# Мертвые души. Том 2

Андрей Николаевич Нестеров

(Реконструкция по замыслу)

МЕРТВЫЕ ДУШИ


Том второй


Поэма Н. В. Гоголя


(Реконструкция по замыслу)


Часть I


Попытка воскресения


## Глава 1, в которой въезд оказывается не так прост, как казалось, а город Т. встречает Павла Ивановича не хлебом, но слухами


Бричка, та самая, рессорная, с поднятым верхом и потёртым кожаным фартуком, въехала в губернский город Т. в час, который ни утренним, ни вечерним назвать было нельзя, а потому назовём его просто --- полуденным. Солнце стояло в зените, высвечивая все непорядки: щербины на мостовой, вывески с отвалившимися буквами и кислые лица мещан, которые, щурясь, провожали бричку взглядами, не сулившими ничего доброго.


Павел Иванович Чичиков сидел в бричке, откинувшись на подушку, и лицо его выражало ту особенную смесь достоинства и смирения, которую он так долго вырабатывал перед зеркалом. Одет он был во фрак цвета наваринского пламени с дымом, но пламя несколько потускнело, а дым, казалось, взял верх за время долгих скитаний. Денег в шкатулке оставалось - на первый взгляд, достаточно для приличного представления, на второй - в обрез, на третий - не более как на пропитание в течение двух месяцев при самой умеренной жизни.


Город Т. не походил ни на губернский город NN, где Чичиков некогда стяжал себе столь громкую и столь двусмысленную славу, ни на тот уездный городишко, где он после того пытался затеять опекунское дело, ни на прочие места его долгих странствий. Здесь чувствовалась рука нового губернатора, человека, говорят, молодого, петербургского, реформаторского склада. Улицы были шире обыкновенного, хотя от того, казалось, только пуще продувались ветрами; на присутственных местах белели свежевыкрашенные колонны, и даже будочник стоял с видом этаким, почти просвещённым, словно читал наизусть какую-то высокую оду.


- Стой! - крикнул Чичиков трактирному слуге, выскочившему на крыльцо гостиницы, носившей гордое название "Гранд-отель", хотя фасад её смотрел не так чтобы гранд, а скорее обывательски.


Чичиков первым делом, по привычке, осмотрел комнату, потребовал зеркало, привёл в порядок бакенбарды и, не мешкая, отправился наводить справки о том, кто в городе губернатор, кто вице-губернатор, кто прокурор, кто председатель гражданской палаты, а главное - как эти господа принимают, щедры ли на приглашения и не питают ли особого пристрастия к карточной игре.


Справки, однако, дали результат, которого Чичиков никак не ожидал. Имя его, едва он назвал себя в канцелярии для внесения в подорожную, произвело странное действие. Молодой чиновник с бакенбардами, только-только отпущенными, но уже тщательно расчёсанными, поднял на него глаза, потом опустил, потом снова поднял и, зачем-то покраснев, сказал, что господин губернатор сегодня принимает, но, может статься, господину коллежскому советнику лучше пожаловать завтра.


- А что так? - полюбопытствовал Чичиков, чувствуя, как что-то неладное холодком пробежало по спине.


- Так, ничего-с, - ответил чиновник, - просто... слухи разные.


Чичиков хотел было настаивать, но благоразумие взяло верх. Он вернулся в гостиницу и занялся, как ему казалось, самым нужным: составлением письма к губернатору, в коем изъявлял желание представить свои рекомендации. Письмо вышло гладкое, почтительное и несколько даже сладкое, как варенье из яблок.


Но город уже жил своей жизнью. Имя Чичикова, подобно брошенному в воду камню, пошло кругами. К вечеру в гостиной у предводителя дворянства говорили о нём как о человеке, безусловно, таинственном. Жена предводителя, дама, любившая всё необыкновенное, утверждала, что во взгляде его есть нечто, выдающее в нём либо государственного преступника, скрывающегося под чужим именем, либо, напротив, тайного ревизора, посланного обозреть губернию в самом неприглядном виде.


- А я вам доложу, - перебил её некто Хванаев, молодой человек, недавно появившийся в городе и уже успевший прослыть весьма ловким оборотнем, - этот Чичиков - наш брат. Делец. Но старой школы. Ещё те методы, что мы с вами, сударыня, оставили в прошлом.


Хванаев говорил это с улыбкой, в которой сквозило такое превосходство, что дамы невольно залюбовались его наглостью, а мужчины потупились.


На другой день Чичиков, облачившись во фрак почище, отправился с визитом к губернатору. Генерал-майор Баранов, моложавый, с проседью на висках, принял его сухо, но вежливо. Он говорил о прогрессе, о новых методах управления, о честности как основе коммерции. Чичиков слушал, кивал, поддакивал, и в душе его росло странное чувство. Ему хотелось сказать этому генералу: "Верно, ваше превосходительство, совершенно верно. Я и сам теперь так мыслю". Но язык не поворачивался. Слишком много было в этих словах какой-то книжной, ненастоящей чистоты.


Выходя от губернатора, Чичиков столкнулся в дверях с тем самым Хванаевым. Тот оглядел его с ног до головы, усмехнулся уголком губ и прошёл мимо, не поздоровавшись.


- Кто сей юноша? - спросил Чичиков у швейцара, стараясь, чтобы голос его звучал равнодушно.


- А это, - отвечал швейцар, - здешний господин, Хванаев-с. Очень даже быстро идут в гору. Тоже, сказывают, по покупкам разным.


Чичиков почувствовал, как внутри него что-то ёкнуло. "По покупкам" - слово было слишком общее, но слишком навязчиво напоминало одно ему известное дело.


В тот же вечер город разделился на партии. Одни говорили - аферист, другие - философ, третьи, дамы особенно, находили в нём что-то романтическое, а четвёртые, самые осторожные, перешёптывались, что это, дескать, и есть тот самый капитан Копейкин, только переодетый и состарившийся. Чичиков, узнав об этих слухах, сначала испугался, потом рассердился, потом, к величайшему своему удивлению, почувствовал что-то похожее на тоску.


