# Поле

Андрей Николаевич Нестеров

ПОЛЕ


Повесть


Пролог. Фрагмент полевого дневника неизвестного


Я больше не помню, когда это началось. Кажется, всегда было так.


Карты, которые нам выдают, врут. На них нарисованы границы, названия городов, линии фронта. Но на самом деле нет никаких линий. Есть только Поле. Оно везде - от старых московских колец до черноморских берегов. Оно дышит, оно живет, оно жрет людей.


Говорят, раньше здесь было государство. Я не верю. Государство - это когда есть монополия на насилие. А здесь насилие есть у всех. У корпораций, у кланов, у банд, у церквей, даже у деревень, которые выставляют дозоры с ржавыми калашами.


Меня зовут... впрочем, какая разница. Имена здесь ничего не значат. Здесь важны позывные. Мой - Бродяга. Я хожу по Полю уже двадцать лет. Я видел, как умирали города. Я видел, как рождались новые боги. Я видел, как люди продавали детей за патроны.


Это не апокалипсис. Апокалипсис - это когда всё кончается. А это не кончается никогда.


Это просто Поле.


## Глава 1. Князек


Туман над Волгой стоял такой густой, что казалось - можно резать ножом. С того берега доносились редкие выстрелы - там, где территория "Ликойл-Наследия" снова схлестнулась с "Руснефть-Орденом". Корпоративные войны шли уже седьмой год, и никто уже не помнил, из-за чего началось. Кажется, из-за трубы. Или из-за права на веру. Теперь это было одно и то же.


Бродяга сидел на корточках у обгоревшего остова грузовика и чистил автомат. Рядом возился Малой - парень лет семнадцати, которого он подобрал в Саратове после того, как городской клан "Тихие" вырезал его семью за неуплату дани.


- Бродяга, а правда, что раньше здесь мост был? - спросил Малой, кивая на бетонные быки, торчащие из воды.


- Был.


- И что, можно было просто так перейти?


- Можно было.


- А кто охранял?


- Никто. Это был свободный переход.


Малой наморщил лоб, пытаясь представить. Не смог. В его мире любой переход - это либо чья-то территория, либо нейтралка, где стреляют без предупреждения.


- Странные были люди, - сказал он наконец. - Неужели не боялись?


- Боялись. Но верили, что есть кто-то, кто их защитит. Государство называлось.


- А оно сильное было?


Бродяга усмехнулся. У него был редкий для Поля смех - беззвучный, только глаза щурились и морщины на лице собирались в сложный узор.


- Было. Пока не поняло, что сила - это не пушки. Сила - это когда все верят, что она есть. А когда перестают верить - всё. Рассыпается.


Он замолчал, прислушиваясь. Выстрелы с того берега стихли. Это было плохо. Когда стрельба затихает - значит, кто-то победил. А победитель всегда ищет новую цель.


- Собирайся, - сказал Бродяга, вставая. - Уходим.


Они двинулись вдоль берега на юг, держась ближе к развалинам. Бродяга знал эти места как свои пять пальцев. Здесь, между старыми нефтеперерабатывающими заводами и руинами жилых кварталов, проходила граница трех сил: на севере - "Ликойл", на востоке - "Руснефть", а на юге, в бывшей промзоне, обосновался "Орден Черных Священников" - самая странная и самая страшная сила в этих краях.


Орден возник лет пятнадцать назад, когда один из попов, оставшихся без паствы после того, как церковь разделилась на десяток враждующих фракций, вдруг понял, что Бог - это хороший бренд, но настоящая власть - это вера, подкрепленная стволами. Он собрал вокруг себя бывших военных, не нашедших места в корпоративных армиях, и объявил, что наступило Царство Божие на земле, а он - его наместник.


Теперь у Ордена были свои заводы, свои деревни, свои рабы и своя вера - жесткая, кровавая, требовавшая жертв. И самая главная жертва была всегда одна и та же.


- Бродяга, - Малой дернул его за рукав. - Там кто-то идет.


Бродяга присел, вскинул автомат. Из тумана выплывали фигуры. Трое. В форме - если можно назвать формой то, во что они были одеты: черные рясы поверх бронежилетов, на головах - каски с нашитыми крестами. В руках - новенькие "Абаканы", явно с корпоративного склада.


- Стоять! - крикнул Бродяга. - Кто такие?


