# Виноградарь

Виктор Николаевич Нечипуренко

Меня привели в эту долину болезнь и случайность. Врач сказал - воздух. Воздух, солнце, тишина. Фтизиатры всегда посылают своих пациентов туда, где ничего не происходит, словно здоровье - это просто отсутствие событий. Я согласился. Что ещё оставалось? В двадцать семь лет я уже исчерпал собственную жизнь и начал занимать её в долг у медицины.

Дом стоял на склоне, среди виноградников, которые давно одичали. Хозяин встретил меня у калитки - пожилой человек. Его звали Георг Хайсман, и он сказал, что в его семье всегда были виноделы. Сказал это без гордости, просто так.

- Здесь тихо, - сказал он. - Вам будет хорошо.

Первые дни я только спал. Сон приходил неожиданно. Просыпался я в комнате, где стены были покрыты старыми фотографиями. Все лица - одинаковые. Удлинённые, узкие, с высокими скулами и слишком светлыми глазами. Поколения Хайсманов смотрели на меня с холодным любопытством, словно я был тем, кто должен был дать объяснения, а не они.

Во втором поколении лица начали меняться. Появилась некая размытость черт, словно художник потерял интерес к деталям. В третьем - черты огрубели, сделались неразборчивыми. А на последних фотографиях я увидел лица, в которых осталось что-то детское, незавершённое, несмотря на возраст людей на снимках.

Георг принёс мне обед на третий день. Он поставил поднос на стол у окна и остался стоять, глядя на виноградники.

- Вы смотрите на фотографии, - сказал он не вопрошая.

- Да. Извините, если это нескромно.

- Нескромно было бы не смотреть. Они для того и висят.

Он повернулся ко мне. В его лице была та же строгость, что и на ранних фотографиях, но теперь она казалась более чёткой.

- Моя семья больна, - сказал он, вздыхая. - Не в том смысле, как вы. По-другому. Наша болезнь - в крови. Она передаётся. Она усиливается. С каждым поколением что-то теряется.

Я молчал. Не знал, что сказать.

- Мой отец был последним, кто ещё мог поддерживать беседу, - продолжал Георг. - Но к концу жизни он уже не мог понять, зачем нужны слова. Он кричал, когда ему что-то требовалось. Кричал и показывал пальцем. Как ребёнок.

- Вырождение, - сказал я тихо.

- Да. Именно так врачи это называют. Вырождение. Словно мы виноград, который слишком долго растёт на одном месте и почва истощена.

Он подошёл ближе, и я увидел, что руки его дрожат.

- У меня есть дочь, - сказал он. - Ева. Вы увидите её. Она иногда приходит. Но я хочу, чтобы вы знали: не пытайтесь с ней говорить. Не пытайтесь её понять. Просто... не обращайте внимания.

Но как можно было не обратить внимания, когда я увидел её впервые?

Она появилась на террасе вечером, когда заходило солнце. Я сидел с книгой, но не читал - просто смотрел, как тени удлиняются. И вдруг она оказалась там, у балюстрады, совершенно неподвижная.

Высокая, тонкая, с русыми волосами. Лицо её было строгим, почти суровым, но в этой суровости была красота, от которой перехватывало дыхание. Она смотрела на заходящее солнце так, словно видела его впервые. Или прощалась с ним навсегда.

Я встал. Она обернулась. Наши взгляды встретились.

Её глаза были светлые, и в них была такая глубина, такое осознание, что я почувствовал головокружение. Это была такая концентрация, которую я никогда не встречал у других людей. Словно вся её жизнь собралась в одной точке.

- Добрый вечер, - сказал я.

Она не ответила. Просто смотрела. Потом медленно повернулась и ушла через сад, и я видел, как её фигура растворяется в сумерках, пока не стала просто ещё одной тенью среди виноградных лоз.

Той ночью я не спал. Лежал и думал о её лице, о том взгляде. О том, как она стояла - такая прямая, такая собранная, словно держала в себе что-то, что грозило взорваться, если она хоть на мгновение ослабит контроль.

Георг не упоминал о её визите за завтраком. Он говорил о погоде, о винограде, о том, что этот сорт когда-то был знаменит, но теперь его никто не культивирует. Я слушал вполуха, думая о Еве.

- Она придёт снова? - спросил я наконец.

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то похожее на жалость.

- Она приходит каждый день, - сказал он. - В одно и то же время. Это единственное, что у неё есть. Распорядок.

- Почему она не говорит?

- Она говорит. Но не с нами.

Я не понял тогда, что он имел в виду. Понял позже, когда услышал её голос впервые.

Это случилось в среду. Я проснулся рано, от пения. Голос был чистый, высокий, почти бестелесный. Она пела что-то старое, народное, на диалекте, который я едва понимал. Я подошёл к окну.

Ева стояла среди виноградников, лицом к восходящему солнцу. Она пела, подняв руки, и казалась фигурой с религиозной фрески - экстатичной, отрешённой, существующей в каком-то другом измерении.