"Почему, - думал он, сидя вечером у себя в номере и глядя на догорающую свечу, - почему я, Павел Иванович, человек с состоянием, хоть и небольшим, с рекомендациями, с наружностью приятною, не могу начать жизнь честно? Почему моя честность вызывает в них подозрение, а их подозрение оборачивается для меня унижением?"


Свеча нагорела, на потолке заплясали тени. И в первый раз за долгое время Чичиков не стал просчитывать выгоды завтрашнего дня, а просто сидел и чувствовал, как тяжело ворочается в груди что-то давно забытое, неудобное, мешающее дышать.


## Глава 2, в которой Чичиков отправляется с визитом к одному философу в халате и находит в деревне Костанжогло неожиданный урок


Наутро, дабы рассеять тягостные мысли, Чичиков решил нанести визиты помещикам, о которых наслышался в городе. Первым в списке значился Андрей Иванович Тентетников, чьё имя произносили с сожалением, как говорят о человеке, зарывшем свой талант в землю.


Усадьба Тентетникова встретила Чичикова запустением благородным, но оттого не менее печальным. Дом с колоннами глядел мутными окнами, конюшня стояла без лошадей, а въездная аллея заросла лебедой. Сам хозяин, как доложил вышедший на крыльцо камердинер в засаленном сюртуке, "почивают-с, и велели не беспокоить, ежели кто не по очень важному делу".


Чичиков, однако, обладал даром проникать в дома именно тогда, когда его не ждали. Убедив слугу, что дело его "важнее государственного", он был проведён в кабинет.


Андрей Иванович Тентетников, мужчина лет тридцати двух, с лицом, носящим следы красоты и ума, сидел в широких креслах, облачённый в халат, который, казалось, был надет на него ещё вчера, а позавчера и, быть может, всю последнюю неделю. Перед ним на столике остывал чай, лежала раскрытая книга, но закладка в ней торчала на той же странице, что и, вероятно, месяц назад.


- Прошу извинить, - произнёс Тентетников томным голосом, не поднимаясь, однако, с места и лишь приподнимая бровь. - Я нынче не совсем здоров. Впрочем, вы, как я понимаю, Павел Иванович, человек бывалый. Садитесь.


Чичиков, привыкший к радушию и даже к подобострастию, с которым его встречали помещики, несколько смешался. Разговор не клеился. Тентетников отвечал вяло, с длинными паузами, и всё время поглядывал в окно, где старый сад медленно зарастал сиренью.


- Позвольте полюбопытствовать, - начал Чичиков, сладко улыбаясь, - отчего вы, имея такие угодья, такие, смею сказать, перспективы, пребываете в этаком... уединении?


- Уединение, Павел Иванович, есть лучший друг размышлений, - ответил Тентетников, запахивая халат. - В свете нынешнем столько фальши, столько движения пустого, что поневоле запрёшься в четырёх стенах. Вот вы, к примеру, скажите: ради чего вы хлопочете? Ради денег? Но деньги, если вдуматься, - лишь средство. А цель?


Чичиков хотел было ответить, что цель его - благосостояние и почётное место в обществе, но слова, вертевшиеся на языке, показались ему вдруг слишком плоскими для этого человека в халате.


- Цель, Андрей Иванович, у каждого своя, - уклонился он.


- То-то и оно, - вздохнул Тентетников. - А я вот своей не вижу. Я было начал службу, думал: вот оно, дело жизни. Но там, Павел Иванович, такая пошлость, такая мелкость... Начальник требовал, чтобы я написал бумагу о том, что куры помещика Недопёсова перешли на казённую землю. Я написал. Меня похвалили. И я понял: вся моя жизнь будет состоять из таких бумаг о курах. И бросил.


Он умолк, и в этом молчании была такая глубокая, всепоглощающая тоска, что Чичикову, который всю жизнь гонялся за "бумагами о курах", стало не по себе.


Он простился и вышел, чувствуя себя странно. Впервые он видел человека, который отказался от того, к чему сам Павел Иванович стремился всю жизнь, и при этом был несчастен.


По дороге, размышляя об этом, Чичиков велел Селифану свернуть к имению Константина Фёдоровича Костанжогло, о котором в городе говорили как о хозяине, поставившем хозяйство на недосягаемую высоту.


Здесь всё было иначе. Усадьба Костанжогло гудела, как хорошо смазанная машина. Поля были ухожены, скот сыт, мужики работали с охотой, но без надрыва. Сам хозяин, человек лет пятидесяти, с лицом жёстким, но живым, встретил Чичикова на гумне, где лично проверял весы.


- Чичиков? Слышал, - сказал Костанжогло, вытирая руки о передник и не предлагая гостю руки. - По делу или из праздного любопытства?


- И по делу, и почтения ради, - учтиво поклонился Чичиков.


- Почтительность оставьте для губернаторских балов, - отрезал Костанжогло. - А по делу говорите коротко.


Чичиков, несколько опешив, изложил своё намерение заняться честной торговлей хлебом. Костанжогло выслушал, не перебивая, затем усмехнулся в усы.


- Честной, говорите? А вы знаете, что такое честная торговля? Это когда вы, прежде чем в амбар свой лезть, мужика накормите, землю удобрите, дорогу отремонтируете. Это не бумаги в канцелярии марать, это спину гнуть. Вы к этому готовы? Или вы думаете, что честность - это когда тебя не крадут, а ты всех вокруг облапошиваешь по закону?


Чичиков покраснел. В словах Костанжогло было что-то от той же прямоты, что и у Платонова, но если Платонов разорял соседей с холодным спокойствием, то Костанжогло говорил о труде с такой яростью, что становилось ясно: он свой хлеб заработал потом и кровью.


- Я... я хочу учиться, Константин Фёдорович, - нашёлся Чичиков, чувствуя, что обычная лесть здесь не пройдёт.