Фигуры остановились. Центральный, повыше ростом, снял каску. Под ней оказалось молодое лицо с горящими глазами и татуировкой на лбу - крест, вписанный в шестеренку.


- Мы - дозор Ордена, - сказал он голосом, в котором слышалась не злоба, а странная, почти детская убежденность. - Ты кто?


- Прохожий.


- Прохожих не бывает. Или ты с "Ликойла", или с "Руснефти", или ты раб. Кто тебе платит?


- Никто. Я сам по себе.


Дозорный улыбнулся. Улыбка была доброй, почти ласковой, и от этого становилось страшнее.


- Сам по себе, - повторил он, как заклинание. - Таких не бывает. Если ты ничей - ты ничто. А ничто не имеет права ходить по земле. Земля принадлежит тем, у кого есть сила. Ты выбираешь силу, прохожий?


Бродяга молчал. Он оценивал расстояние. До дозорных - метров двадцать. Они втроем, у него один автомат и у Малого - обрез, который даже не пристрелян. Шансов нет.


- Я иду в Астрахань, - сказал он. - К торговцам. У меня есть товар.


- Какой товар?


- Информация.


Дозорный переглянулся с товарищами. Потом кивнул.


- Информация - это товар. Но ты не платишь за проход. Ты платишь за жизнь. У нас есть закон: каждый, кто входит на землю Ордена, должен принести жертву.


- Какую?


Дозорный посмотрел на Малого.


Тот побледнел. Сжал обрез так, что побелели костяшки.


- Нет, - сказал Бродяга. - Он со мной.


- Тогда жертва - ты.


Бродяга вздохнул. Он знал, что рано или поздно это случится. В Поле нельзя прожить двадцать лет, не заплатив однажды самую высокую цену. Он не боялся смерти - он боялся, что Малой останется один.


- Отпустите парня, - сказал он. - И я пойду с вами.


Дозорный покачал головой.


- Так не работает. Ты пойдешь с нами в любом случае. А парень - это бонус. Молодой, здоровый. Наши химики любят таких.


Малой вскинул обрез, но Бродяга успел перехватить его руку.


- Не надо, - тихо сказал он. - Не сейчас.


- Но, Бродяга...


- Не сейчас. Живи. Потом отомстишь.


Он отстегнул от пояса рюкзак с патронами и бросил его на землю. Потом поднял руки.


Дозорный кивнул. Двое его спутников шагнули вперед, связывая Бродяге руки за спиной. Третий, самый молодой, с любопытством разглядывал Малого.


- А этот что?


- Этот побежит, - сказал Бродяга. - Правда, Малой?


Малой стоял, не двигаясь. В глазах его была такая смесь страха и ярости, что Бродяга на мгновение увидел в нем себя - двадцать лет назад, когда он тоже был мальчишкой, и кто-то точно так же сказал ему: "Живи".


- Беги, - повторил Бродяга.


Малой развернулся и нырнул в туман.


Дозорный не стал его преследовать. Он посмотрел на Бродягу с любопытством, как зоолог смотрит на редкий экземпляр.


- Зачем тебе это? - спросил он. - Он же не твой сын.


- Нет. Просто человек.


- Просто человек, - повторил дозорный. - В Поле нет просто людей. Есть те, кто служит, и те, кто работает. А кто не служит и не работает - тот расходный материал.


Он сделал знак, и его люди потащили Бродягу в сторону старого завода, из труб которого валил густой черный дым.


- Добро пожаловать в Орден, прохожий. Здесь ты узнаешь, что такое настоящая вера.


## Глава 2. Город Божий


Завод оказался крепостью.


Бродяга видел много таких в Поле - бывшие промышленные гиганты, превращенные в укрепленные лагеря. Но этот был другим. Здесь не просто оборонялись - здесь строили новую реальность.


Его провели через несколько постов, каждый охранялся лучше предыдущего. На стенах - пулеметные гнезда, на крышах - зенитки, во дворах - колонны бронетранспортеров с нарисованными крестами. В воздухе пахло гарью, машинным маслом и ладаном.


В центре завода, в бывшем административном корпусе, разместился храм. Бродягу завели туда.


Внутри было темно и душно. Горели свечи - сотни, тысячи свечей, расставленных по всем этажам, так что бетонные перекрытия казались горящими. В центре зала, там, где раньше стояла статуя Ленина, теперь возвышался крест - метров пятнадцать высотой, сваренный из труб и арматуры, с распятым на нем человеком.


