# Техника безопасности для души

Андрей Николаевич Нестеров

Техника безопасности для души


Отдел кадров губернского Минздрава помещался в круглом здании, словно голова уездного лекаря после съезда земских врачей. Охранял вход Семён Питухов, мужчина с лицом, выражавшим хроническую готовность к апокалипсису местного значения.


Пошлость для Семёна была не отвлечённым понятием, а вполне осязаемой субстанцией. Она висела в воздухе тёплым, затхлым облаком, особенно густым близ дверей Минздрава, и состояла из испарений вчерашнего рассольника, разговоров о подагре и сплетен насчёт пятого замужества бухгалтерши Людмилы Семёновны.


Вот идёт он, например, утром, наслаждаясь в душе образом одинокой лиственницы в снегах. И натыкается на завскладом Аркадия Витальевича, от которого пахнет остывшим чаем и безнадёгой.


- Питухов! Живёшь? - вопросом огорошивает тот.

- Живём-с, - машинально отзывается Семён. - Книжки, знаете ли, читаю...

- Какие книжки! - оживляется Аркадий Витальевич. - Я вчера с зятем такую историю устроил - до сих пор в висках стучит! А наша Людка, между прочим, опять под венец собирается! Я ей говорю: "Людмила, народ-то уж совсем обалдеет, в пятый же раз!"


И попёрло. Семён стоит, а на него льётся, как из самоварного крана, поток жалоб на ревматизм, цены на хрен и глупость начальства. Чувствует он, как светлый образ лиственницы подтаивает, превращаясь в жалкую лужицу, на поверхности которой плавает одинокое канцелярское перо. И остаётся в памяти только твёрдое убеждение, что Людмила - дура, а жизнь - сплошная расстройство желудка.


Но не таков Питухов! Он разработал целую систему духовной самозащиты. Ментальный скафандр, так сказать.


Правило первое: Зрение. Смотреть на собеседника следует как бы сквозь мутное оконное стекло после оттепели. Лицо должно расплываться в неопределённое пятно. Безопасно.


Правило второе: Слух. Слова воспринимать не как связную речь, а как отдалённый гул ветра в трубе: "подагра...шеф-повар...инфляция...". Складывать их в предложения строжайше воспрещается. Опасно для душевного равновесия.


Правило третье и главное: Дыхание. Дышать исключительно носом, крошечными порциями, как будто нюхаешь уксус, на который села муха. И мысленно в это время переноситься, например, на вершину холодного Урала.


И - о чудо! Метод действует. Стоит, поддакивает: "Да-с... Как же... Ужастики...". А сам - парит. Неприкосновенен.


Аркадий Витальевич, облегчённый беседой, отбывает. Питухов же, вынырнув из разговора, совершает глубокое очистительное дыхание. Уцелел. Отряхивается, как кот, нечаянно зашедший в помещение для прививок.


Ибо завтра всё повторится. Пошлость неистребима. Она - как пыль на канцелярском столе: сколько ни вытирай, всё равно осядет. И если не соблюдать технику безопасности, ею пропитаешься насквозь. Начнёшь и сам считать скрепки и обсуждать Людмилу. А это для Семёна было равносильно духовной смерти.


Наступило завтра. И воздух в круглом фойе сгустился до состояния холодца. Питухов занял пост, мысленно проверив снаряжение: визуальный фильтр (запотевший), слуховой (на среднем режиме "жужжание мухи"), образ лиственницы (в резерве).


И тут его настигло. Не Аркадий Витальевич. Нет. Сам эпицентр миазмов - она, Людмила Семёновна, в ослепительно-розовом кардигане и с глазами, полными невысказанных драм пяти сезонов подряд. Плыла прямо на него.


- Семёнчик! Мужской совет нужен! - её голос пробил даже "режим мухи".


Критическая ситуация. Протоколы дают сбой.


Питухов попытался активировать Притупление зрения. Но розовый кардиган пылал, как предрассветная заря над свалкой. Пятно не получалось.


Отчаянно переключился на Отключение слуха. Но фразы были построены коварно, с подковыркой: "...и он говорит, что я его не ценю, вы понимаете? А как ценить того, кто сам себя не уважает? Вы же мужчина, а?"


Отдельные слова - "мужчина", "цените", "а?" - впивались в сознание, как занозы.


Оставалось последнее - Дыхание и образ. Он судорожно втянул носом воздух, призывая лиственницу.


И мозг, предательски отравленный вчерашними разговорами, выдал не снежную вершину, а... Людмилу Семёновну, гарцующую верхом на северном олене по тундре, усеянной вместо ягеля пустыми бланками больничных листов.


Питухов ахнул. Это была катастрофа. Прорыв обороны.


- Вы... об чём? - выдавил он, и его собственный голос показался ему пошлым и противным.


Этого было достаточно. Людмила Семёновна, учуяв слабину, ринулась в прорыв. На него обрушился шквал: про неверных женихов, злую судьбу, про сериал "Любовь в цветах и халатах", где героиню тоже бросили, и что это знак, а Аркадий Витальевич - скряга и завистник, который даже скрепки со стола ворует...