- Учиться? - Костанжогло смягчился. - Это похвально. Да только учиться надо не у меня. Учитесь у земли. Она не врёт. Посеешь пшеницу - пшеницу и пожнёшь. Посеешь вздор - вздор и пожнёшь. А вы, Павел Иванович, всю жизнь плевелы сеяли. Чего же вы теперь удивляетесь, что у вас всходов нет?


Чичиков уехал от Костанжогло пристыженный, но смутно чувствуя, что этот резкий, неприятный человек сказал ему нечто, за чем стоит ехать за тридевять земель.


## Глава 3, в которой честное дело оказывается хуже воровства, а Чичиков впервые узнаёт, что такое быть жертвой


Решение, которое принял Чичиков на другой день, было столь неожиданным для него самого, что он даже перекрестился, выходя из гостиницы. Он отказался от предложения Платонова.


- Не по мне, - пробормотал он, хотя в глубине души знал, что "по нему", как раз по нему, но что-то неведомое, назойливое, как больной зуб, не давало согласиться.


Он решил действовать иначе. В городе Т. затевалась большая ярмарка, и Чичиков, припомнив свой прежний опыт (ещё с таможенных времён), решил вложить оставшиеся средства в честную торговлю хлебом. Не спекуляцию, не перепродажу, а именно честную поставку: скупить у мелких хозяев зерно по справедливой цене, доставить по реке вниз и продать казне, которая объявила конкурс на провиант.


- Вот, - сказал он сам себе, - вот где чистый воздух. Вот где я, Павел Иванович, себя покажу.


Он арендовал амбар, нанял приказчика, человека с виду честного и даже рябого, что, по мнению Чичикова, придавало ему дополнительную степень порядочности, и начал скупать хлеб.


И тут пошло всё наперекосяк.


Крестьяне, которых он нанял для погрузки, оказались людьми с сомнительными документами. У одного не было документа, у другого - отпускной, у третьего, как выяснилось впоследствии, душа была давно уже числится в ревизских сказках умершей, а сам он был беглый. "Мёртвые души! - в ужасе подумал Чичиков, когда становой пристав явился к нему с обыском. - Снова они!"


Пристав, впрочем, был человеком понятливым. Он не стал арестовывать ни хлеб, ни Чичикова, но многозначительно покрутил пальцами у носа. Взятка, которую Чичиков ему предложил (по старой привычке, он всегда держал при себе ассигнации на такой случай), оказалась отвергнутой с негодованием. Пристав сказал, что губернатор теперь новый, реформаторский, и взятки брать нельзя, а можно только делать "добровольные пожертвования на благоустройство города".


Сумма, которую назвал пристав, была втрое больше той взятки, которую Чичиков предполагал дать.


Но это были ещё цветы. Партнёр, с которым Чичиков заключил договор на поставку хлеба - некто купец первой гильдии Трусов, - оказался прожжённым мошенником. Он принял у Чичикова хлеб, выдал расписку, а на другой день объявил себя банкротом. Хлеб уже был продан, деньги исчезли, а расписка, как выяснилось, была подписана несуществующим лицом.


Чичиков метался. Он бегал к губернатору, к прокурору, к председателю палаты. Его слушали, сочувствовали, разводили руками и... ничего не делали. Впервые в жизни Павел Иванович оказался в положении просителя, обманутого, ограбленного и никем не защищённого.


Вернувшись в гостиницу, он не стал, как обычно, подсчитывать убытки. Он сел на стул, снял сюртук, расстегнул жилет и долго сидел так, глядя в одну точку. В душе его поднималось что-то огромное, тёмное и обидное. Он всегда считал мир ареной, где каждый ловит свою рыбу. Но сейчас он понял, что мир его перехитрил. Не он обманывал мир - мир обманул его, и обманул самым подлым образом: предложив честную игру, а потом выставив против него правила, которых он не знал.


- За что? - прошептал он, и губы его дрогнули. - За что, господи?


Это не было молитвой. Это был вопрос. Первый настоящий вопрос, который Чичиков задал не шкатулке с деньгами и не чиновнику, а самому себе и тому, что выше его.


Часть II


Двойник и падение


## Глава 4, в которой появляется второй Чичиков, и первый с ужасом узнаёт себя


В городе между тем всё шло своим чередом. Ярмарка открылась с небывалым размахом. В гостиницу "Гранд-отель" съехались помещики, купцы, откупщики. В номерах играли в карты, в коридорах пахло духами и жареным луком, и только Чичиков сидел в своём номере затворником, подсчитывая остатки некогда громкого состояния.


И в этот самый момент в городе появился Хванаев.


Он въехал не в бричке, а в щёгольской коляске, на английский манер, с высоким козлом и лакированными дверцами. Был он молод, лет двадцати восьми, красив, строен, с чёрными, как смоль, бакенбардами и глазами, которые смотрели прямо, нагло и весело. Он не скрывал своих намерений. В первый же вечер в купеческом собрании он громогласно объявил, что занимается "приобретением недвижимости и душ, по случаю их неспособности к платежам".


Никто не возмутился. Напротив, его слова были встречены смехом и одобрением.


- Ловкач! - говорили о нём.


- Молодец! - вторили другие.


- Он знает цену деньгам! - добавляли третьи.


Чичиков, которому донесли об этом разговоре, сначала не поверил. Потом, когда до него дошли подробности, лицо его покрылось красными пятнами. Хванаев скупал мёртвые души. Открыто. Безо всякой ширмы в виде "ревизских сказок". Он покупал их у помещиков, закладывал в Опекунский совет, получал деньги и снова пускал их в оборот. Всё то же самое, что делал Чичиков, но без изящной поэтичности, без той странной, почти детской хитрости, которая делала Павла Ивановича одновременно и мерзавцем, и милым человеком.


Хванаев действовал как паровая машина: быстро, эффективно и бездушно.


Чичиков решил увидеть его. Они столкнулись в коридоре гостиницы. Хванаев шёл навстречу, насвистывая что-то из модной оперетты. Увидев Чичикова, он остановился.