Человек был живым.


Бродяга замер. Он видел много жестокости в Поле, но такое - впервые. Распятый был еще молод, лет тридцать, с лицом, искаженным болью, но глаза его были открыты и смотрели куда-то вверх, в темноту, где мерцали свечи.


- Еретик, - пояснил дозорный, заметив взгляд Бродяги. - Сказал, что Орден - не настоящая церковь. Что мы исказили слово Божие. Его судили и приговорили к искуплению. Он висит уже три дня. Обычно на пятый умирают.


- Зачем? - спросил Бродяга.


- Чтобы другие видели. Вера без страха - не вера. Так говорит наш Патриарх.


- А где ваш Патриарх?


Дозорный усмехнулся.


- Ты его скоро увидишь. Он любит встречать новых.


Бродягу повели дальше - через лабиринт коридоров, где в бывших заводских цехах размещались мастерские, казармы, кухни. Всюду кипела жизнь: люди в черных рясах что-то чинили, перетаскивали, молились. Женщины в серых платках работали наравне с мужчинами, но Бродяга заметил, что они всегда держались чуть позади, никогда не смотрели в глаза и носили на шеях тяжелые ошейники.


- Это рабы? - спросил он.


- Это жены, - ответил дозорный. - Жены воинов Ордена. Они добровольно приняли знак подчинения. Писание говорит: жена да боится мужа своего.


- Не помню такого в Писании.


- Наше Писание отличается от вашего. У нас - полная версия. Без купюр.


Наконец они подошли к огромным дверям, некогда ведущим в заводоуправление. На дверях висела икона, написанная не на дереве, а на листе броневой стали - Богородица с автоматом Калашникова за спиной.


Дозорный постучал. Дверь открылась.


Внутри был кабинет. Огромный, с панорамными окнами, выходящими на заводской двор. Стол, кресло, ковер - всё, как у старого директора. Но на стене вместо портретов вождей висели иконы, а на столе вместо телефонов - кадило и кожаная Библия с металлическими уголками.


За столом сидел человек.


Бродяга ожидал увидеть монстра - толстого, с заплывшими глазами, в золотых ризах. Но Патриарх оказался худым, подтянутым, с седой бородой и спокойными серыми глазами. Он был одет в простую черную рясу, без украшений, и больше всего походил на университетского профессора, который по ошибке попал в осажденный город.


- Войдите, - сказал он голосом, который тоже не вязался с обстановкой, - мягким, вкрадчивым, почти ласковым. - Садитесь.


Бродяга сел. Руки у него были все еще связаны, но Патриарх сделал знак, и дозорный разрезал веревки.


- Зачем вы держите человека на кресте? - спросил Бродяга, не дожидаясь вопроса.


Патриарх улыбнулся. Улыбка была доброй - такой же доброй, как у дозорного на берегу.


- Вы хотите понять, - сказал он. - Это хорошо. Понимание - первый шаг к вере. Тот человек на кресте - еретик. Он отрицал нашу истину. Но мы не убиваем еретиков - мы даем им шанс искупить вину. Если он продержится пять дней, мы его снимем. Никто не продержался еще.


- Потому что вы их добиваете.


- Нет. Потому что вера требует жертвы. Истинная вера требует полной жертвы. Тот, кто не готов умереть за правду, не достоин жить в правде.


- Это не вера. Это власть.


Патриарх посмотрел на Бродягу с интересом. Потом встал, подошел к окну, посмотрел на дымящий завод, на суетящихся во дворе людей, на крепостные стены с пулеметами.


- Вы думаете, власть и вера - это разные вещи? - спросил он, не оборачиваясь. - Ошибаетесь. Власть без веры - это корпорации. Они платят, но не спасают. А вера без власти - это болтовня в подвалах. Мы объединили их. Мы дали людям то, чего они хотят больше всего.


- И что же?


- Смысл. В Поле нет смысла. Корпорации воюют за трубы, кланы - за территории, банды - за патроны. А мы воюем за души. И люди идут к нам, потому что мы даем им не паек и не крышу над головой. Мы даем им ответ на вопрос: зачем жить, если завтра умрешь?


- Вы даете им смерть.


