# От эстета до аскета

Андрей Николаевич Нестеров

Духовный путь Николая Гоголя и Константина Леонтьева

От эстета до аскета: духовный путь Николая Гоголя и Константина Леонтьева


Введение: два лика одной трагедии


В истории русской мысли есть фигуры, которые стоят особняком. Их не впишешь в гладкие схемы либерального или консервативного лагерей, их идеи часто пугали современников и остались непонятыми потомками. Николай Гоголь и Константин Леонтьев принадлежат именно к такому ряду. Их родство не исчерпывается общностью взглядов - это родство глубокое, экзистенциальное. Как точно замечают современные исследователи, "крайнее выражение эсхатологической тревоги можно найти у Гоголя и Леонтьева - очень близких духовно, психологически и даже биографически фигур. Их обоих всю жизнь преследует эсхатологический ужас, вызывающий мощный аскетический удар по жизни, творчеству и культуре" .


Оба начинали как пламенные эстеты, влюбленные в красоту земного мира. Оба прошли через горнило духовного кризиса. И оба закончили путь попыткой подчинить художника в себе - монаху. Но финал этой попытки у каждого оказался трагическим.


Эстетическая стадия: языческое упоение жизнью


Ранний Гоголь - это настоящий гимн плоти и силе. "Тарас Бульба" дышит языческой мощью: степь, кровь, страсть, удальство казацкой вольницы. Его перо с одинаковым наслаждением рисует и роскошь украинской ночи, и жестокость битвы. Эстетика для Гоголя - способ обладания миром, способ запечатлеть его красоту прежде, чем та исчезнет.


Леонтьев начинает схожим образом. Его ранние романы "Подлипки", "В своем краю", повести из балканской жизни - это торжество эстетического восприятия. Он любуется контрастами, яркими красками, сильными характерами. Как и Гоголь, Леонтьев-художник видит мир в его "цветущей сложности" - эта формула станет впоследствии ключевой для его философии. Красота для него выше добра и зла: он может эстетически любоваться и православным монахом, и красивым турком, убивающим христианина. Это "эстетическое язычество" станет тем крестом, который оба будут нести до конца дней.


Перелом: дыхание смерти


Перелом наступает тогда, когда оба вплотную сталкиваются с реальностью смерти. Для Гоголя таким моментом стала болезнь 1840 года в Вене. Как свидетельствует В.В. Зеньковский, Гоголь пережил тогда не просто физическое страдание, но "болезненную тоску", которую сам сравнивал с предсмертным состоянием умирающего Виельгорского . Он написал завещание и готовился умереть. Болезнь отступила, но с тех пор, по выражению К. Мочульского, Гоголь "увидел мир sub specie mortis" - под знаком смерти .


Леонтьев пережил свой кризис в 1871 году. Заболев тяжелейшей формой холеры в Константинополе, он дал обет Богородице: если останется жив, примет монашество. Болезнь отступила - и Леонтьев отправился на Афон. Но, как и Гоголь, он не смог до конца порвать с миром.


Обоих объединяет это переживание: смерть вдруг явилась им не как отвлеченная идея, а как осязаемая реальность. И оба сделали из этой встречи вывод: красота земная - обманчива, за ней стоит тлен. Отсюда - поворот к аскетике.


Парадокс "слепоты": Леонтьев о Гоголе


И здесь мы сталкиваемся с удивительным парадоксом. Казалось бы, Леонтьев, будучи духовным близнецом Гоголя, должен был увидеть в нем родственную душу. Но вышло иначе.


Леонтьев воспринимал Гоголя исключительно как сатирика, родоначальника той самой "обличительной литературы", которую он, консерватор, ненавидел. В гоголевской сатире Леонтьев видел "эстетическую дубину", разрушительную силу, которая принизила Россию, запретила писать о героях и разрешила писать только о "жалких чиновниках". Он полагал, что истоком того "одностороннего и придирчивого анализа", который он находил у Толстого, Тургенева и Достоевского, является именно творчество Гоголя .


Почему же Леонтьев не увидел в Гоголе того, чем был сам? Почему прошел мимо "Размышлений о Божественной Литургии", мимо "Выбранных мест", где Гоголь предстает именно религиозным мыслителем, мучительно ищущим спасения?


Ответ, вероятно, кроется в психологии самого Леонтьева. Отвергая в Гоголе сатирика, он на самом деле боролся с той разрушительной, "эгалитарной" силой, которую чувствовал в самом себе. Гоголевский смех был слишком опасен - он разоблачал пошлость мира, но сам Леонтьев любил этот мир слишком страстно, чтобы позволить смеху разрушить его окончательно. Не видя в Гоголе религиозного мыслителя, Леонтьев защищался от собственного религиозного максимализма, который требовал полного отказа от мира и его красоты.


Аскетический финал и его трагедия


Финал обоих мыслителей глубоко символичен и по-человечески трагичен.


Гоголь умирает в мучениях, заморив себя постом и молитвой. Он сжигает второй том "Мертвых душ" - жест страшной символической силы. Художник в нем приносит себя в жертву аскету. Смерть его была смертью монаха, но предсмертное уничтожение рукописей - это акт отчаяния творца, не сумевшего совместить свой дар с требованием святости.


Леонтьев все же принимает тайный постриг с именем Климент. Но и тут противоречие не снимается. Почти сразу после пострига он покидает Оптину пустынь и уезжает в Сергиев Посад - в центр церковной учености, но все же в "мир", где продолжает принимать гостей, спорить о политике, оставаться общественным деятелем. Он стал монахом, но не перестал быть светским человеком. Смерть настигла его в гостинице лавры - как бы на пороге, между кельей и миром.


Заключение: неразрешимый конфликт


В чем же суть трагедии Гоголя и Леонтьева? Она в невозможности до конца примирить две правды: правду эстетического любования миром и правду аскетического отречения от него.


Оба они остро чувствовали, что красота мира - обманчива и тленна. Но оба же не могли отказаться от нее до конца. Гоголь сжигает рукописи, но остается в истории именно гениальным писателем, а не проповедником. Леонтьев принимает постриг, но продолжает писать яркие, страстные статьи, полные той самой "цветущей сложности", которую он призывал преодолеть.


Их путь от эстета до аскета - это не эволюция, где одна стадия сменяет другую. Это перманентная внутренняя борьба, где ни одна из сторон не может одержать окончательную победу. И в этом смысле они остаются для нас не столько учителями жизни, сколько живым свидетельством о трагической глубине человеческой души, разрывающейся между любовью к миру и жаждой спасения от него.


Эссе составлено на основе открытых материалов и данных научных исследований о духовной близости Гоголя и Леонтьева, а также анализа леонтьевского восприятия гоголевской традиции .