- А, классик! - сказал он, улыбаясь во весь рот. - Наше вам с кисточкой. Слышал, слышал о ваших подвигах. Вы, батенька, первооткрыватель. Мы все по вашим стопам идём.


- Позвольте, - начал Чичиков, чувствуя, как его обычная вкрадчивость улетучивается, - я не совсем понимаю... методы, которые вы используете...


- А что методы? - Хванаев прищурился. - Методы те же. Только вы, Павел Иванович, всё как-то с оглядкой делали. Словно воровали у себя. А я делаю открыто. Я говорю: господа, ваши души мёртвые? Давайте я их куплю. Они рады. Я рад. Государство? А государству что? Государству - налог. Всё честно.


- Но это... - Чичиков запнулся, - это же...


- Безнравственно? - рассмеялся Хванаев. - Павел Иванович, вы ли это говорите? Вы, который первый эту машину запустили?


Он хлопнул Чичикова по плечу и пошёл дальше, оставив его стоять посреди коридора.


В эту ночь Чичиков не спал. Он смотрел в тёмное окно и видел там не улицу, а своё собственное отражение. И в отражении этом он с ужасом узнавал не себя теперешнего, разорённого и несчастного, а себя прежнего - молодого, наглого, ловкого Павла Ивановича, который входил в доверие к вдовам, обманывал сирот и скупал мёртвые души. Хванаев был его зеркалом. Только зеркало это не врало и не льстило.


"Неужели, - подумал Чичиков, - таким я был? Неужели таким я казался им?"


И ему стало страшно. Не за деньги, не за репутацию, а за что-то другое, за то, что он никогда не умел назвать, но что сейчас заныло в груди, как застарелая рана.


На другой день он решил действовать. Не как делец, а как... как человек. Он решил предостеречь местное общество от Хванаева.


## Глава 5, в которой бал превращается в судилище, а Чичиков впервые теряет лицо


Бал у губернатора был назначен на субботу. Весь город Т. готовился к этому событию как к главному событию сезона. Дамы перемерили все наряды, мужчины освежили фраки, и даже погода, словно по заказу, выдалась ясная, морозная, с той особенной русской ясностью, когда каждый фонарь, кажется, светит ярче обыкновенного.


Чичиков долго колебался, ехать или нет. Его остатки состояния позволяли ещё держать приличного лакея, но фрак его, увы, был уже не первой свежести. Однако желание, странное желание, не свойственное ему прежде - желание остановить, предупредить, спасти, - пересилило.


Он явился на бал одним из первых. Губернатор встретил его сухо, но вежливо. Дамы обходили его стороной. Мужчины раскланивались неохотно. Слухи о его неудачном хлебном деле и о том, что он якобы "скрывается от следствия", уже разнеслись по городу.


Чичиков стоял у колонны, прихлёбывая пунш, и чувствовал себя так, как чувствует себя актёр, который вышел на сцену, но понял, что забыл текст и что публика уже знает об этом.


Потом явился Хванаев.


Его появление произвело фурор. Он был в белом жилете, во фраке, сшитом у самого лучшего петербургского портного, и вёл под руку молодую вдову, о которой говорили, что она только что продала ему своё имение за бесценок. Хванаев сиял. Он раскланивался направо и налево, шутил, смеялся, и весь бал, казалось, сосредоточился вокруг него.


Чичиков смотрел на него из своего угла, и в груди его нарастало то самое чувство, которое он так долго в себе подавлял. Он хотел подойти, заговорить, но не знал, что сказать.


Случай представился сам. Во время кадрили, когда танцующие разбились на пары, Хванаев, проходя мимо Чичикова, остановился. Вокруг них сразу образовался кружок. Люди чувствовали, что назревает что-то важное, и замерли в ожидании.


- Павел Иванович, - сказал Хванаев громко, так, чтобы слышали все, - я слышал, вы негодуете на мои методы? Вы, кажется, хотели предостеречь наше почтенное общество от меня?


Чичиков не ожидал такого прямого нападения. Он откашлянулся, поправил галстук и начал тем вкрадчивым голосом, который так хорошо умел использовать:


- Помилуйте-с, я никак не смею... Я только хотел заметить, что некоторые операции, производимые с такой... откровенностью, могут... как бы это сказать... нанести урон общей нравственности...


- Нравственности? - Хванаев рассмеялся, и смех его подхватили несколько человек. - Павел Иванович! Вы, который скупали мёртвые души, прятались по деревням, торговали с казной и были под судом, - вы учите меня нравственности?


Это было сказано с такой весёлой, безжалостной ясностью, что Чичиков почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он знал, что его тайна раскрыта, но услышать это публично, в бальной зале, при дамах, при губернаторе...


- Я... я хотел честно... - начал Чичиков, и голос его сорвался.


- Честно! - Хванаев сделал шаг вперёд. - Послушайте, господа! Павел Иванович Чичиков, который обманул таможню на полмиллиона, который скупал у вас души умерших крестьян, чтобы заложить их в совет, как живых, - этот человек говорит мне о честности! Это ли не апофеоз!


Зал загудел. Кто-то засмеялся, кто-то возмутился, но большинство смотрели на Чичикова с тем любопытством, с каким смотрят на пойманного вора, которого ещё не увели в полицию.


Чичиков стоял посередине зала. Его лицо, обычно такое приятное, такое круглое и гладкое, исказилось. Впервые в жизни он не знал, что делать. Его спасительный механизм - льстивое слово, туманный намёк, низкий поклон - отказал. Внутри него поднималось что-то тёмное, незнакомое, то самое, что он так долго в себе душил.


- Вы... - закричал он вдруг голосом, которого сам от себя не ожидал, - вы! Молокосос! Вы смеете мне говорить? Да я... я...


Он рванулся вперёд. Зачем? Ударить? Обнять? Задушить? Он и сам не знал. Но его рука схватила Хванаева за отворот белого жилета. На миг воцарилась тишина. Потом раздался визг дам, и несколько мужчин бросились разнимать.