- Я даю им вечную жизнь. Разница в том, что вы не видите дальше своей шкуры.


Патриарх повернулся и посмотрел Бродяге прямо в глаза.


- Вы ходите по Полю двадцать лет. Вы видели, как рушатся государства, как гибнут города, как люди становятся зверями. Вы видели всё. И вы до сих пор не поняли главного.


- Чего?


- Что Поле не случайно. Оно было нужно. Оно - очищение. Старый мир был болен, он верил в свободу, в права человека, в прогресс. А прогресс - это ложь. Человек не меняется. Он всегда будет бояться, всегда будет ненавидеть, всегда будет искать того, кто скажет ему, что делать. Мы просто дали ему то, что он всегда хотел, - понятные правила, ясную иерархию и страх, который можно превратить в любовь.


Он замолчал, ожидая ответа.


Бродяга молчал.


- Вы не согласны, - сказал Патриарх. - Это хорошо. Несогласные - лучший материал. Согласные скучны, они не меняются. А вы... вы можете измениться. Вы можете стать одним из нас.


- Нет.


- Не спешите. У вас будет время подумать. - Патриарх снова сел за стол, открыл Библию на закладке. - Три дня. Потом вы или примете веру, или станете частью экспоната в нашем храме. Выбор за вами.


- А если я сбегу?


Патриарх улыбнулся той же доброй улыбкой.


- Никто не сбегает из Ордена. Потому что снаружи - Поле. А Поле хуже, чем мы. Вы сами это знаете.


Он кивнул дозорному, и Бродягу увели.


## Глава 3. Выхода нет


Три дня, отведенные на размышление, Бродяга провел в подвале бывшего заводского бункера. Здесь было сыро, темно и пахло плесенью и кровью - стены помнили допросы. Корпорации любили допрашивать своих врагов в подвалах. Орден просто продолжил традицию.


С ним работали не кулаками - словами.


Каждый день приходил молодой священник, отец Филипп, и говорил. Говорил много, красиво, с цитатами из Библии и из собственных проповедей Патриарха. Он говорил о том, что мир лежит во зле, что свобода - это иллюзия, что человек - раб своей плоти и только строгая иерархия, освященная верой, может спасти его от падения в бездну.


Бродяга слушал молча.


На третий день отец Филипп принес еду - настоящую, горячую, с мясом. Бродяга не ел горячего уже неделю.


- Ты готов? - спросил священник.


- Готов.


- Принять веру?


- Нет. Умереть.


Отец Филипп вздохнул, как вздыхают учителя, когда ученик не выучил урок.


- Жаль. Ты мог бы стать хорошим воином. У тебя есть то, чего не хватает многим.


- И что же?


- Покой. Ты не боишься. Наши воины боятся. Они приходят к нам от страха, и страх остается с ними навсегда. А ты... ты уже прошел через всё. Тебе нечего терять. Такие, как ты, - лучшие солдаты. Потому что им не жалко своей жизни.


- Я не солдат.


- Все мы солдаты. Просто одни воюют за деньги, другие - за веру, третьи - за то, чтобы их оставили в покое. Но покоя нет. Поле никого не оставляет в покое.


Отец Филипп встал.


- Сегодня вечером будет церемония. Тебя приведут в храм. Если ты передумаешь - скажи. Мы прощаем тех, кто просит прощения.


- Не передумаю.


- Тогда... да хранит тебя Господь. Какой бы Он ни был.


Священник ушел. Бродяга остался один.


Он сидел в темноте и думал. Не о смерти - о ней он думать перестал лет десять назад. Он думал о Малом. Удалось ли ему уйти? Найдет ли он дорогу к торговцам? Выживет ли?


Вероятно, нет. В Поле никто не выживает. Только те, кто научился быть никем.


Бродяга научился. Двадцать лет он был никем - ни за корпорации, ни за кланы, ни за Орден. Он просто шел. И теперь его путь кончился.


Вечером за ним пришли.


## Глава 4. Крест


Храм был полон. Сотни людей в черном стояли вдоль стен, держа свечи. В центре, под огромным крестом с распятым, который все еще был жив, хотя глаза его уже ничего не видели, стоял Патриарх.


Бродягу поставили перед ним на колени.


- Ты отказываешься принять нашу веру? - спросил Патриарх громко, чтобы все слышали.


- Отказываюсь.


