# Ошибка бухгалтера Бергамоти

Андрей Николаевич Нестеров

Ошибка бухгалтера Бергамоти


Некий гражданин, по имени Игнатий Петрович Бергамоти, двадцать лет, шесть месяцев и четыре дня, если быть скрупулезным, занимал должность старшего бухгалтера в конторе "Главмука". Сидел он в кабинете, подобно пауку в центре паутины, сплетенной из ажурных колонок цифр, из витиеватых оборотов дебета и кредита. Под его тонким пальцем, желтым от карандаша, оживали и умирали целые состояния в муке, крупе и отрубях. Он был мраморно-спокоен, холоден и точен, как швейцарский хронометр. Сотрудники побаивались его беззвучной походки и взгляда, способного обнаружить ошибку в копейке на расстоянии трех комнат. Казалось, сама суть его была выточена из костяшек счёт.


И вот однажды весенним вечером, когда небо над Москвой изливалось каким-то неестественно нежным, акварельным сиреневым светом, с Бергамоти случилась диковинная вещь. Он засиделся над квартальным отчетом. В комнате пахло пылью, старыми бумагами и скукой. Вдруг его нос, двадцать лет вдыхавший лишь этот милый сердцу канцелярский дух, уловил нечто постороннее, волнующее, наглое. Это был запах. Простой, бесхитростный запах свежей земли и чего-то сладкого, пробивающийся с улицы через щель в раме.


Игнатий Петрович дернулся, будто его ударили током. Он подошел к окну, откинул тяжелую портьеру и выглянул. Прямо под его окнами, в давно некошеном палисаднике, забытом и заброшенном, как вавилонская библиотека, среди бурьяна и битого кирпича, диким, дерзким пожаром горел куст сирени. Сирень была обыкновенная, московская, чуть пыльная. Но лучи заката падали на нее так, что каждый махровый шарик соцветия превращался в маленькое фиолетовое солнце, полное невыразимой, бессмысленной и оттого ослепительной радости.


И тут в груди у бухгалтера Бергамоти что-то оборвалось. Нет, не оборвалось - расцвело. Внутри него, в тех самых темных кладовых, где двадцать лет покоились в образцовом порядке цифры и балансы, вдруг рухнули все стеллажи. И из-под обломков на свет, ошеломленный и ликующий, выползло нечто зеленое, живое, колючее и пьянящее. Это было воспоминание. Вернее, даже не воспоминание, а правда. Правда о том, что маленький Игнат, сын садовника из-под Тулы, обожал копаться в теплой, пахнущей дождем земле, а не в ледяных колонках цифр. Что его сердце замирало не от сведенного баланса, а от первого проклевывающегося ростка гиацинта. Что его истинной страстью была не арифметика, а алхимия пересадки, прививки и селекции.


Он стоял у окна, и по его неподвижному, как у истукана, лицу текли слезы. Это были слезы человека, внезапно осознавшего, что он двадцать лет шел не в ту сторону, что он носил не свой пиджак, ел не свою пищу, говорил не на своем языке. Римское право его жизни оказалось фолиантом, написанным чужим, невнятным почерком.


На следующее утро в конторе "Главмука" произошел переполох, сравнимый разве что с обнаружением недостачи в миллион рублей. Игнатий Петрович Бергамоти не вышел на работу. Вместо этого он, в старом драповом пальто и калошах, стоял на коленях в том самом палисаднике. Дрожащими, не привыкшими к такому обращению руками, он выпалывал бурьян вокруг сирени. Потом сходил на рынок, купил пакетик семян маттиолы, грабли и маленькую лейку.


Жизнь его перевернулась с головы на ноги. Теперь главным событием дня стал не отчет, а вечерний полив. Его манией стали розы. Он выписывал каталоги, вел тайную переписку с селекционерами из Крыма, а по ночам ему снились пионы величиной с голову младенца. В конторе его, разумеется, уволили, простив "чудачество" ввиду прежних заслуг.


Он жил бедно, в комнатенке, заваленной горшками с рассадой, но был бесконечно счастлив. Только иногда, глубокой ночью, его охватывала черная, гоголевская тоска. Он видел тогда не свой цветник, а длинную, как коридор в кошмаре, вереницу лет. Двадцать призраков в пиджаках, двадцать теней, склонившихся над чужими цифрами. И он, живой Бергамоти, кричал им: "Эй, вы! Вы не настоящие! Настоящий я - здесь, с землей под ногтями!" Но тени лишь беззвучно перелистывали гигантские гроссбухи.


Он опоздал. Он нашел свое место только к концу жизни. И виной тому, надо полагать, был тот самый нелепый и громоздкий социальный строй, эта гротескная машина, которая, скрипя и пыхтя, годами может штамповать из тонкого садовода - бухгалтера по муке. Машина, в которой человек подобен бильярдному шару: он может всю жизнь катиться по жесткому сукну в одном направлении, пока случайный, отчаянный борт не отправит его в единственно верную, но такую запоздалую лузу.

А сирень под его окном на следующую весну цвела так буйно и так прекрасно, будто хотела за двадцать лет молчания высказать все сразу. И пахла так сильно, что прохожие останавливались и качали головами, не в силах понять, откуда в этом скучном переулке берется такой благоуханный, такой явный признак иной, не канцелярской, а подлинной жизни.