Скафандр треснул с тихим звуком лопнувшего мыльного пузыря. Питухов слушал. Он чувствовал, как его разум размягчается, пропитываясь этим липким сиропом чужих бед. Он уже был готов вставить: "А у нас в охране одна вахтёрша..."


Но взгляд его, блуждая в отчаянии, упал на стену. На стандартную памятку: "ПРИ ПЕРВЫХ СИМПТОМАХ ЗАБОЛЕВАНИЯ - К ВРАЧУ".


Озарение! Он заболел! Ему срочно нужна дезинфекция! Не медицинская, а метафизическая!


- Виноват! - перебил он её с неожиданной твёрдостью. - Срочно! На втором этаже! Горит!

- Сердце? - всплеснула руками Людмила Семёновна.

- Нет! Архив! Бумаги! - и он, не мешкая, зашагал прочь, не к лестнице, а к запасному выходу.


На улице холодный ветер ударил ему в лицо, как отрезвляющая пощёчина. Он дышал ртом, выдыхая заразу, смотрел на кривое дерево во дворе (решено было считать его лиственницей) и отряхивался, как мокрая курица.


Он выжил. Но трещина в броне осталась. Теперь он знал: нужна или прививка равнодушием, или усиленная изоляция.


Вернувшись, он увидел на столе циркуляр о курсах для охраны: "Эффективные коммуникации в конфликтных ситуациях".


Питухов медленно, с наслаждением, смял бумагу в тугой комок и метко швырнул в урну. Лучшей коммуникацией была непробиваемая тишина в душе и холодная сосна в воображении. Всё остальное - от лукавого, то есть от Аркадия Витальевича и, главным образом, от Людмилы Семёновны.


Он выпрямился, приняв вид человека, который ничего не слышит и видит лишь внутреннюю лиственницу. Бой был отбит. Но война, Семён чувствовал это всеми фибрами своей служебной тужурки, лишь откладывалась. Атаки будут повторяться. И, возможно, в ещё более абсурдной форме.


...Конец службы Семёна Питухова в круглом здании Минздрава был, как и всё в его жизни, лишён поэзии. Не увольнение, а сокращение штата. Не прощание, а получение расчётных листков в кабинете с тем же запахом пыли и безнадёги. Даже в последний день его осенила не волна ностальгии, а лишь тонкая брызга пошлости от Аркадия Витальевича: "Что, Питухов, на гражданку? Без скафандра-то теперь как?"


Питухов молча вышел, сняв в уме мысленный шлем. Гражданская жизнь оказалась страшнее. Пошлость была не локализована в фойе и коридорах. Она была повсюду: в магазинной очереди, в сквере на лавочке, в разговорах соседей за стеной. Его ментальный скафандр, рассчитанный на восьмичасовую смену, начал давать сбой под круглосуточным давлением. Он задыхался в этом тёплом, липком мирке. Даже образ лиственницы начал тускнеть, обрастая бытовыми подробностями: то на ветке мусорный пакет висел, то под деревом маячил призрак Аркадия Витальевича с пачкой канцелярских счетов.


Именно тогда пришла повестка. Не героическая, не судьбоносная. Обыкновенная, на бланке, точно таком же, как те, что он когда-то охранял от возгорания. "Явиться для уточнения данных". Казалось, сама вселенская пошлость, устав от его сопротивления, нашла более радикальный способ сломить его дух.


Но произошло обратное. Война, куда он в итоге попал, не была похожа ни на что из того, что он мог представить. Никакого пафоса, грохота оркестров или ясных контуров добра и зла. Это была та же бессмыслица, но доведённая до абсолютного, кристального абсурда.


Позиционная жизнь, или Новая рутина.


Его часть занимала позиции в покинутом совхозе с поэтичным названием "Рассвет". Рассвета здесь никто не видел, только вечные сумерки от дыма и низкого неба. Задача Питухова, как человека "с охранным опытом", свелась к тому, чтобы сидеть в темноте в подвале бывшего овощехранилища и слушать в наушники эфир. Не героическая разведка, а вылавливание из шипения и скрежета таких же обрывков бессмыслицы, как когда-то в коридорах Минздрава. "..."Верба" три... у нас опять каша пригорела... "Дубы" молчат...". Вместо Людмилы Семёновны - позывные "Максимка" или "Берёза". Вместо жалоб на начальство - ругань на задержку с макаронами по-флотски.


И здесь, в подвале, пропахшем сыростью и горелым пластиком, техника безопасности для души обрела новую, неожиданную силу. Его скафандр идеально подошёл для окопной жизни.


Правило первое: Зрение. Видеть не солдатскую доблесть или ужас, а размытые силуэты, тени, перемещения. Лиц товарищей стараться не различать - опасно для души. Видеть только пятна усталости под глазами и обветренные губы.


