# Внешность Тома Блэнкеншипа

Андрей Николаевич Нестеров

Внешность Тома Блэнкеншипа в 30 лет (1862 год, под Шайло)


Если бы его поставили в солдатский строй, он не привлёк бы внимания - невысокий, коренастый. Но при ближайшем рассмотрении в нём читалась история, высеченная не временем, а нуждой и трудом.


Лицо. Ему можно было дать и все сорок. Лицо было выжжено солнцем и выветрено речными сквозняками до цвета старой кожи. Черты - не грубые, но словно стёсанные, без мягких округлостей: чётко очерченные скулы, твёрдый подбородок с неглубокой вертикальной ложбинкой. На лбу, над переносицей, залегли две глубокие складки - не от задумчивости, а от привычки постоянно щуриться, всматриваясь либо в солёную даль реки, либо в пыльную дорогу перед марширующей колонной. Углы губ опущены вниз, образуя скобки, но это не выражение злобы, а отпечаток привычного молчаливого сосредоточения и той внутренней настороженности, что никогда не покидает зверя в лесу.


Волосы. Тёмно-русые, почти каштановые, с проседью у висков - слишком ранней для его лет. Они были коротко, почти под машинку, острижены армейским цирюльником, открывая некрасивые, оттопыренные уши. Если бы он отпустил их, они, вероятно, вились бы непослушными, жёсткими прядями.


Глаза. Самый примечательный элемент. Серые, цвета оловянного неба перед дождём. В них не было ни намёка на мечтательность или романтику. Это были глаза наблюдателя: внимательные, быстрые, мгновенно фиксирующие детали - колебание травинки, тень на земле, выражение лица собеседника. В них читался холодный, несуетливый ум и та глубокая усталость, что копилась с детства. Но если в них и вспыхивал огонёк, то лишь на мгновение - от едкой иронии или вспышки старой, почти забытой памяти.


Тело. Оно не было атлетическим в современном понимании. Это была функциональная, рабочая сила. Широкие, чуть ссутуленные плечи, привыкшие нести тяжесть - то ли тюка с хлопком, то ли ранца с амуницией. Руки - не длинные, но с мощными, жилистыми кистями и толстыми пальцами, покрытыми сетью мелких шрамов, мозолями от топора и верёвки, врезавшимися в кожу границами грязи, которую не отмыть. Движения были экономными, лишёнными суеты, будто каждое усилие он рассчитывал заранее.


Осанка и жесты. Он не стоял по стойке смирно, даже на службе. В его позе всегда чувствовалась лёгкая расслабленность, готовность в любой момент сорваться с места или увернуться от удара. Говорил мало, и когда говорил, чаще смотрел куда-то в сторону от собеседника, будто следя за периферией. Жестикулировал редко, чаще выражая что-то коротким кивком, поворотом головы или просто молчаливым, долгим взглядом.


Одежда (в мирное время). Простая, грубая, заношенная до цвета земли: холщовая рубаха, заправленная в штаны из плотной ткани, подтянутые широким кожаным ремнём. На ногах - тяжёлые, стоптанные башмаки, которые он носил бы до последнего, пока подмётки не отвалятся. Никаких украшений, кроме, возможно, самодельного ножа в кожаном чехле за поясом.

Общее впечатление. Он напоминал не человека, а явление - камень, обточенный рекой, или старый пень, вросший в землю. В нём не было ни тени позёрства или желания понравиться. Он был целиком и полностью реальным - плотным, осязаемым, неотделимым от грязи, пота, тяжёлой работы и простых, суровых истин, которые он усвоил, чтобы выжить. В нём не было ничего от мальчишки с отмели, кроме, пожалуй, этих глаз, которые всё так же зорко и без иллюзий смотрели на мир, оценивая его стоимость и опасность. Это была внешность человека, который уже давно перестал ждать от жизни подарков и был готов принять от неё любой удар, не дрогнув.