- Ты отказываешься признать, что иерархия - это воля Божья?


- Отказываюсь.


- Ты отказываешься признать, что человек - раб и может быть свободен только в рабстве?


- Отказываюсь.


Патриарх вздохнул, и этот вздох был слышен в тишине.


- Тогда ты избрал свою участь. Иди за мной.


Они вышли из храма во двор. Здесь, под открытым небом, стояли два пустых креста - такие же, как в храме, только поменьше. Сваренные из труб, с ржавыми гвоздями, вбитыми в перекладины.


- Это твой выбор, - сказал Патриарх. - Ты мог бы быть с нами. Мог бы иметь власть, еду, безопасность. Но ты выбрал смерть. Почему?


Бродяга посмотрел на кресты, потом на Патриарха.


- Потому что я видел, как вы живете, - сказал он. - Вы говорите о вере, но у вас нет веры. У вас есть только страх. Вы боитесь, что без страха люди перестанут вас слушаться. Вы боитесь, что если убрать кресты и пулеметы, то все разбегутся. И вы правы - разбегутся. Потому что вы ничего не дали им, кроме страха.


- А ты дал? - усмехнулся Патриарх.


- Я ничего не давал. Я просто был человеком. Этого достаточно.


- Недостаточно. В Поле человек - это мясо. Только идея делает из мяса воина. Ты умер бы за идею?


- Я умру, потому что не хочу жить с вашей.


Патриарх покачал головой.


- Упрямый. Как тот, на кресте. - Он кивнул в сторону храма. - Он тоже говорил, что вера не требует страха. Посмотри, где он теперь.


- Я смотрю.


- Приступайте, - сказал Патриарх.


Двое воинов схватили Бродягу, повалили на крест, привязали руки к перекладинам. Гвозди не использовали - Патриарх предпочитал веревки. "Бог не любит лишней жестокости", - говорил он. Веревки резали запястья не хуже гвоздей, но дольше.


Бродягу подняли. Крест качнулся и встал вертикально, с грохотом опустившись в яму.


Боль пришла не сразу. Сначала просто тяжесть - тело тянуло вниз, руки выворачивались из плеч, ребра давили на диафрагму. Потом пришла боль - острая, как ток, от запястий к плечам, от плеч к груди.


Бродяга закусил губу и не закричал.


Патриарх стоял внизу, задрав голову.


- Молодец, - сказал он. - Держись. Может быть, Господь смилостивится над тобой.


- Господь тут ни при чем, - прохрипел Бродяга. - Это ты. Ты выбираешь - кого мучить, а кого миловать. Ты - бог этого места.


Патриарх улыбнулся.


- Да, - сказал он просто. - Я бог. И моя воля - закон. Здесь, в моем городе. А за стенами - другие боги. "Ликойл", "Руснефть", кланы, банды. У каждого свой крест, на котором он распинает людей. Мы честнее - мы хотя бы не скрываем, что это крест.


Он повернулся и ушел в храм. Воины разошлись. Толпа разошлась.


Бродяга остался один.


Ночь была холодной. Волжский туман поднялся выше, облепил крест, повис на лице, на груди, на разодранных веревками руках. Где-то далеко стреляли - корпорации снова делили трубу.


Бродяга висел и смотрел на небо. Звезд не было - туман скрыл всё. Только темнота и холод.


Вот и всё, - подумал он. - Двадцать лет. Ничего не изменилось. Поле осталось Полем.


Он закрыл глаза.


## Глава 5. Огонь


Он не понял, когда начался шум.


Сначала показалось, что это ветер. Потом - что это выстрелы. Потом - что это крики.


Бродяга открыл глаза.


Внизу бегали люди. Воины в черных рясах срывались с мест, хватали оружие. Кто-то кричал: "На стены! На стены!" Кто-то молился. Где-то взорвалось - так, что земля дрогнула, и крест качнулся.


Бродяга попытался повернуть голову. Со стороны реки было видно зарево - большое, яркое, растущее на глазах. Горел нефтеперерабатывающий завод. Горел хорошо, как умеют гореть только заводы - с черным дымом, с огненными фонтанами, с взрывами, которые сотрясают воздух на десятки километров.


Кто-то из воинов пробежал под крестом, и Бродяга окликнул его:


- Что случилось?


Воину было не до него, но он остановился, поднял голову. Лицо его было перекошено страхом.