Я вышел в сад. Подошёл ближе. Она не прекращала петь, но я видел, как напряглись её плечи. Она знала, что я здесь.

Песня закончилась. Наступила тишина, в которой слышалось только утреннее жужжание насекомых.

- Ева, - сказал я тихо. - Меня зовут Эрвин. Я... я хотел бы поговорить с вами.

Она повернулась. На её лице не было выражения. Совсем никакого. Словно она надела маску.

- Уходите, - сказала она. Голос был спокойным, но я слышал в нём усилие. - Пожалуйста, уходите отсюда. Из этого дома. Из этой долины.

- Почему?

- Потому что вы не знаете. Вы ничего не знаете.

Она прошла мимо меня, так близко, что я почувствовал запах её волос - аромат полевых трав. И в этот момент я понял, что влюблён в неё. Понял с такой ясностью, что это было похоже на удар.

Я стал искать встреч. Приходил в виноградники в разное время, надеясь застать её. Она избегала меня с методичностью, которая только усиливала моё желание. Иногда я видел её вдалеке, и она замирала, глядя на меня, пока я не делал шаг в её сторону. Тогда она исчезала.

Георг заметил моё состояние.

- Я предупреждал вас, - сказал он однажды вечером. - Не надо было.

- Что не надо было? Замечать её существование? Она живой человек!

- Она мой приговор, - сказал он тихо. - И свой собственный.

- Я не понимаю.

Он налил себе вина. Старого вина из погреба, которое, как он говорил, было сделано ещё его дедом. Выпил медленно, наслаждаясь, потом посмотрел на меня.

- Моя семья производила это вино триста лет, - начал он. - Каждое поколение передавало секрет следующему. Но с каждым поколением что-то менялось. Вино оставалось прежним, а люди - нет. Они становились проще. Грубее. Примитивнее. Мой прадед был образован, писал стихи. Мой дед едва умел читать. Мой отец к тридцати годам не мог связать трёх слов. А я... я последний, кто ещё способен рассказать эту историю.

- Но Ева...

- Ева - исключение. Или проклятие. Не знаю, как это назвать. Она родилась другой. Умной. Чувствительной. Способной понимать. Но в ней та же кровь. То же проклятие. Она знает это. И она приняла решение.

- Какое решение?

- Что род на ней закончится.

Я смотрел на него, не веря.

- Ей двадцать три года, - сказал Георг. - Она могла бы уйти отсюда. Жить где-то ещё. Найти кого-то. Но она не уйдёт. Она останется здесь и умрёт здесь, не оставив детей. Потому что знает, что передаст дальше.

- Это безумие.

- Нет. Это единственно разумное, что может сделать человек, зная то, что знает она.

Я не спал той ночью. Ходил по комнате, останавливался у окна, смотрел на виноградники в лунном свете. Думал о Еве, о её лице, о том, как она стояла с поднятыми руками, когда пела. О том решении, которое она приняла.

К утру я понял, что должен с ней поговорить. Должен попытаться убедить её, что она ошибается. Что жизнь сильнее любого проклятия.

Я нашёл её в старой винодельне, среди огромных дубовых бочек. Она стояла у окна, глядя на долину. Услышала мои шаги и обернулась.

- Я просила вас уйти, - сказала она.

- Я не могу.

- Почему?

- Потому что люблю вас.

Я произнёс это просто, без пафоса. Она смотрела на меня долго, и я видел, как что-то менялось в её лице. Словно она принимала решение.

- Идёмте со мной, - сказала она наконец.

Мы шли по винограднику молча. Солнце стояло в зените. Кузнечики стрекотали в траве. Мир был прост и ясен, но я чувствовал, что иду к чему-то страшному.

Она привела меня к небольшому каменному строению на краю владений. Внутри было прохладно и пахло плесенью. На полках стояли бутылки, покрытые пылью.

- Мой отец показывал вам семейные фотографии, - сказала Ева. - Но он не показал вам это.

Она взяла одну из бутылок и стёрла пыль. На этикетке был написан год - 1823 - и инициалы: L.H.

- Людвиг Хайсман, - сказала она. - Мой прапрапрадед. Он был гением. Создал сорт винограда, который давал невероятное вино. Такое, что люди приезжали сюда со всей Европы. Но у этого сорта была особенность. Он был нестабилен. Он менялся. И Людвиг решил стабилизировать его. Он скрещивал лозы из одной семьи. Снова и снова. Годами. Пока не получил идеальный виноград. Идеальное вино.

Она поставила бутылку обратно.

- Он применил тот же принцип к своей семье. Женился на двоюродной сестре. Их дети женились на двоюродных братьях и сёстрах. Всегда близкие браки. Чтобы сохранить чистоту линии. Чистоту крови. Он думал, что создаёт совершенство.

Я смотрел на неё, и в моей груди усиливалась боль.

- С каждым поколением что-то исчезало, - продолжала она. - Что-то человеческое. Способность к сложным чувствам. К абстрактному мышлению. К состраданию. Мой прадед уже был похож больше на животное, чем на человека. Мой дед не мог говорить. Мой отец - исключение. Генетическая аномалия рода. Он нормален. Поэтому может рассказать эту историю. Но я... я знаю, что во мне. Я чувствую это. Эту брутальность. Эту инстинктивную тягу к животному состоянию.

