Он не упал; лишь чуть повернулся на ободе. Этого оказалось достаточно.

Тонкий звук прошел по комнате.

На стекле появилась трещина.

Она была почти невидима, тоньше волоса, но луч из купола тотчас нашел ее, и трещина вспыхнула, как молния над пустыней, увиденная с огромного расстояния. Юсуф потом клялся, что в эту секунду из шара вышел дымок и исчез в складках ковра. Визирь утверждал бы, вероятно, иное, если бы после этого мог что-нибудь утверждать. Сам Фарид не увидел ничего выходящего. Зато он ясно увидел, что внутри осталось.

Там, за стеклом, уже была не библиотека и не двор. Там была эта же комната - но чуть более поздняя. В ней Фарид стоял один. На полу лежал Юсуф. У мраморного стола никого не было. А в шар, установленный на подставке, смотрел сам Фарид, только гораздо старше, с седой бородой и ожогом на левой щеке.

Старик из сна поднял руку и постучал изнутри.

Фарид закричал. Это был единственный раз в его взрослой жизни, когда он закричал по-настоящему. Визирь, не оборачиваясь, медленно осел на колени. Юсуф схватил учителя за рукав. Вместе они оттащили Адиля от стола. Глаза визиря были открыты, но смотрели не на них. На губах его дрожало слово, которое он не мог выговорить. Через минуту он умер или, если верить городским суфиям, ушел туда, где слова уже не нужны. Для Фарида разницы не было.

Шар завернули в ковер. Серебряную подставку Юсуф хотел расплавить, но металл не брал ни молот, ни огонь. Тогда Фарид отвез оба предмета за город, к старому караван-сараю, который давно занесло песком. Там, в полузасыпанном подвале, где когда-то хранили индиго, он оставил их в нише и замуровал вход. Об этом знали только он и Юсуф. Они поклялись больше никогда не произносить имени визиря рядом с зеркалом, водой и спящими детьми - не потому, что так полагается в сказках, а потому, что после той ночи любая нелепая предосторожность казалась разумнее смелости.

Через сорок дней Юсуф ослеп на один глаз. Лекари говорили о дыме из печи; астрологи - о злой планете; сам Юсуф, уже став взрослым, говорил только, что иногда видит тем глазом лучше, чем здоровым. Когда его спрашивали, что именно он видит, он усмехался и отвечал: "То, что приходит на мгновение раньше света". Вскоре он ушел из мастерской, странствовал, потом будто бы поселился среди дервишей в Кумисе и там научился вспоминать свое детство по порядку.

Что до Фарида, то он больше не делал совершенных вещей. На каждом сосуде, на каждой чаше, на каждом флаконе он оставлял едва заметный изъян: маленький пузырек, шероховатость, не совсем ровное горлышко. Богатые заказчики сперва жаловались, потом стали ценить эту особенность, находя в ней особый почерк мастера. Фарид, слыша это, отворачивался.

Шли годы. Однажды он обжег левую щеку, когда в печи внезапно треснул уголь и выбросил язык пламени. Шрам оказался именно там, где он видел его во сне. С этого дня Фарид перестал надеяться, что сон был лишь предупреждением.

Ему часто хотелось уехать из Нишапура, бросить мастерскую и затеряться в городах, где его имени никто не знает. Но всякий раз его удерживала простая мысль: если изображение в шаре было будущим, то бегство уже было в него включено; а если нет - зачем же тогда убегать от того, что и так идет внутри тебя? Поэтому он остался.

В старости он стал ходить по утрам туда, где когда-то был замурованный подвал караван-сарая. Песок давно переменил очертания, стены осели, и невозможно было сказать наверняка, где именно находится ниша. Иногда Фарид стоял там до полудня, прислушиваясь к собственному терпению. Ему казалось, что в мире, быть может, существуют предметы, которые не открывают тайну и не прячут ее, а просто смотрят на человека до тех пор, пока он сам не становится для себя тайной.

Я узнал эту историю от переписчика Абд ар-Рахмана, который утверждал, что слышал ее от слепого стекольщика в хаммаме Мерва. Он клялся, что видел также и сам шар: уже без подставки, с едва заметной трещиной, хранящий в глубине нечто похожее на далекую комнату. Я не знаю, солгал ли он. Но знаю другое: в некоторых домах Хорасана до сих пор избегают держать безупречно гладкое стекло, а мастера нарочно оставляют в хрустале изъян, который ученик принимает за промах, а учитель - за милость. И если это суеверие нелепо, то не более нелепо, чем страх, который я испытал, когда однажды вечером, читая старую рукопись при наклоненном зеркале, заметил в нем не свое усталое лицо, а внимание, с которым кто-то ждал, пока я подниму глаза.