# Глиняные люди

Андрей Николаевич Нестеров

Казимир Бобров поэт-охранник

Глиняные люди. Часть первая: Пустота


В губернской столице N, где пахло щами из трактира "Угледар" и карболкой из коридоров Минздрава, жил-был Казимир Бобров. Человек известный. В молодости он сторожил вход в губернский Минздрав, имел при себе свисток и кобуру, в которой вместо пистолета лежал бутерброд с ливером. За тридцать лет службы Бобров так ни разу и не выстрелил, потому что бутерброд был дороже.


На пенсии Бобров занялся искусством. Он лепил из глины. Но не статуи, нет. Он лепил пустоту. Глиняные рамы, глиняные решетки, глиняные ограждения - внутри которых ровным счетом ничего не было. Воздух. Иногда сквозняк. В редкие дни - муха, случайно залетевшая и не сумевшая выбраться из этого глиняного безобразия.


Городская толпа эстетов, состоявшая из чиновников Минздрава, их жен и местного философа Петровича из пивной, регулярно собиралась у работ Боброва и кричала:


- Это что еще за дурь? Где искусство? Я тоже так могу! Сейчас возьму глины, обведу пустоту, и буду гений!


Бобров слушал и улыбался в усы. Он знал: толпе не нужна пустота. Толпе нужен шум.


А в это время в Минздраве служил молодой охранник по фамилии Питухов. Семен Питухов. Человек серый, неприметный, с лицом, похожим на кусок засохшего сыра. Жизнь его пропиталась нафталином и хлоркой. Он сидел на стуле у входа, смотрел на входящих и выходящих и мечтал, чтобы хоть кто-нибудь на него посмотрел и хоть что-нибудь понял. Но никто не смотрел. Чиновники проходили мимо, как сквозь пустоту. Именно ту самую, которую лепил Бобров.


И вот однажды, в обеденный перерыв, Питухов вышел на площадь и увидел очередную работу Боброва. Глиняный квадрат, внутри - ничего. Стояла толпа, плевалась, кричала. Питухов тоже плюнул - для компании. Плевок попал точно в центр пустоты. И вдруг Питухову показалось, что ветер, проходя сквозь глиняное ничто, издал звук. Будто кто-то вздохнул. Будто сам воздух сказал: "Питухов, ты дурак. Но дурак с потенциалом".


В тот же вечер Питухов бросил пост, сдал смену, свисток и дежурный бутерброд товарищу, пришел к Боброву и рухнул на колени.


- Научи, - сказал он. - Не хочу быть серым. Хочу лепить пустоту, как ты. Хочу, чтобы меня тоже ругали и в меня плевали. Это лучше, чем когда сквозь тебя проходят и не замечают.


Бобров, сидевший в тапках и с газетой "Губернский вестник", долго смотрел на Питухова поверх очков.


- А ты знаешь цену? - спросил он. - Чтобы создать пустоту, надо сжечь себя. Отдать не пот, а кровь. Растоптать страх, что тебя не поймут. Оставить службу, где тебе платят за сидение, и пойти в никуда. Ты готов?


- Готов, - сказал Питухов и для убедительности стукнул себя кулаком в грудь. Из груди вырвалось облако серой пыли - видимо, накопилась за годы сидения на стуле.


- Ладно, - вздохнул Бобров. - Будем учиться.


Прошло три года. Питухов постигал ремесло. Он месил глину ногами, обжигал ее в ведре, пробовал на вкус. Он перестал бриться, отрастил бороду и купил берет. Теперь он называл себя не охранник, а творец. Бывшие коллеги проходили мимо и не узнавали его - и это было высшим наслаждением.


Бобров был строг.


- Не так! - кричал он. - Ты не пустоту лепишь, ты дыру лепишь! А дыра - это не пустота. Дыра - это отсутствие. А пустота - это присутствие отсутствия! Чувствуешь разницу?


Питухов чувствовал. Глаза его горели. В них уже не было серости - там плескалось безумие пополам с глиной и водой.


Наконец настал день экзамена. Питухов создал свою первую самостоятельную работу. Это была огромная глиняная статуя Человека. Не пустота, а полнота. Массивная, тяжелая, совершенная. Мускулы, нос, уши - всё при деле. Даже ноздри были проработаны так, что в них можно было засунуть палец.