Чичикова вывели из зала. Не выгнали - вывели, почтительно, но твёрдо, как выводят человека, который внезапно сошёл с ума.


Он стоял на крыльце губернаторского дома, дрожа в своём потёртом фраке. Внутри играла музыка, слышался смех. А он, Павел Иванович Чичиков, человек, который умел выходить сухим из воды, стоял на морозе и чувствовал, как слёзы - не сентиментальные, не притворные, а настоящие, горькие, - текут по его щекам.


"Зачем? - спросил он себя в сотый раз. - Зачем я это сделал? Почему я не смолчал?"


И ответа не было.


## Глава 6, в которой дорога приводит к отшельнику, а Чичиков впервые слышит не ответы, а вопросы


Из города Т. Чичиков выехал затемно. Не то чтобы его высылали - формальных оснований не было, - но взгляды, которые он ловил на себе, и шёпот за спиной были красноречивее любого предписания. Он приказал Петрушке сложить свои нехитрые пожитки и, не прощаясь ни с кем, покинул гостиницу.


Куда ехать? Этого он не знал. Он велел Селифану править наудачу, куда глаза глядят, но так, чтобы подальше от города.


Дорога была зимняя, укатанная, но мороз крепчал. Бричка тащилась медленно, лошади устали, и Чичиков, закутавшись в шинель, погрузился в то особое дорожное забытьё, когда мысли путаются, сны перемешиваются с явью, а время течёт как тягучий мёд.


Очнулся он от того, что бричка остановилась. За окном было темно, но вдали мерцал огонёк.


- Что такое? - спросил Чичиков, протирая глаза.


- Дороги не видать, барин, - ответил Селифан. - Заплутали. Вон огонёк, может, там спросим.


Огонёк привёл их к усадьбе, какой Чичикову ещё не доводилось видеть. Это был некогда богатый, но ныне запущенный дом. Колонны облупились, крыша местами просела, но в одном окне второго этажа горела свеча, и свет её падал на сугроб таинственным, почти библейским пятном.


Дверь им отворил старый слуга, молчаливый, как рыба, и провёл вверх по скрипучей лестнице. В комнате, куда они вошли, было тепло, но сумрачно. Всюду - книги, старые бумаги, какие-то физические приборы, глобусы, карты. У стола сидел человек.


Это был помещик Муразов. Старик, лет семидесяти, с лицом, изрезанным морщинами, но с глазами удивительно светлыми и живыми. Одет он был в простой армяк, подвязанный верёвкой, и казался более похожим на странника, чем на владельца имения.


- Заезжий? - спросил он, не поднимая головы от книги.


- Да-с, - ответил Чичиков, кланяясь. - Дозвольте переночевать. Сбились с пути.


- Садись, - сказал Муразов, и в этом простом "садись" было что-то такое, от чего Чичиков сразу перестал изображать из себя важного господина и просто сел на предложенный стул.


Муразов не предлагал чаю, не расспрашивал о делах. Он отложил книгу, посмотрел на Чичикова и сказал:


- Устал ты.


Не "вы устали", а "устал ты". Это "ты" прозвучало так естественно, что Чичиков не обиделся, а только кивнул.


- Устал, - повторил он и вдруг, сам не зная зачем, добавил: - И ничего у меня не вышло. Всё прахом.


- А что ты хотел? - спросил Муразов.


- Хотел... - Чичиков замялся. - Хотел честно жить. Дело затеял. А меня обманули.


- Обманули, - Муразов кивнул, словно это было само собой разумеющимся. - А ты сам-то раньше кого-нибудь обманывал?


Чичиков вздрогнул. Вопрос был простой, прямой, безо всякой дипломатии. Уйти от него, как он умел уходить от неприятных разговоров, было нельзя - Муразов смотрел так, что под этим взглядом все его привычные увёртки казались детской игрой.


- Было, - выдавил из себя Чичиков.


- Много?


- Было-с.


- Зачем?


- Так ведь... - Чичиков даже растерялся от такого вопроса. - Жить надо-с. Пристроиться надо.


- Пристроиться, - повторил Муразов. - А чего ты на самом деле хочешь? Не чтобы пристроиться, а чтобы... чтобы душа у тебя была на месте?


Чичиков открыл рот и закрыл. Он не знал. Он всегда знал, чего хочет: денег, дома, экипажа, уважения. Но чтобы душа была на месте... что это значило? Где это место? И где его душа? Она у него вообще была?


Он молчал долго. Муразов не торопил. Он подвинул к нему кружку с тёплым сбитнем, и Чичиков, не чуя вкуса, пил, глядя в огонь камина.


- Я, видите ли, - начал он наконец, и голос его звучал как-то по-новому, без обычной маслянистости, - я всю жизнь думал, что главное - это умение. Ну, то есть, уметь обойти, уметь договориться, уметь... подмазать, где надо. А теперь вот... - он махнул рукой, - теперь я не знаю. Если я честный - меня обманывают. Если я нечестный - меня ненавидят. Или смеются. Где же правда?


Муразов не дал ему ответа. Он только сказал:


- А ты не ищи правду снаружи. Ты внутрь посмотри. Там она.


- Внутрь? - переспросил Чичиков, и лицо его вытянулось. - Как же это - внутрь? Там же... - он хотел сказать "пусто", но не сказал.


Он переночевал в доме Муразова, и спал в эту ночь крепко, без снов, первый раз за много месяцев. А утром, когда собрался ехать, старик вышел его проводить.


- Спасибо за ночлег, - сказал Чичиков, чувствуя, что должен ещё что-то добавить, но не зная что.


- Езжай, - сказал Муразов. - Дорога сама покажет. Только помни: вопрос не в том, что ты делаешь. Вопрос в том - зачем. Сам себе ответь. Не мне - себе.


Бричка тронулась. Чичиков оглянулся: старик стоял на крыльце, маленький, в своём армяке, и махал рукой. А на душе у Павла Ивановича было странно: не то чтобы легко, но как-то... чище, что ли. Впервые за много лет он не просчитывал, не планировал, не хитрил. Он просто ехал.