- Но вы же здесь, - сказал я. - Вы говорите со мной. Думаете. Чувствуете.

- Сейчас да. Но не знаю, как долго это продлится. Иногда, когда я просыпаюсь, проходит несколько минут, прежде чем я вспоминаю, кто я. Иногда я стою перед зеркалом и не узнаю лица. А иногда... иногда я хочу просто кричать. Без причины. Просто кричать и рычать, пока не останется сил.

Её голос дрожал. Я шагнул к ней, но она подняла руку.

- Нет. Не подходите. Я не могу... я не должна.

- Почему?

- Потому что если я позволю себе любить вас, я захочу остаться. Захочу жить. Захочу детей. И тогда это продолжится. Проклятие продолжится. И мои дети будут хуже, чем я. А их дети - хуже, чем они. До тех пор, пока не останется ничего. Только животные тела без человеческой души.

Она закрыла лицо руками.

- Вы должны уйти, - прошептала она. - Должны уехать отсюда. Потому что я недостаточно сильна. Если вы останетесь, я сломаюсь. Я позволю себе поверить, что всё может быть иначе. А это ложь. Я знаю. Я видела.

Я взял её руки. Они были холодными, несмотря на жару дня.

- Ева, - сказал я. - Посмотрите на меня.

Она подняла глаза. В них были слёзы, но она не плакала.

- Я болен, - сказал я. - Меня прислали сюда умирать. Медленно, но умирать. У меня нет будущего. У меня есть только сейчас. И если всё, что я могу получить от этого "сейчас", - это несколько месяцев рядом с вами, то это больше, чем я ожидал от жизни.

- Вы не понимаете...

- Понимаю. Вы боитесь передать проклятие. Но у нас не будет детей. Я не проживу достаточно долго. Так какая разница? Почему мы не можем просто быть вместе, пока можем?

Она молчала. Я видел борьбу в её лице.

- Я приняла обет, - сказала она наконец. - Обет, что останусь одна. Что не подпущу никого близко. Что не дам проклятию продолжиться.

- Обеты можно нарушать.

- Не такие.

Она освободила руки.

- Уходите, - сказала она. - Сегодня же. Я попрошу отца найти вам другое место. Где-нибудь подальше. Уходите, пока я не передумала.

Я ушёл. Что ещё мне оставалось?

Георг нашёл мне комнату в городе, в двух часах отсюда. Место было хуже - душно, шумно, без виноградников и без тишины. Но я остался. Что ещё мне оставалось?

Болезнь прогрессировала. К осени я уже не мог подниматься по лестнице без остановок. К зиме начались кровотечения. Врач качал головой и прописывал морфий.

Весной пришло письмо. От Георга. Он писал, что Ева умерла. Тихо, во сне. Её нашли утром в винограднике, среди цветущих лоз. На лице её была улыбка.

Он писал, что похоронят её на семейном кладбище, на холме над долиной. И что я могу приехать, если захочу.

Я приехал, теряя последние силы. Георг встретил меня у ворот. Он постарел лет на десять за эти месяцы.

- Она оставила вам это, - сказал он и протянул мне конверт.

Внутри был лист бумаги, исписанный её ровным почерком.

"Эрвин,

Я хотела, чтобы вы знали: те несколько недель, когда вы были здесь, были единственными в моей жизни, когда я чувствовала себя живой. По-настоящему живой. Не просто существующей. Живой.

Я не сожалею о своём решении. Но я благодарна вам за то, что вы заставили меня усомниться. За то, что показали мне, какой могла бы быть жизнь, если бы всё было иначе.

Мой отец скажет вам, что я умерла во сне. Это неправда. Я выбрала этот день. Выбрала это место. Выбрала уйти, пока ещё могу делать выбор.

Не грустите обо мне. Я сделала то, что должна была сделать. Род закончился. Проклятие не продолжится.

Но знайте: я любила вас. Люблю. Буду любить, где бы я ни была.

Ева".

Я стоял на холме, глядя на свежую могилу. Ветер шевелил виноградные лозы. Где-то вдали пел жаворонок.

Георг стоял рядом, молча.

Мы постояли ещё немного, потом он положил руку мне на плечо.

- Идёмте, - сказал он. - Я открою бутылку того самого вина. Того, с 1823 года. Мы выпьем за упокоение её души, за её обет.

Мы спустились в погреб. Он открыл бутылку, и мы выпили молча, из старых стаканов, в сумраке, пахнущем землёй.

Вино было необыкновенным.

- Это последняя бутылка, - сказал Георг. - После неё не останется ничего. Только виноградники. Только земля.

- И это хорошо?

Он посмотрел на меня своими усталыми глазами.

- Да, - сказал он. - Это хорошо. Всему своё время. Всему свой конец. Я уехал на следующий день. Мне оставалось жить совсем немного.