- Ну вот, - сказал Бобров, обходя статую. - А говорил, пустоту лепить хочешь. Слепил обычного мужика. Да еще и с ноздрями. Ладно, пошли на площадь.


Выкатили статую к Минздраву. Толпа собралась мгновенно - чиновники высыпали из окон, жены выглянули из-за занавесок, философ Петрович из пивной прибежал с кружкой.


- О! - загудели люди. - Вот это да! Сразу видно - человек! Настоящий! Смотрите, даже ноздри!


Из толпы вылез местный горлопан, бывший сослуживец Боброва, и закричал:


- Я же говорил! Я всегда говорил, что Бобров - бездарь! А этот, новый, Питухов, видать, его ученик! Обставил учителя! Молодец! Даешь ноздри!


Толпа одобрительно закивала. Кто-то даже попытался плюнуть, но передумал - статуя была слишком похожа на директора Минздрава.


Ночью Бобров и Питухов сидели у подножия статуи. Пили калужский бренди из жестяных кружек. Луна светила на глиняные ноздри.


- Ну и что ты чувствуешь? - спросил Бобров.


- Гадость, - признался Питухов. - Они хвалят не меня. Они хвалят то, что им сказали. Если бы тот горлопан сказал, что это дерьмо, они бы тоже кивали. Им плевать на мой талант. Им важно, что все кивают. Я ушел из охранников, чтобы стать заметным, а стал заметным - и понял, что это все то же самое, только с беретом.


- Ну, - философски заметил Бобров, - ты хотел не серой жизни. Ты ее получил. Теперь ты знаменит. Тебя будут узнавать. И плевать. Это и есть искусство: когда тебя не понимают, но кивают.


- А что такое настоящее искусство? - спросил Питухов.


Бобров поднял палец вверх. Там, в темноте, плыло облако. Белое, бесформенное, абсолютно бесполезное с точки зрения Минздрава.


- Вот, - сказал Бобров. - Облако. Ему плевать на кивание. Оно висит и висит. Чистый абстракт. Свободный вопрос без ответа. А ты слепил мужика. Мужика все понимают. Потому что мужик - это они сами. А пустоту понимает только тот, кто сам пуст. Или тот, кто тридцать лет просидел в пустом коридоре Минздрава.


Питухов встал, подошел к статуе и легонько толкнул ее плечом. Тем самым, которым три года давил открывая входную дверь.


Статуя Человека рухнула. Грохот стоял страшный. Глина разлетелась в пыль. Из пыли вылетела навозная муха и радостно зажужжала в ночи. Она чувствовала пустоту.


Наутро толпа собралась вновь.


- Вандал! - закричали они. - Он уничтожил искусство! Мы же говорили, что он серость! Что он никто! Бывший охранник! Гнать его!


И погнали. Питухов бежал по городу, а за ним летели комья грязи, бутерброды с ливером, свистки и пивная кружка Петровича.


Добежав, до пустыря, он упал в траву и заплакал. И вдруг услышал вздох. Тот самый, который когда-то услышал, сидя на посту. Ветер дул в пустоту, и пустота отвечала.


Питухов поднял голову. Над ним висело облако. Ему не было дела до толпы, до Минздрава, до бутербродов и свистков. Оно просто было.


И Питухов вдруг понял: чтобы создать пустоту, надо самому стать пустотой. А он пока был полон. Полон желания, чтобы его заметили. Полон обиды. Полон серости, которая все еще сидела в печенках.


Он встал, отряхнулся и пошел обратно к Боброву. Учиться дальше. Лепить воздух. Потому что воздух - он и есть настоящая жизнь. Без зрителей. Без кивания и одобрения. Без Минздрава.


А толпа еще долго кричала на площади, тыкая пальцами в разбитую глину и доказывая друг другу, что именно они всегда знали, кто настоящий художник, а кто так, пустое место.


Никто не заметил, что пустое место - это как раз они сами.


И только муха, свидетельница крушения глиняного исполина, кружила над их головами и думала: "А ведь я тоже искусство. Потому что я есть. А их - нет. Потому что они только кажутся".