- "Ликойл" пошел в наступление. Говорят, с ними "Руснефть" объединились. И еще какие-то банды с юга. Все идут на нас.


- Почему?


- Откуда я знаю? - воин сплюнул и побежал дальше.


Бродяга повис, глядя на зарево. Корпорации объединились. Этого не случалось уже лет десять. Значит, что-то изменилось. Что-то заставило их забыть о своей войне и ударить по Ордену.


Он подумал о Малом. Неужели?..


Внизу, в дыму и суматохе, появилась фигура. Сначала Бродяга принял ее за одного из воинов - черная ряса, автомат. Но фигура двигалась не к стенам, а к крестам.


- Бродяга! - крикнул знакомый голос. - Бродяга, ты здесь?


Малой.


Он был в рясе, наспех натянутой поверх старой куртки, с автоматом в руках. Лицо его было перепачкано копотью, глаза горели.


- Малой? - Бродяга не поверил своим глазам. - Ты как?


- Я же тебя искал! - Малой подбежал к кресту, начал шарить по столбу, ища, чем перерезать веревки. - Три дня ждал, думал, как войти. А потом эти корпораты напали, всё смешалось. Я в суматохе зашел, рясу с убитого снял...


- Как ты узнал, где я?


- Да тут все орут про какого-то упрямца на кресте! - Малой нашел нож, начал пилить веревки. - Держись!


Веревки лопнули. Бродяга рухнул вниз, боль пронзила всё тело. Он упал на Малого, они оба покатились по земле.


- Вставай! - Малой тянул его за руку. - Надо уходить, пока они не опомнились!


Бродяга поднялся. Руки не слушались, ноги дрожали. Он посмотрел на храм, на горящий завод, на бегущих в панике людей.


- Патриарх где?


- В храме. Священники его охраняют. Говорят, он отказывается уходить. Говорит, что Бог защитит.


Бродяга посмотрел на крест, где все еще висел распятый. Тот был жив - Бродяга видел, как шевелятся его губы.


- Сними его, - сказал он.


- Кого?


- Того, на кресте. Сними.


- Бродяга, там стреляют! Надо...


- Сними, сказал!


Малой залез на крест, перерезал веревки. Распятый упал, как куль, и не шевелился. Бродяга подошел, присел рядом. Глаза у распятого были открыты, но не двигались.


- Ты жив? - спросил Бродяга.


Губы шевельнулись.


- Кто... ты?


- Никто. Прохожий.


- Зачем... снял?


- Затем, что тебя не за что было вешать.


Распятый попытался улыбнуться, но на его лице это выглядело как гримаса боли.


- Уходите... - прошептал он. - Я не пойду. Я здесь... должен.


- Ничего ты не должен, - сказал Бродяга. - Вставай.


- Не могу... ноги не держат.


Бродяга подхватил его под мышки, Малой взял за ноги. Втроем, хромая и падая, они двинулись к воротам.


Вокруг стреляли, горело, кричали. Мимо пробегали люди - кто в черных рясах, кто в бронежилетах корпораций, кто просто в лохмотьях. Всё смешалось. Не было больше Ордена, не было "Ликойла", не было "Руснефти". Было только Поле - такое, каким оно было всегда: жестокое, хаотичное, не знающее ни богов, ни хозяев.


У ворот они наткнулись на Патриарха.


Он стоял один, без охраны, в своей черной рясе, и смотрел на горящий город. Рядом с ним, на земле, лежала икона на броневой стали - Богородица с автоматом.


- Уходите, - сказал Патриарх, не оборачиваясь. - Я не буду вас останавливать.


- Твой город горит, - сказал Бродяга.


- Знаю.


- Твоя вера не спасла его.


Патриарх повернулся. Лицо его было спокойным, но в глазах стояли слезы.


- Вера не спасает города, - сказал он. - Вера спасает души. А города... города всегда горят. Это Поле.


- Ты мог бы уйти.


- Куда? В Поле? Я старик. Мне некуда идти. Я построил этот город, я и сгорю в нем. Это справедливо.


- Справедливости нет.


- Есть. Я сам ее создал. И она судит меня сейчас.


Патриарх посмотрел на распятого, которого несли Бродяга и Малой.


- Ты прощаешь меня? - спросил он.


Распятый открыл глаза.