И думал.


## Глава 7, в которой Чичиков неожиданно встречает любовь и почти теряет голову


Судьба, словно испытывая Павла Ивановича на прочность, привела его к усадьбе генерала Бетрищева, куда он заехал по старой привычке засвидетельствовать почтение перед дальней дорогой. Генерал, человек старый, важный, но не лишённый некоторой хлебосольности, принял его с достоинством, однако не без той холодности, которая чувствовалась во всех знатных домах после слухов о его аферах.


Чичиков уже собрался откланяться, когда в гостиную вошла она.


Уленька, дочь генерала Бетрищева, была тем редким явлением, которое встречается раз в сто лет и потом помнится до гробовой доски. Не то чтобы красавица в обыкновенном смысле: черты лица её не были правильны, стан не отличался той гибкостью, которую воспевают поэты. Но в ней было то, что выше красоты, - жизнь. Жизнь била в ней ключом, сверкала в глазах, дрожала в каждом движении. Волосы её, тёмно-русые, вились непослушно, носил она простое белое платье, и вся она казалась лучом солнца, случайно заглянувшим в эту чопорную, пыльную гостиную.


- Папенька, вы обедали? - спросила она, не обращая на Чичикова ни малейшего внимания, и голос её прозвучал свежо и чисто, как ручей по камням.


Генерал представил гостя. Уленька взглянула на Чичикова - и в этом взгляде было столько прямоты, столько невинного любопытства, что Павел Иванович, обычно не терявшийся ни перед какими женщинами, вдруг смешался, забормотал что-то о приятности знакомства и даже, кажется, покраснел.


За обедом Уленька говорила мало, но каждое слово её было естественно и к месту. Она рассказывала о каком-то жеребёнке, который сломал ногу, о том, как она сама перевязывала ему ногу и как ветеринар потом удивлялся, о книге, которую она читала, о том, что скоро поспеет земляника в лесу. Во всём, что она говорила, была та особая прелесть, которая бывает только у молодости, не испорченной светом, у души, не знающей фальши.


Чичиков смотрел на неё и чувствовал, как в груди его поднимается что-то незнакомое, неудобное, сладкое и болезненное одновременно. Он, Павел Иванович Чичиков, человек расчётливый, осторожный, привыкший всё взвешивать и соразмерять, вдруг поймал себя на том, что ловит каждое её слово, что любуется тем, как свет падает на её плечо, как она улыбается, чуть щуря глаза.


После обеда, оставшись на минуту наедине с генералом, Чичиков осмелился спросить:


- Ваше превосходительство, а... позвольте полюбопытствовать... какие намерения имеете относительно дочери?


- А что? - Генерал нахмурился. - У меня на неё одни намерения: выдать замуж за человека достойного. Вот есть у меня на примете один... Тентетников. Андрей Иванович. Помещик хороший, человек образованный, но... ленив, черт побери. Как слон, поворачивается. Уж я ему сколько раз намекал, а он всё в своём халате сидит да философствует.


Чичикову имя Тентетникова показалось смутно знакомым. Он вспомнил того самого меланхолика в заросшей усадьбе, и сердце его ёкнуло. "Как же это, - подумал он, - такой сокровище - и такому кисляю? Нет, это несправедливо".


Он уехал от Бетрищевых в совершенном расстройстве чувств. Всю дорогу он молчал, и Селифан, поглядывая на барина, только качал головой: никогда он его таким не видел.


В ту ночь Чичиков не спал. Он лежал на жестком диване в гостиничном номере и думал об Уленьке. Не о приданом её, не о связях, которые могла бы дать женитьба на дочери генерала, - о ней самой. О том, как она смеётся, как говорит о жеребёнке, как смотрит на отца. И ему казалось, что если бы он мог быть рядом с ней всегда, если бы она смотрела на него с той же прямотой и доверием, то, может быть, вся его жизнь повернулась бы иначе. Может быть, он перестал бы быть Чичиковым, приобретателем мёртвых душ, и стал бы просто... человеком.


Но тут же он с горечью усмехнулся своим мыслям. Что он мог предложить Уленьке? Разорённый аферист, беглец, человек без репутации, без состояния, без будущего. Ему, который всю жизнь гонялся за капиталом, вдруг стало ясно, что есть вещи, которые не купишь ни за какие деньги. И от этого открытия ему сделалось так тошно, как не было ещё никогда.


## Глава 8, в которой Чичиков встречает самого себя и впервые смеётся настоящим смехом


Арестовали Чичикова на другой день после выезда от Муразова. На большой дороге его бричку остановили жандармы, вежливо, но настойчиво предложили проследовать в город Т. "По делу о ревизских сказках и скупке мёртвых душ", - объявил офицер, заглядывая в бумагу.


Чичиков не сопротивлялся. Странное, почти спокойное безразличие овладело им. "Всё одно, - подумал он, - куда теперь ехать? В тюрьму, так в тюрьму".


Следствие вёл молодой чиновник, педантичный до ужаса, по фамилии Воронов. Он был из новых - из тех, кто в училище зачитывался уголовным кодексом и мечтал о торжестве правосудия. Чичиков для него был не человеком, а делом. Делом No 347-К.


Допросы велись в строгом соответствии с инструкцией. Воронов задавал вопросы, Чичиков отвечал, секретарь записывал. Но чем дальше, тем запутаннее становилось дело.


- Господин Чичиков, - говорил Воронов, водя пальцем по бумагам, - вы приобретали у помещиков так называемые "мёртвые души"?


- Приобретал-с, - отвечал Чичиков, решив не отпираться. - Но это была операция законная. Души числились по ревизии, я их покупал, как недвижимость.


- С целью последующего залога в Опекунский совет?


- С целью-с.


- Но души были мёртвые, то есть не существующие физически!


- Так ведь ревизия, ваше высокоблагородие, - Чичиков даже позволил себе улыбнуться, - она не душу физическую учитывает, а душу ревизскую. Это бумага. А бумага, она... она что? Она есть.


