# Торжество благоразумия

Андрей Николаевич Нестеров

ТОРЖЕСТВО БЛАГОРАЗУМИЯ


Было пасмурное утро вторника, когда коллежский асессор Иван Прохорыч Подкопытов, протирая запотевшее от самоварного пара пенсне, изрек фразу, которой суждено было стать его жизненным кредо, девизом и, если угодно, эпитафией:


- Я давно понял, душа моя, что не стоит бороться со свиньями. Можно испачкаться, и, к тому же, доставить им удовольствие.


Жена его, Марья Петровна, дама с лицом печеного яблока и душой гимназического надзирателя, вздрогнула и перекрестила рот. Она всегда полагала, что муж говорит о сослуживцах из Казенной палаты, но в этот раз в интонации Ивана Прохорыча слышалось нечто настолько вселенское и при этом буквальное, что ей стало не по себе.


А повод, надобно сказать, был.


Накануне вечером Подкопытов возвращался домой через Щепной переулок, имея в кармане сверток с ряпушкой горячего копчения и сердце, полное тихой меланхолии. И тут, от дома купца Свистулькина, на него выкатился субъект. Субъект был одет в розовую коленкоровую рубаху, издавал запах лука и нутряного сала, а в руках держал детскую дудку, в которую, впрочем, не дудел, а грыз ее.


- Господин Подкопытов! - взвизгнул субъект голосом, каким, должно быть, скрипит несмазанная калитка ада. - Вы по какому праву вчера в клубе утверждали, будто "Ревизор" есть сатира на провинцию? Это есть сатира на всю Россию-с! И тем самым вы оскорбили меня лично!


Подкопытов оторопел. Он знал этого господина. Это был Аполлон Семеныч Трюхин, местный вольнодумец и дурак, проевший два наследства и уцелевший умом лишь в той степени, какая необходима, чтобы не попадать под конку.


- Помилуйте, - начал было Иван Прохорыч, прижимая к груди ряпушку. - Я вовсе не...


Но Трюхин уже вошел в раж. Он швырнул дудку в крапиву, выхватил откуда-то из-за голенища пузырек с чернилами и, высоко подпрыгнув (ибо был роста малого), плеснул содержимое в сторону асессора. Чернила были фиолетовые, с запахом йода. Они живописно легли не на сюртук Подкопытова, а на морду пробегавшей мимо бродячей собаки, которая от неожиданности села и стала похожа на неудачный рисунок акварелью.


- Вы мне ответите! - кричал Трюхин, входя в лужу и пуская пузыри галошей. - Я вас на дуэль!


Вот тут-то Иван Прохорыч и осознал главный закон мироздания. Стоя перед этим ходячим недоразумением, от которого пахло луком и агрессивным невежеством, он вдруг увидел не человека, а Свинью. Не в переносном, оскорбительном смысле, а в самом что ни на есть зоологическом, гротескном. Трюхин даже хрюкнул носом, утираясь.


- Воля ваша, Аполлон Семеныч, - поклонился Подкопытов с той особой вежливостью, с какой говорят с буйнопомешанными и околоточными надзирателями. - Стреляться - так стреляться.


На другой день, в шесть утра, они встретились за городской бойней. Секундантом Трюхина был приказчик из мясной лавки с бегающими глазами и топором за поясом ("для антуражу", как он объяснил). Секундантом Подкопытова - он сам, Иван Прохорыч, ибо он был человек деликатный и не хотел впутывать друзей в историю, пахнущую йодом и психопатией.


Противники встали у забора. Трюхину выдали пистолет, из которого стреляли еще при императоре Павле, и то, кажется, горохом. Подкопытов же взял с собой зонтик английской работы.


- Пли! - скомандовал приказчик и от волнения уронил топор себе на ногу.


Трюхин дернул курок. Кремень высек искру, порох на полке вспыхнул, но выстрела не последовало. Вместо этого из дула с тихим шипением вылетела струйка тепловатого пепла и осела на жилетку стрелявшего.


Трюхин уставился на бесполезное оружие с тем выражением вселенской обиды, с каким ребенок смотрит на лопнувший воздушный шарик.


- Осечка! - взвыл он. - Я требую сатисфакции! Я буду жаловаться в Сенат!


- Извольте, - кротко сказал Иван Прохорыч и, раскрыв зонтик (ибо начал накрапывать противный осенний дождик), повернулся и пошел прочь по хлюпкой грязи.


Трюхин остался у забора. Он был смешон, жалок и абсолютно, непроходимо грязен - и в прямом, и в переносном смысле. Он пытался что-то кричать, но ветер относил его слова в сторону бойни, где им вторило лишь равнодушное мычание обреченной скотины.


А Иван Прохорыч, придя домой, аккуратно повесил зонтик, вытер пенсне и сел пить чай с баранками. На душе у него было удивительно светло, как будто он не от дуэли ушел, а симфонический концерт прослушал.


Марья Петровна, заметив его мирное настроение, спросила о здоровье Аполлона Семеныча.


- Жив, здоров и, полагаю, счастлив, - ответил Подкопытов, макая баранку в варенье. - Я предоставил ему полную возможность бороться с ветряной мельницей без моего участия. Свинья осталась при своем хлеву и своих удовольствиях, а я при своем чистом сюртуке. Что и требовалось доказать.

За окном в этот момент что-то громко хрюкнуло. Но это, скорее всего, просто проезжала телега с неподмазанными колесами. А может быть, и нет. Впрочем, Иван Прохорыч уже не прислушивался. Он думал о том, не добавить ли в варенье корицы.