Глиняные люди. Часть вторая: Голем


Прошло еще два года. Питухов постиг главное: пустота - это не отсутствие, а обещание. Он научился лепить ветер, однажды - он даже поймал в глиняный куб эхо собственного кашля и выставил это на ярмарке как инсталляцию "Хрип губернский". Эстеты из Минздрава плевались, но покупали. Мода на пустоту в городе N пошла такая, что чиновники начали вешать на стены глиняные рамы, а в них - ничего, и гордились.


Но Питухову было мало. В нем жила обида на ту статую Человека, которую он разбил. Ему хотелось создать не пустоту, а то, что заполнит пустоту в людях. Или хотя бы напугает их так, чтобы они перестали кивать.


Он заперся в сарае Боброва и три месяца не выходил. Бобров приносил ему глину, воду и калужский бренди для сугреву. Из сарая доносились тяжелые вздохи, звуки падений и странный скрежет - Питухов лепил не статую, он лепил Существо.


И вот настало утро, когда дверь сарая распахнулась. На пороге стоял Питухов, страшно худой, с глазами, горящими как плошки, и бородой, в которой засох цементный раствор.


- Готово, - прохрипел он.


Бобров отложил "Губернский вестник", надел очки и вошел внутрь.


Там стоял Голем. Огромный, в полтора человеческих роста, сделанный из речной глины вперемешку с мусором с заднего двора Минздрава. У него была голова, но не было лица. Вместо лица - гладкая плоскость, в которую вместо глаз были вдавлены две стреляные гильзы от служебного "Смит-Вессона" - реликвии тех времен, когда Бобров еще носил кобуру. Руки его заканчивались не пальцами, а тяжелыми глиняными кувалдами. На груди криво, детским почерком, было выцарапано: "Семен".


- Хорош, - сказал Бобров, обходя творение. - Абсолютный абстракт. Не человек, а идея человека, прошедшая через мясорубку губернского быта. Но чего-то не хватает.


- Чего? - спросил Питухов, кусая губы.


- Души, - вздохнул Бобров. - Вернее, дыхания. Пустоты внутри, которая заставит его двигаться. Без этого он просто гора глины, и первый же горлопан с площади плюнет на него и скажет, что он так тоже может.


Питухов в отчаянии рухнул на пол. Он вымотался, он отдал всего себя, а внутри Голема по-прежнему была не пустота, а просто глина.


И тогда Бобров, тридцать лет просидевший у входа в Минздрав с бутербродом в кобуре, человек, который лепил пустоту и видел сквозь людей, подошел к Голему.


- Отойди, ученик, - сказал он.


Бобров положил свою сухую, ладонь на глиняную грудь Голема, туда, где должно быть сердце. Он закрыл глаза. И начал шептать. Он шептал не заклинания, а слова. Те самые, которые слышал за тридцать лет в пустом коридоре Минздрава.


- Здрасьте, - шептал Бобров. - Вам к кому? Подождите в очереди. Приемных часов нет. Без справки не пущу. Идите мимо, мимо, мимо...


Это был шепот местной власти, шепот канцелярского ада, шепот бесконечного сидения на стуле, когда мимо тебя проходят тысячи людей, а ты для них - пустое место.


И Голем вздрогнул. Гильзы-глаза тускло блеснули. В его груди что-то загудело, как старый холодильник в подсобке Минздрава.


- Вдыхай, - сказал Бобров.


И Голем вдохнул. Он вдохнул не воздух, а многолетнюю тоску охранника, несправедливость начальственных окриков, затхлость коридоров и сладковатый запах валерьянки, которую пили посетители. Он наполнился этим, и это стало его жизнью.


Питухов смотрел и не вердил. Глиняный великан пошевелился. Он поднял свои кувалды-руки, повертел плоской головой и, не говоря ни слова, шагнул вперед. Пол под ним прогнулся.


- Куда ты его послал? - спросил Питухов шепотом.


- Я его никуда не посылал, - ответил Бобров. - Я вдохнул в него то, что он есть. Он сам знает, куда идти. Он - порождение системы. Он пойдет туда, где система рождает пустоту.


Голем вышел из сарая и тяжелой поступью направился к центру города. Он шел к Минздраву.


По пути он встретил философа Петровича из пивной. Петрович как раз вышел проветриться и увидел это чудо.


- Эй, служивый! - крикнул Петрович, приняв Голема за нового участкового из-за отсутствия лица. - Где у нас тут сорок четвертый кабинет?


