# Девушка с фермы Гринвуд

Андрей Николаевич Нестеров

Девушка с фермы Гринвуд


Ему было двадцать, и мир казался тогда не такой уж надежной штукой. Он уже не мальчишка, но ещё и не огрубевшей душой мужчина, и в груди, под рёбрами, иногда щемило от чего-то сладкого и безымянного и непонятного. Этим "чем-то" стала Мэри Гринвуд.


Они познакомились весной, когда Том нанялся помогать на соседней с Гринвудами ферме - ставить новый забор. Мэри принесла рабочим кувшин холодного лимонада. Ей было семнадцать. Не ослепительная красавица, а такая... светлая, тонкая, изящная дикая роза. Соломенные волосы, собранные в небрежный узел, веснушки на носу, и глаза - зелёные, как первый лист на иве после дождя. Она посмотрела на Тома, загорелого, с блестящими на солнце мускулами, и не опустила взгляд, как положено скромной девушке. А улыбнулась. И в этой улыбке не было ни напускной жалости, ни высокомерия.


С тех пор он находил причины появляться у Гринвудов. Чинить то, что не ломалось. Спрашивать совета, в котором не нуждался. Они разговаривали у колодца. Она расспрашивала о реке, о его путешествиях на плоту, и слушала, разинув рот, будто он был Колумбом, а не безродным грузчиком. Он же слушал её тихие истории о книгах, которые она тайком читала (мать считала, что девушке хватит и Библии), о её мечте увидеть океан.


- Он, наверное, как Миссисипи, только... бесконечный, - говорила она, и в её глазах плескалась эта самая бесконечность.


Том был реалистом. Он знал пропасть между ними. Он - сын пьяницы Блэнкеншипа, живущий в лачуге и без денег. Она - дочь уважаемой, хоть и небогатой, фермерской семьи. Но весна и молодость размывали границы. Они стали встречаться тайком. На старой мельнице, за церковным кладбищем, в лощине у ручья. Его мир, прежде чёрно-белый и суровый, наполнился красками: золотом её волос на закате, изумрудом её глаз в тени дуба, алой лентой, которую она потеряла и он хранил под рубахой.


Он даже начал строить планы. Мечтал скопить денег, уехать с ней на Запад, в Небраску, начать с нуля. Ему уже мерещилась своя земля, свой дом, и она на крыльце... Он был наивен. Он думал, что их чувство - крепость.


Проломила брешь в этой крепости миссис Гринвуд. Худая, как щепка, женщина с лицом, навеки застывшим в выражении кислого неодобрения. Она выследила их.


Разговор был коротким и жестоким. Она не кричала. Говорила тихо, ледяным голосом.


- Ты, молодой человек, - даже не взглянула на него, обращаясь к воздуху над его головой, - не имеешь ничего. Даже доброго имени. Моя дочь не будет питаться надеждами и дышать речным туманом. Она не станет женой нищего.


Мэри плакала, умоляла. Но миссис Гринвуд была непреклонна. А потом подключился отец - уставший, забитый жизнью человек, который боялся жены больше, чем Бога.


- Он хороший парень, Марта, - пробормотал он.


- Хороший парень не прокормит семью! - отрезала жена. - А Джексон МакКриди - прокормит.


Джексон МакКриди. Богатый вдовец, хозяин самой большой фермы в округе. Лет сорока пяти, с руками, как ветчина, и взглядом, оценивающим всё, включая женщин, с точки зрения стоимости и полезности.


Их положение стало невыносимым. Слёзы Мэри сменились молчаливым отчаянием, а потом - покорностью. Её запирали дома. Отправляли к тётке в другой город. Ей твердили о долге, о безопасности, о том, что "любовь - это для дешёвых романов, а жизнь - это счёт в банке и полный погреб".


Последняя их встреча состоялась в августе, в канун её свадьбы. Она сбежала из дома. Они сидели на их старом месте у ручья. Она была в своём лучшем платье - том самом, в котором должна была завтра идти к алтарю.


- Я не могу, Том, - шептала она, и слёзы капали на ткань, оставляя тёмные пятна. - Мать... она говорит, что умрёт от позора. Отец не выдержит скандала. Они мои родители.


- А мы? - спросил он глухо. - Мы что?


- Мы были мечтой, - она посмотрела на него, и в её взгляде была бесконечная рассудительность двадцатилетней женщины. - А мечтами не живут. Ими только... греют душу, когда холодно.


Он хотел сказать, что увезёт её сейчас же, что они сядут на первый же пароход и умчатся. Но слова застряли в горле. Он видел её испуг, её сломленный дух. И видел свою пустую ладонь. Что он мог ей предложить? Борьбу с целым миром? Он знал цену такой борьбе - это голод, холод, презрение. А против этого у него не было оружия, кроме собственного упрямства. Но сломать её размеренную жизнь силой своей любви... это оказалось похоже на убийство.


Он не стал её останавливать. Это была его тихая капитуляция. Самая горькая из всех.


- Просто скажи, что ты меня простишь, - попросила она.

- Не за что прощать, - ответил он. - Ты не виновата. И я... я тоже.


Он подарил ей на прощание одну-единственную вещь - гладкий речной камень, цвета мёда, который она как-то назвала красивым. Безделушку. Всё, что он мог позволить себе дать.


На следующий день он не пошёл на свадьбу. Он ушёл на реку и нанялся на пароход, уходящий в Новый Орлеан. Стоя на палубе, он смотрел, как исчезают знакомые берега, и думал, что оставляет здесь не только девушку, а какую-то последнюю, хрупкую надежду - того, кто ещё мог верить, что для него возможно счастье обычного человека.


Он встретил её один раз, годы спустя, уже накануне войны. Она ехала в крытом экипаже по главной улице Ганнибала. Рядом сидел грузный МакКриди. Она выглядела... ухоженной. Дорогое платье, шляпка с перьями. Но её глаза, те самые зелёные глаза, скользнули по его фигуре в поношенной одежде, и в них не было ни света, ни тепла. Было пустое, вежливое отчуждение. Женщина, которая когда-то мечтала об океане, теперь и ручья-то не переступила бы без позволения мужа.

Том тогда понял окончательно: они оба погибли в тот августовский день у ручья. Просто он продолжал ходить и дышать, а она - существовать в золотой клетке, заботливо построенной матерью. И жестокий парадокс был в том, что её мать, возможно, была права - Мэри не знала нужды. Она знала другую бедность - бедность души, где навсегда пересох ручей и куда никогда не доносился шум большой реки. А Том унёс с собой шум той реки, её свободу и её вечное, неумолимое движение, но навсегда потерял тот тихий, зелёный берег, где могло бы быть его счастье.