- Бог прощает, - сказал он. - А я... я просто человек.


Патриарх кивнул, будто это был лучший ответ, который он мог получить.


- Идите, - сказал он. - И не возвращайтесь.


Они вышли за ворота. Сзади ревел огонь, взрывались склады, рушились стены. Город Божий умирал, как умирали до него сотни других городов - в дыму, крови и суматохе.


Бродяга шел, волоча ноги, опираясь на Малого. Распятый висел на них, как мешок с костями, и тихо стонал.


- Куда мы идем? - спросил Малой.


- К реке. Там лодки.


- А потом?


Бродяга посмотрел на небо. Туман рассеивался, и на востоке проступала бледная полоса рассвета.


- Потом... потом найдем место, где нет ни корпораций, ни орденов. Где люди просто живут.


- Таких мест нет, - сказал Малой.


- Есть. Я их видел. Маленькие деревни в глуши, где люди забыли, что такое война. Где пашут землю и молятся своим богам, не трогая никого.


- А если их найдут?


- Найдут. Всегда кто-то найдет. Но мы будем их предупреждать.


- Мы? - Малой улыбнулся, несмотря на усталость. - Ты говоришь "мы". Значит, теперь я с тобой?


Бродяга хотел сказать что-то резкое, как всегда, но посмотрел на Малого - на его веснушчатое лицо, на горящие глаза, на окровавленные руки, сжимающие автомат, - и не смог.


- Да, - сказал он. - Теперь ты со мной.


Они шли к реке, а сзади горел город, и пепел падал на них, как черный снег.


Эпилог. Дневник Бродяги. Запись последняя


Я не знаю, зачем пишу это. Бумага здесь дороже патронов. Но если кто-то найдет эти листки - пусть знает.


Мы ушли. Нашли лодку, переправились на другой берег. Там - тихо. "Ликойл" и "Руснефть" дерутся за заводы на севере, Орден сгорел, кланы грабят пепелища. Нам никто не мешает.


Распятый, которого мы спасли, оказался бывшим священником. Настоящим, из тех, что были до Перелома. Он говорит, что его зовут Андрей. Он почти не может ходить, но каждый день молится. Не как в Ордене - тихо, без криков, без крестов. Просто сидит на камне и шепчет. Я не верю в его Бога, но ему это помогает.


Малой повзрослел за эти дни. В нем появилось что-то, чего у меня уже нет. Он верит, что можно изменить Поле. Я не верю. Но я не буду его разубеждать. Пусть верит.


Мы идем на восток. Говорят, там, за Уралом, есть места, где корпорации не добрались. Где люди живут своими деревнями, своими законами. Может быть, это ложь. Может быть, правда. В любом случае, это лучше, чем здесь.


Я много думал о Патриархе. Он был прав в одном: Поле не случайно. Оно родилось из страха, из усталости, из желания, чтобы кто-то пришел и сказал: "Делай так, и ты будешь жить". Корпорации сказали: "Работай". Орден сказал: "Верь". Кланы сказали: "Подчиняйся". И все они были правы. Потому что когда нет государства - есть только это. Выбор между плохим, очень плохим и ужасным.


Я выбрал ужасное. Потому что ужасное хотя бы честно. Оно не обещает спасения, не требует веры, не притворяется, что знает ответы. Оно просто есть. Как Поле.


Мы идем на восток. Нас трое: старый бродяга, мальчишка, который еще верит в чудо, и священник, который забыл, как проповедовать. Мы никому не нужны. Мы не воюем, не молимся, не работаем на корпорации. Мы просто идем.


Может быть, это и есть свобода. Та, о которой говорили в старых книгах. Не та, когда ты выбираешь между работой на "Ликойл" и рабством у Ордена. А та, когда ты вообще не выбираешь - просто идешь, куда глаза глядят, и никто не говорит тебе, что делать.


Это плохая свобода. Опасная. Голодная. Но она - моя.


Если вы читаете это - значит, меня уже нет. Или я нашел то место. Или меня нашли пули. Не важно. Важно другое: помните, что было время, когда Поля не было. Когда люди ходили без оружия, дети не знали, как разбирать автомат, а старики умирали в постелях, а не в канавах. Это было. Это не сказка.


Может быть, будет снова. А может, и нет.


Я не знаю. Я просто иду.


Бродяга.


Поле. Без года.


Конец