# Интернациональная охрана губернского Минздрава, или Духи против инструкций

Андрей Николаевич Нестеров

Казимир Бобров поэт-охранник

"Интернациональная охрана губернского Минздрава, или Духи против инструкций"


Начальник охраны губернского Минздрава Онтипов, человек с лицом, напоминавшим незаполненную ведомость, и душой, пустой как бюджет после отчётного периода, оказался в отчаянном положении. Местные охранники разбежались, как пациенты после объявления о платных анализах. Оставались лишь поэт-охранник Казимир Бобров, вечно что-то бормочущий под нос Яйцеслав Самогонов (который, как выяснилось, разговаривал не с собой, а с домовым, живущим в платяном шкафу поста No3) и старый Петрович. Петрович уже забыл, кого он охраняет, но помнил каждый свой стакан бренди и утверждал, что в молодости лично задержал водяного, пытавшегося утянуть в унитаз нерадивого санитара.


"Надо мыслить глобально!" - решил Онтипов, вспомнив модное слово с последнего совещания. И, минуя отдел кадров (который он подозревал в симпатиях к кикиморам), нанял трёх стражей порядка с мировой пропиской: эфиопа Мгенге, перса Айдаладдина и афганца Хасана. Ни один из них не говорил по-русски, но у всех были свирепые взгляды и богатый опыт выживания в условиях, по сравнению с которыми российская очередь к терапевту казалась курортом. В их резюме, в графе "особые навыки", значилось: "Изгнание злых духов, нейтрализация сглаза, переговоры с джиннами".


Первый же день стал апогеем абсурда. Мгенге, увидев электронный термометр на посту, начал совершать вокруг него ритуальный танец с подбрасыванием кофейной гущи, принимая прибор за злого духа лихорадки, заточённого в пластик. Айдаладдин, заслышав вой факса, достал кинжал с магрибским заклятьем и принял оборонительную позу, решив, что это джинн-некромант пытается вырваться из механического ада. Хасан же, едва увидев в медпункте старшую медсестру Марию Петровну в белом халате и с мензуркой в руках, почтительно склонил голову и положил перед ней лепёшку - видимо, приняв её за местного святого, покровительствующего стерильности, или, на худой конец, за очень бледное привидение.


Казимир Бобров, как человек творческий, попытался наладить межкультурный диалог через поэзию. Он прочёл им своё новое стихотворение "Ода ртутному градуснику":


"О, столбик серебристый в стеклянной тюрьме!

Ты меряешь наш жар, нашу злобу и ненастье..."


Мгенге внимательно выслушал, кивнул и, как выяснилось, предложил в ответ погребальную песню своего племени о том, как дух дождя победил злого духа засухи, что, учитывая обстановку, было не очень обнадёживающе. Айдаладдин прочёл нараспев строки Омара Хайяма про чашу вина, тыча пальцем в Петровича, мирно посапывающего в углу. Хасан же продекламировал что-то на пушту, судя по яростным жестам, о воинской доблести и коварстве горных пери, очень похожих, по его мнению, на лаборанток из биохимии.


Но настоящий трансцендентальный хаос наступил, когда в Минздрав пожаловал сам министр, Ипполит Аркадьевич Пульсиков, человек важный, пузатый и сильно смахивающий на дорогой, золотой самовар в костюме от Версаче. Он шёл, сверкая лысиной, отполированной до зеркального блеска секретаршей, и золотой цепью, и ворчал что-то про статистику по гриппу и "происки гомеопатов".


Увидев это сияющее, громогласное величество, новоиспечённые охранники пришли в священный трепет. Мгенге, помня обычаи предков, решил, что перед ним - верховный дух бюрократии, крадущий здоровье у людей и заключающий его в папки-скоросшиватели. В его блестящей лысине он узрел портал в иной, бюрократический бумажный мир. Айдаладдин же уверенно идентифицировал в министре могущественного джинна-оборотня, принявшего облик начальства (лысина была верным признаком накопленной магической силы). Хасан, без тени сомнения, принял его за местного полевого командира высшего ранга, явившегося за данью в виде аспирина и валидола.


Не сговариваясь, они бросились на министра с ритуальными криками на родных языках. Мгенге пытался накинуть на него сеть от мух (принятую им за магический артефакт для поимки астральных сущностей), Айдаладдин осыпал его солью, припасённой от сглаза (и кричал: "Вернись в свою лампу, о проклятый!"), а Хасан, приняв золотую цепь за знак власти, начал размахивать перед его носом амулетом из волчьего клыка, выкрикивая заклинания против порчи и требуя признать условия перемирия.


"Караул! Бунт! Иноагенты! Шаманы! Масоны!" - завопил министр, успевший получить щепоткой соли в глаз, сетью на голову, а амулетом по переносице.


На шум прибежал Онтипов с Бобровым, Самогоновым и Петровичем. Старый Петрович, увидев суматоху, мудро заметил, пригубив из потайной фляжки: "Я же говорил, что с привлечением иностранцев надо быть осторожнее. Вон, в пятьдесят шестом году одного румына взяли в дворники, так он все памятники Ленину метлой тыкать начал, шепча заговоры... Говорил, что в них злые карпатские духи переселились. Так его потом экстрадировали к своим вампирам".


История закончилась печально, но с элементами мистического послевкусия. Эфиопа, перса и афганца уволили, выплатив им суточные в пересчёте на бананы, финики и сушёную баранину соответственно. Однако в ночь перед их отъездом, в кабинете министра Пульсикова самопроизвольно обратилась в пепел вся статистика по гриппу, факс начал выдавать листы с персидской вязью, а электронный термометр на посту показывал ровно 36.6, даже будучи опущенным в кипяток.


Онтипову вынесли строгий выговор с предупреждением и лишили премии, что он пережил почти как физическую ампутацию правой берущей руки. А Казимир Бобров, глядя, как новоиспечённые интернационалисты уходят в закат, сложил новое четверостишие:


"Мы охраняли Минздрав от всех зол,

Как бренди калужский и папазол.

Против духа, шайтана и джинна

Наша бессильна, увы, медицина ..."

Мораль: Глобализация - это хорошо, но прежде чем нанимать экзотических охранников, стоит выяснить, как они относятся к лысым начальникам. А то, глядишь, и до ритуального жертвоприношения недалеко.