Правило второе: Слух. Не слушать смысл. Приказы - набор звуков. Взрывы - далёкий грохот, как шум стройки за стеной. Разговоры - тот же гул: "ротный... отбой... тушёнка...". Складывать в связные картины - смертельно.


Правило третье: Дыхание. Дышать ртом мелко, неглубоко, чтобы не ощущать запах гари, пыли и чего-то ещё, сладковатого и тяжёлого. И в это время думать о чём-то совершенно стороннем. Он вернулся к своей лиственнице. Теперь она стояла не на Урале, а прямо здесь, посреди "Рассвета", непробиваемая, холодная, покрытая инеем молчания.


Коллеги по подвалу - совсем молодые пацаны - сначала косились на него. Он был странный: молчаливый, не ругался, не жаловался, не рассказывал баек. Казалось, он просто физически отсутствовал, оставив здесь лишь свою оболочку в рваной шинели. Его прозвали "Призрак" или "Тихий". Он и был призраком - призраком круглого здания, затерявшимся в адском пейзаже.


Однажды их "точку" накрыло. Не героически, а по-дурацки: заблудившийся снаряд соседней части. Стены овощехранилища содрогнулись, с потолка посыпалась штукатурка. Один из мальчишек, Витька, сорвался в истерику - не от страха смерти, а от вселенского, щемящего бессмысления происходящего. Он кричал, захлёбываясь, о том, что он даже девчонку ни разу не поцеловал, а здесь гниёт в этой чёрной яме, и зачем всё это, и пусть лучше всё кончится.


И тут случилось невероятное. Питухов, не отрывая взгляда от пустого экрана рации, заговорил. Голос у него был ровный, монотонный, как диктор, читающий прогноз погоды в вымершем городе.


- Дыши, - сказал он Витьке. - Только носом. Мелко. Представь себе... лиственницу.

- Чего? - захрипел мальчишка, перестав кричать от изумления.

- Высокую. В снегу. Ничего вокруг. Только она и снег. И тишина.


И Витька, повинуясь не авторитету, а абсурдной и гипнотической ясности этих слов, затих, начал судорожно сопеть носом. А Питухов продолжил, обращаясь уже ко всем в темноте, как будто проводил инструктаж по технике безопасности:

- Главное - не складывать. Взрывы - это просто звук. Грохот. Как трубы. Говорите, но не вслушивайтесь. Смотрите, но не рассматривайте. Это вредно для... восприятия.


После того случая к нему стали относиться иначе. Не как к герою или отцу-командиру. А как к странному, но полезному механизму - фильтру, который каким-то образом делает этот кошмар чуть более переносимым. Он не вдохновлял, он просто... снижал уровень душевного шума. Его техника стала неофициальным окопным знанием. "Ты чего ревёшь? Дыши, как Тихий учил. Про лиственницу думай".


Война для Питухова превратилась в бесконечную, изматывающую смену у того же турникета в аду. Только вместо Аркадия Витальевича был безымянный снаряд, вместо Людмилы Семёновны - панический шёпот в эфире. Но принцип оставался прежним: не впускать внутрь липкую, разъедающую суть происходящего. Защищать внутреннюю тишину.


Он выживал. Он уцелел. Но однажды, во время редкой тишины на позициях, он увидел нечто, что его ментальный скафандр обработать не смог. Не убитого - с мертвецами его техника справлялась, переводя их в разряд "безопасных размытых объектов". Он увидел живого кота. Тощего, грязного, но невероятно живого. Кот сидел на развалинах фермы и вылизывал лапу с таким видом полнейшей, абсолютной, бытовой нормальности, как будто он был в своей квартире на кухне. В этом жесте, в этой чудовищной, абсурдной обыденности среди всеобщего распада, была такая концентрированная пошлость бытия, что она прожгла все его фильтры.


Питухов смотрел на кота, и его скафандр дал вдруг сбой. Он не смог сделать мелкий вдох. Он вдохнул полной грудью - и в лёгкие ворвалось всё: запах тлена, вкус страха, безнадёжная ясность происходящего. Он понял, что война - это не особая, отдельная реальность. Это та же самая пошлость, та же бессмыслица, только поставленная на дыбы и кричащая в мегафон. И от неё, как и от болтовни Людмилы Семёновны, нет спасения. Только временная изоляция. И его скафандр - не броня, а всего лишь хрупкий пузырь, в котором можно продержаться чуть дольше.


Кот, окончив туалет, флегматично посмотрел на Питухова и скрылся в развалинах. Питухов медленно выдохнул. Скафандр, со скрипом, восстановил герметичность. Образ лиственницы, слегка обугленный по краям, снова встал перед внутренним взором.


Он развернулся и пошёл назад, в свой подвал, на свою бессмысленную вахту. Война продолжалась. А техника безопасности для души, он это теперь знал точно, была не стратегией победы. Она была инструкцией по выживанию в условиях перманентной, вселенской пошлости, которая принимала любые формы - от бухгалтерских сплетен до грохота артподготовки. И завтра, если он доживёт, всё начнется сначала.