# Перед бурей

Андрей Николаевич Нестеров

Перед бурей


Год до войны: 1860-й, Миссури


В тот последний год мира, когда страна трещала по швам от криков и споров, Том Блэнкеншип жил в тишине своего одиночества. Ему было под тридцать, но жизнь на улице и тяжёлый труд на доках состарили его раньше времени. Он уже не был тем ловким мальчишкой с отмели - его движения стали тяжелее, взгляд - прищуренным и оценивающим.


Весна 1860. Река.

Он нашёл работу на пароходе "Белый лебедь", ходившем между Сент-Луисом и Новым Орлеаном. Не лоцманом, конечно - эта золотая эпоха Сэма Клеменса уже клонилась к закату. Том был грузчиком. Его дни были заполнены тяжёлым графиком: бесконечные кипы хлопка, ящики с патокой, бочки с солониной. Мускулы болели, спина ныла, но здесь, на воде, он чувствовал себя ближе к той старой свободе, чем где-либо ещё. По ночам, куря самокрутку на нижней палубе, он слушал разговоры.

- В Каролине уже чуть ли не стреляют! - горячился пассажир в дорогом сюртуке.

- Наш штат не пойдёт за этими хлопковыми хвастунами, - отвечал другой.

Том молчал. Его Миссури - это не политика, а мутная вода за бортом, скрип снастей, запах грязи и рыбы. Он чувствовал, как страну раскачивает, как баржу на волне, но это ещё не было его заботой.


Лето 1860. Возвращение в Ганнибал.

Контракт на пароходе закончился. Том вернулся в Ганнибал с деньгами в кармане - немного, но достаточно, чтобы снять угол у вдовы Моррисон за бакалейной лавкой. Город был неузнаваем. Не потому что изменились улицы, а потому что изменился воздух. Он был густым, как перед грозой.

На улице он столкнулся с Джимом МакДугалом, сыном хозяина лесопилки, с которым когда-то в детстве подрался за яблоко. Джим, теперь упитанный молодой человек с намечающимися бакенбардами, похлопал его по плечу с непривычной фамильярностью.

- Блэнкеншип! Смотри, если что... мы тут формируем ополчение. Патриоты нужны. Такие крепкие ребята, как ты.

- Против кого? - мрачно спросил Том.

- Как против кого? Против тех, кто хочет наш образ жизни разрушить! Рабов освобождать! - Джим говорил громко, оглядываясь на одобрение прохожих.

У Тома не было рабов. Его "образ жизни" - это дыра в сапоге и пустой желудок по утрам. Он промычал что-то невнятное и пошёл прочь. "Патриот". Слово казалось ему таким же чужим, как "миллионер" или "конгрессмен".


Осень 1860. Работа и призрак.

Он устроился на ферму старика Карсона за городом. Там была тяжёлая, но простая работа - рубить лес, чинить заборы. Карсон, сухопарый, молчаливый старик, не лез с разговорами о политике. Однажды вечером, угощая Тома сидром, он сказал, глядя в огонь:

- Мой дед воевал за Вашингтона. За то, чтобы не было королей. А теперь... теперь, слышишь, сами хотим себе королей поставить. Из плантаторов этих.

- Вы за Юг? - спросил Том.

- Я за свою землю, - отрезал старик. - Но даже земля не станет молчать, если её кровью поливать.

В ту же осень Том случайно увидел своего отца. Эйб Блэнкеншип, теперь совсем дряхлый, лысый, беззубый и ещё более злобный, сидел у салуна "У Камня", выклянчивая выпивку. Их взгляды встретились. В мутных глазах старика не было ни совести, ни стыда. Только немой укор всем у кого водилась монета. Том развернулся и ушёл. Этот человек был для него не отцом, а напоминанием - трясиной, из которого он выбрался. Война, о которой все говорили, начинала казаться ему ещё одним способом сбежать. Сбежать раз и навсегда.


Зима 1860-1861. Выбор, которого не было.

После выборов Линкольна гром грянул. Южная Каролина вышла из Союза. В Ганнибале теперь только и разговоров было.

На почте Том получил письмо. Конверт был из Невады. От Сэма.

Письмо было коротким. Сэм писал о серебряных рудниках, о пустыне, о работе в газете. "А помнишь наш остров, Том? - было в конце. - Иногда мне кажется, что вся моя жизнь - это попытка доплыть до того самого Нового Орлеана, о котором мы тогда мечтали. Надеюсь, ты всё ещё где-то там, на реке. Она, кажется, единственное, что не лжёт".

Том долго держал листок в руках. Он хотел написать в ответ: "Нет, Сэм, я не на реке. Я на земле, и эта земля вот-вот загорится под ногами". Но он не написал. Не из-за лени. Из-за стыда. Как описать свою жизнь тому, кто плывёт к своему Новому Орлеану, через тернии к звёздам?

В декабре, когда мороз сковал Миссисипи, в городе прошёл митинг. Говорили о чести, о долге перед штатом, о северной тирании. Том стоял сзади, прислонившись к стене кузницы. Он видел знакомые лица - сыновья лавочников, фермеры, Джим МакДугал. Все они горели идеей, которой у него не было. Но они были здесь. Они были его окружением, пусть и не принимавшим его. А те, за кого ему предлагали воевать - аболиционисты с Севера, - были призраками. Он никогда не видел их и не понимал.

Когда оратор крикнул: "Кто с нами?", лес рук взметнулся в воздух. Том не поднял свою. Но когда по кругу пошли записывать добровольцев в "Ганнибальскую гвардию", он не ушёл. Он остался. А когда до него дошла очередь, он просто кивнул на вопрос писаря.

- Имя?

- Том. Томас Блэнкеншип.

Не из патриотизма. Не из ненависти. А потому что течение стало слишком сильным. Потому что у него не было своего острова, куда можно было бы причалить. Война казалась ему просто ещё одной рекой - бурной, опасной, но ведущей отсюда. От нищеты, от призрака отца, от выбора между чужими правдами.

Ему выдали аванс - несколько серебряных долларов. Он потратил их на крепкие сапоги и тёплую шинель. Впервые в жизни у него была новая, не поношенная одежда, купленная на его деньги.

В последнюю ночь перед отбытием роты на сборный пункт он вышел на берег Миссисипи. Река спала подо льдом, молчаливая и мощная. Он думал о письме Сэма. О пиратском бриге с прогнившим дном. О том, что все они - и он, и Сэм, и весь этот сумасшедший, кричащий народ - плывут куда-то, думая, что управляют своими лодками. Но река, подумал он, глядя на тёмный лёд, всегда знает, куда их вынесет. Он развернулся и пошёл прочь от воды, к кострам лагеря ополченцев, к своему новому, серому мундиру, к жестяной звезде, которая ждала его в недалёком будущем. Год мира кончился.