Воронов хмурился. Юридически Чичиков был прав. Мёртвые души не были оформлены как преступление, потому что никакой статьи под это дело не существовало. Но морально...


Для того чтобы разобраться, Воронов вызвал свидетелей. Из разных концов губернии съехались помещики, у которых Чичиков некогда совершал свои знаменитые приобретения.


Первым явился Манилов. Он вошёл в кабинет робко, с папкой под мышкой, в которой лежали какие-то ненужные бумаги.


- Скажите, господин Манилов, - спросил Воронов, - продавали ли вы господину Чичикову мёртвые души?


- Ах, это было такое приятное дело! - воскликнул Манилов, закатывая глаза. - Павел Иванович такой милый, такой образованный человек! Мы с ним в тени вяза беседовали, и я... признаться, я отдал ему души безвозмездно, так как нашёл в этом нечто... поэтическое!


- Поэтическое? - переспросил Воронов, стараясь сохранить серьёзность. - Но души были мёртвые?


- Мёртвые? - Манилов задумался. - Знаете, это такой философский вопрос... В некотором смысле, все мы... гм... Но Павел Иванович! Он даже обещал приехать погостить, но что-то до сих пор... - Манилов всхлипнул.


Воронов отпустил его и велел внести в протокол: "Свидетель показания дал сбивчивые, дат не помнит, факт продажи не отрицает".


Следующим был Ноздрёв. Он явился в сопровождении двух жандармов, потому что накануне устроил дебош в трактире.


- А! Чичиков! - заорал он, едва переступив порог. - Мерзавец! Подлец! Он у меня тогда ещё мёртвых душ хотел купить, да я ему не продал! А знаете почему? Потому что он шулер! Я с ним в шашки играл, он мне нос натянул! А потом ещё и губернаторскую дочку...


- Господин Ноздрёв, - перебил Воронов, - вы продавали господину Чичикову мёртвые души?


- А чёрт его знает! - Ноздрёв махнул рукой. - Может, продавал, может, нет. Я ему тогда ещё коня хотел всучить, серого в яблоках, а он, жмот, не взял! А вообще, господин следователь, я хочу заявить, что Чичиков - фальшивомонетчик и, кажется, беглый Наполеон!


- Это не входит в предмет нашего следствия, - сухо заметил Воронов.


- Как не входит? - возмутился Ноздрёв. - Да если он Наполеон, то его в ссылку! На остров! А я... я могу быть свидетелем!


Ноздрёва увели. В протокол было внесено: "Свидетель дал показания, изобилующие небылицами, к делу не относящимися".


Наконец вызвали Собакевича. Он явился солидный, тяжёлый, в длинном сюртуке.


- Продавал, - сказал он басом, усаживаясь на стул, который жалобно скрипнул. - Души продавал. По сту рублей за штуку. Хорошие души были, крепкие. Плотник Михеев, царствие ему небесное, такой шкафы делал - век простоят. Каретник Михеев тоже... ну, тоже Михеев, фамилия такая, а человек разный... В общем, души хоть и мёртвые, но крепкие, настоящие, с характером.


- Но они были мертвы? - настаивал Воронов.


- Мёртвы, - согласился Собакевич. - А что? Живого рукастого мужика нынче купить сложно. А мёртвого - можно. Закон не запрещает. Значит, правильно. И потом, - он тяжело взглянул на следователя, - вы, молодой человек, бумажки свои оставьте. Я дело говорю: мужик, он и после смерти цену имеет, если он мастеровой. А Чичиков - деловой человек. Я таких уважаю.


Воронов потер виски. Дело No 347-К разрасталось. Все факты были, и никакого состава преступления не было. Свидетели противоречили себе и друг другу.


Но настоящим потрясением для Чичикова стало другое.


Камера была сырая, с маленьким окошком под самым потолком. Чичиков просидел в ней уже три дня, когда с ним случилось то, чего он никак не ожидал.


Он уже лёг спать, подстелив шинель, и стал погружаться в то полузабытьё, которое предшествует сну. И в этом состоянии, на грани яви и дрёмы, он увидел, что дверь камеры тихо отворяется.


Вошёл человек. Молодой, лет тридцати, с круглым, довольно приятным лицом, в щегольском сюртуке. Он осмотрелся, подошёл к нарам и сел напротив Чичикова.


- Здравствуй, Павел, - сказал он.


Чичиков хотел спросить, кто он и как сюда вошёл, но не смог. Язык не слушался. Он смотрел на этого человека и чувствовал, что лицо его до боли знакомо. Но где он его видел?


- Не узнаёшь? - усмехнулся молодой человек. - А ты присмотрись.


Чичиков присмотрелся. И вдруг его прошиб холодный пот. Это было его собственное лицо. То самое, каким оно было двадцать лет назад, когда он только начинал свою карьеру. Тот же овал, тот же разрез глаз, та же приятная округлость, но без морщин, без усталости, без той тяжёлой осадки, которую оставляют годы обманов и унижений.


- Ты... - прошептал Чичиков.


- Я, - сказал молодой человек. - Ты. Только ты, каким был. Помнишь? Как ты в таможне служил, как контрабандистов провёл? Как ты с мёртвыми душами эту канитель затеял? Ай да Павел Иванович, ай да молодец!


- Это ты? - Чичиков сел, вцепившись руками в край нар. - Или это не ты?


- Я, - ответил молодой человек, и вдруг лицо его перекосилось в гримасу. - Только это я тебя сейчас насквозь вижу. Ты, старый плут, хотел честным стать? А на что тебе честность, если ты для неё не создан? Ты посмотри на себя. Хванаев тебя обставил, купцы обманули, даже мужики беглые тебе в работники попались! Ты ни там, ни там. Не плут уже, но и не праведник. Так кто же ты?


- Я... - Чичиков хотел сказать "я Павел Иванович Чичиков, коллежский советник", но слова показались ему вдруг пустыми, как шелуха.


