# Дни, когда река была океаном

Андрей Николаевич Нестеров

Дни, когда река была океаном: Предыстория Тома Блэнкеншипа


Он родился в тени, в трещине между мирами. Ганнибал, штат Миссури, росший на волне хлопкового бума, делился на две части: мир белых домиков с палисадниками и мир задворок, доков, салунов и лачуг у реки. Дом Блэнкеншипов, если его можно было так назвать, был самой распоследней лачугой.


Его отец, Эйб Блэнкеншип, был не столько человеком, сколько притчей во языцех. Бродяга, пьяница, живущий в полуразвалившейся лачуге на окраине города, которого все боялись и презирали. Для Тома он был просто источником страха и голода. Мать давно стерлась в памяти - слабое существо, сгинувшее от чахотки и побоев. Выживание стало для Тома первой и главной наукой. Он научился ловить рыбу руками, воровать пироги с подоконников, спать в пустых бочках из-под сахара, когда дома было холоднее и опаснее, чем на улице.


Он был свободен. Это была жестокая, голодная, суровая свобода дикого зверька. Он не ходил в школу, не ходил в церковь, не знал часов. Его время определялось солнцем над рекой и пустотой в желудке. Его законами были сила, хитрость и вечное, настороженное наблюдение за миром "приличных" людей, которые смотрели на него сверху вниз - иногда с жалостью, чаще с отвращением.


А потом появился Сэм.


Сэмюэль Клеменс был из другого мира. Его отец был судьей, дом - полной чашей, хоть и небогатой. Но Сэма, этого тощего мальчишку с горящими глазами, манила не та свобода, что дарована положением, а та, что завоевана вопреки всему. Он смотрел на Тома Блэнкеншипа не как на отброс общества, а как на героя. Том был живым воплощением всех его мечт о приключениях. Он был настоящим.


Их дружба родилась на песке отмели у острова Джексона. Сэм, с его бесконечными фантазиями о пиратах и разбойниках, строил воздушные замки. Том, молчаливый и практичный, знал, где водятся самые жирные раки, как перевязать рану подорожником и какая ветка ивы лучше всего подходит для рогатки. Он был ветром для сказочных парусов Сэма. Он был проводником в реальный, неприукрашенный мир за границами города, который Сэм жаждал познать, но до конца так и не осмеливался в него нырнуть с головой.


Однажды зимой, когда Том замерзал в своей бочке, Сэм притащил украденное одеяло. "Ты мне нужен живым, - сказал он, не смущаясь сентиментальностью. - Без тебя скучно". Для Тома, чья жизнь была обменом: услуга за услугу, удар за удар, это была первая необъяснимая доброта, не требовавшая расплаты. Он не сказал спасибо. Но запомнил навсегда.


С годами пропасть между их мирами стала шире. Сэм уехал из города, стал подмастерьем наборщика, потом лоцманом на Миссисипи. Том остался. Он превратился из босоногого мальчишки в угрюмого молодого мужчину, перебивавшегося случайными заработками на доках. Он видел, как хлопок делал одних богачами, а других - инструментом в их руках. Он слышал разговоры о рабах, Союзе, правах штатов. Эти слова были для него пустым звуком, игрой чужих амбиций. У него не было рабов, не было земли, не было интереса в этой игре. Его мир ограничивался рекой и необходимостью прожить еще один день.


Но когда в 1861 году грянула война и Миссури раскололся, выбор, которого для Тома не существовало, был сделан за него. Весь Ганнибал, все его прошлое, пусть и нищее, облачилось во все серое. Знакомые лица, соседи, даже те, кто когда-то гнал его со своего крыльца, записывались в ополчение Конфедерации. Идти против них значило бы стать изгоем среди изгоев, предателем в глазах единственного подобия "своих", что у него было. Армия же давала не иллюзорную свободу, а вполне конкретные вещи: паек, пару сапог, чувство принадлежности к чему-то большему, пусть и обреченному. И главное - она уводила прочь от призрака отца и беспросветной бедности.


Он записался не за идею, а за доллар в день, за мундир и за то, чтобы течение истории унесло его подальше от берегов детства. Его природная сноровка и трезвый, лишенный иллюзий ум быстро сделали его унтер-офицером. Жестяная звезда сержанта легла на его грудь - первый в жизни знак отличия, первое официальное признание. Горькая ирония: чтобы обрести хоть какой-то статус, ему пришлось надеть форму той самой системы, которая всегда его отвергала.

Он унес с собой на войну лишь несколько вещей: умение выживать, стоическое безразличие к ударам судьбы и память о долгих летних днях, когда он и мальчик по имени Сэм были королями песчаной отмели, а жестяная банка, найденная в земле, могла быть сундуком с золотом Кортеса. Он не знал, что его друг Сэм, ставший Марком Твеном, однажды превратит эту самую банку, эту самую свободу и этого самого босоногого философа в бессмертную историю, которая переживет и войну, и мундиры, и само время.