Голем остановился. Он наклонил свою плоскую голову к Петровичу. Гильзы-глаза уставились на философа. Петрович икнул.


- Нет сорок четвертого, - вдруг низким, гулким голосом произнес Голем. - Был, да весь вышел. Иди домой, Петрович. Справки кончились.


И пошел дальше. Петрович перекрестился и побежал в пивную рассказывать, что ему явился ангел Минздрава и запретил получать справки.


Тем временем у крыльца Минздрава собралась обычная толпа. Чиновники курили, жены чиновников глазели на витрины, местный горлопан снова кого-то учил жить. Голем подошел и встал напротив входа. Ровно там, где тридцать лет стоял Бобров, а после - сидел Питухов.


Он встал и замер. Не двигался. Просто стоял.


- Это еще что за монумент? - закричал горлопан. - Почему без пьедестала? Я тоже так могу! Сейчас возьму глины...


Голем медленно повернул голову. Гильзы-глаза уставились на горлопана. Тот поперхнулся на полуслове.


- Ты можешь помолчать? - спросил Голем.


Горлопан не мог. Он открыл рот, чтобы заорать снова, но Голем поднял свою руку-кувалду и легонько, почти ласково, опустил ему на макушку. Горлопан ушел в землю по пояс. Как гвоздь. Толпа ахнула и отпрянула.


- Граждане! - прогремел Голем голосом, в котором смешались сто голосов обиженных посетителей. - Просьба соблюдать тишину в коридорах! Прием ведется строго по талонам! Талоны закончились в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году!


Из окон Минздрава повысовывались испуганные лица. Кто-то вызвал полицию. Полиция приехала, посмотрела на Голема, на горлопана, торчащего из асфальта, переглянулась и уехала обратно. В протоколе написали: "Явление природы, не подлежащее административному взысканию".


А Голем стоял и стоял. День, два, неделю. Он не ел, не пил, не спал. Иногда он шевелил губами и бормотал: "Справка с места жительства, справка с места работы, справка о несудимости, справка о том, что ты не верблюд".


Город N замер. Люди боялись ходить мимо Минздрава. Чиновники перестали выходить на работу, ссылаясь на глиняную угрозу. Очереди исчезли. В городе воцарилась пустота. Та самая, которую лепил Бобров.


Питухов и Бобров сидели в своей мастерской и пили калужский бренди.


- Ну что, ученик, - спросил Бобров. - Доволен? Ты создал легенду. Твой Голем теперь главная достопримечательность.


- Он не мой, - тихо сказал Питухов. - Он сам по себе. Я дал форму, ты дал душу. Он теперь - дитя Минздрава. Ему там и место.


- А что же ты? - спросил Бобров.


Питухов посмотрел в окно. Там, вдалеке, у крыльца, стояла глиняная громада. Стояла и сторожила пустоту. Ту самую, которую люди носят в себе, но боятся признать.


- А я, - сказал Питухов, - пойду, пожалуй, в охранники обратно. Только теперь я знаю цену пустоте. Буду сидеть на стуле и смотреть, как сквозь меня проходят. Но теперь я буду знать: это не они сквозь меня проходят. Это я - пустота, которая их вмещает. А это, как оказалось, и есть главное искусство.


Бобров усмехнулся в усы и налил еще чаю.


А на площади тем временем философ Петрович, очухавшись после встречи с Големом, подошел к нему поближе, уважительно так, и спросил:


- Слушай, изваяние, а в чем смысл жизни?


Голем медленно, очень медленно повернул к нему свою плоскую голову. Гильзы блеснули. Губы, сложенные из глины с окурками, разомкнулись.


- Смысл жизни, Петрович, - прогудел Голем, - в получении справки формы 9-Б с синей печатью. Без нее ты не человек. Без нее ты пустота. А пустота, Петрович, она либо в раме, либо под ногами. Выбирай.


И снова замер, впитывая в себя дождь, пыль и равнодушие прохожих, которые теперь обходили его за версту.


Петрович почесал затылок и пошел записывать эти слова в замусоленный блокнот. Ему показалось, что это гениально. А может, ему просто показалось.


В городе N снова запахло щами и карболкой. Голем стоял. Пустота была приручена. А искусство, как известно, требует жертв. Или, на худой конец, справок.