- Ты - человек середины, - сказал молодой человек, и в голосе его прозвучала насмешка, но не злая, а какая-то... горькая, что ли. - Всю жизнь ты хотел пристроиться. К деньгам пристроиться, к чинам пристроиться, к правде пристроиться. А правда, она, брат, не пристраивается. Она либо есть, либо её нет.


Чичиков молчал. Молодой человек смотрел на него, и в глазах его, этих глазах, которые были когда-то его глазами, Чичиков видел что-то, чего не видел никогда: не страх, не расчёт, а что-то другое. И вдруг он понял, что смотрит в зеркало. Но не в то зеркало, которое всегда врало ему, показывая приятного во всех отношениях человека. А в зеркало настоящее.


- И что же мне делать? - спросил он тихо.


- А что ты хочешь? - переспросил молодой человек, и в этом вопросе он вдруг стал похож на Муразова. - Чего ты хочешь на самом деле?


Чичиков закрыл лицо руками. Перед ним вдруг промелькнули картины: Тентетников в своём халате, тоскующий о несделанном; Костанжогло, с яростью гнущий спину на своей земле; Уленька, смеющаяся, живая, недосягаемая. Он вспомнил, как стоял на балу, сжимая кулаки, и как слёзы текли по его щекам на морозе. Он вдруг понял, что всю жизнь бежал. Бежал за деньгами, за чинами, за призрачным "приличным положением", а на самом деле бежал от самого себя.


А когда открыл глаза, молодого человека уже не было. Дверь была закрыта, в камере было темно, и только где-то далеко-далеко пел пьяный арестант.


И вдруг Чичиков начал смеяться. Сначала тихо, потом громче, потом во весь голос. Он смеялся над собой. Над Хванаевым. Над Маниловым с его вязом. Над Собакевичем с его мёртвыми плотниками. Над тем, как он, Павел Иванович Чичиков, человек с таким расчётом, с таким умением, попал впросак. Над тем, что хотел быть честным, а честность его оказалась смешнее мошенничества. Над тем, что он, может быть, впервые в жизни полюбил, и полюбил так безнадёжно и глупо, как мальчишка.


Смех его был невесёлый. Но это был первый раз в жизни, когда его смех совпал со смехом автора. Когда он не был объектом насмешки, а был её соучастником. Смеясь, он плакал. И плача, смеялся.


А за стеной охранник перекрестился:


- Белены объелся, - сказал он соседу. - Сидит, ржёт как конь. Не иначе, повредился умом.


Но Чичиков не повредился умом. Он впервые в жизни пришёл в себя.


Финал (открытый)


Эпилог. Дорога


Чичикова выпустили из-под стражи на сороковой день. За недостатком улик. Дело о мёртвых душах так и не было оформлено как преступление, потому что закон не предусматривал такой статьи. Воронов, молодой педантичный следователь, составил заключение, в котором с горечью отмечал: "Факт мошеннического намерения усматривается, однако юридического состава преступления не обнаруживается".


Чичиков вышел из тюрьмы на вольный воздух. Он постарел. Не то чтобы сильно, но как-то осел, что ли. Фрак его был измят, шкатулка опустела, и только бричка, та самая, рессорная, стояла у ворот, запряжённая тройкой, которую Селифан, верный Селифан, уберёг и выходил.


- Ну что, Павел Иванович? - спросил Селифан, глядя на барина с той смесью преданности и привычки, которая у русского человека заменяет любовь.


- Едем, - сказал Чичиков.


- А куда? - спросил Селифан.


Чичиков помолчал. Он посмотрел на город Т., на его вывески, на будочников, на проходящих чиновников, на небо - серое, зимнее, низкое. Он вспомнил Тентетникова, который, возможно, так и сидит в своём халате, погружённый в тоску. Вспомнил Костанжогло, который, наверное, уже поднялся затемно и обходит свои поля. Вспомнил Уленьку, её смех, её глаза, и сердце его сжалось от боли - острой, непривычной, почти забытой. Ничего здесь его больше не держало.


- Вперёд, - сказал он. - Куда дорога выведет.


Бричка тронулась. Сначала медленно, по скрипучему снегу, потом быстрее. Город остался позади. Поля, леса, деревни потянулись мимо окон.


Чичиков сидел, откинувшись на подушку, и смотрел на дорогу. Денег у него не было. Дела не было. Репутации не было. Была только дорога - бесконечная, извилистая, то поднимающаяся на холмы, то ныряющая в овраги. Было это странное, новое чувство, которое он не мог назвать. Не спокойствие, не отчаяние, а что-то среднее, похожее на то, что чувствует человек, который наконец перестал бежать и просто идёт.


Он думал о том, что, может быть, стоит заехать к Костанжогло ещё раз, не для дела, а просто спросить совета. Или к Тентетникову - может, они вместе найдут в себе силы начать что-то новое? А может быть, навестить Муразова и сказать ему, что вопрос "зачем" наконец стал для него главным. И ещё он думал об Уленьке. Думал с болью и нежностью, зная, что никогда не осмелится показаться ей на глаза, но что память о ней, светлая и чистая, останется с ним, может быть, как единственное настоящее, что у него есть.


И автор, тот, кто всё это время вёл его по страницам, кто смеялся над ним и плакал вместе с ним, кто видел его насквозь и всё же не мог оставить, тоже смотрел на эту дорогу.


"И долго ещё, страшною цепью, громоздятся надвигающиеся тучи, и блестит дорога под копытами... а всё не видать конца. Не так ли и ты, Русь, бойкая, необгонимая тройка, несёшься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё остаётся позади. Но куда же несешься ты? Дай ответ. Не даёт ответа. Колокольчик заливается чудным звоном; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо всё, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства".


А бричка всё ехала. Сначала по снегу, потом по весенней грязи, потом по сухой летней пыли. Павел Иванович Чичиков ехал неизвестно куда. И в этом "неизвестно" было, может быть, единственное настоящее, что случилось с ним за всю его жизнь.


Потому что дорога - она и есть дорога. И конца ей нет. И не надо.


Конец второго тома


(Неоконченная поэма)