# Былина об Алёше Поповиче и воздушной пагубе

Андрей Николаевич Нестеров

Былина об Алёше Поповиче и воздушной пагубе


Зачин


Из славного Ростова, города красного,

Выезжал Алёша, Попович сын,

Не на силу ратную, не на тугарскую,

А на гору высокую Сорочинскую,

Где ветры не дуют - воют,

Где облака не плывут - стоят,

Где птица не летает - падает мёртвая.


Наказывал ему князь Владимир:

- Ты проедь, Алёша, до той горы,

Привези плат с образа Спасова,

Что в часовне на ветру треплется,

Всю нечисть воздушную отгоняет.

Только помни: там не меч нужен - там слово.

Там сила не против железа,

А против духа летучего.

Будь тих, будь кроток, а как время придёт -

Громом грянь от Писания.


Поклонился Алёша (хоть и не любил поклонов),

Перекрестился, коня заседлал,

Взял с собой не палицу - взял псалтырь,

Да свечу крещальную, да ладан.


Встреча первая. Полуденница ("Белая баба")


Ехал Алёша полем в самый полдень.

Жарко - дышать нечем,

Воздух плавится, трава горит.

Вдруг видит: на меже, на камушке,

Сидит баба белая, платком машет.

Ростом высока, лицом прекрасна,

А за спиной - не тень, а зной дрожит.

Глаза белые, без зрачков,

Голос - как звон колокольный, да пустой.


- Поди сюда, Алёшенька, - зовёт, -

Отдохни под моим платком,

Я тебя сном-дремотой убаюкаю,

Силушку твою богатырскую выпью.


И правда: Алёша чувствует - веки слипаются,

Руки-ноги ватные, конь засыпает на ходу.

А баба та всё ближе, ближе,

Платок над головой разворачивает,

А под платком - не прохлада, а смерть белая,

Солнце, скудное до костей.


Это Полуденница - воздушная пагуба,

Что в самый жар на людей находит,

Сном валит, душу вынимает.


Чуть было не уснул Алёша, да вспомнил,

Как мать учила: "В полдень не спи -

Полуденница заберёт".

Открыл он псалтырь, на первой странице,

И прочитал не голосом - душой:


- Вскую шаташася языцы, и людие поучишася тщетным?


И как громом ударило!

Полуденница взвизгнула,

Рассыпалась маревом, пылью сухой,

Только платок её по полю полетел,

Да и тот в лопухах сгинул.

Алёша перекрестился, поехал дальше,

А сам читает псалом шестой, пока жар не спал.


Встреча вторая. Летучий змей ("Огненный веретено")


К вечеру подъехал Алёша к горе Сорочинской.

Там ветер воет, камни летят,

В небе - не туча, а тулово чёрное,

Веретеном крутится, искры сыплет.

Увидел Змей Алёшу, засмеялся - земля дрожит:

- А, попов сын! Сам в мои лапы идёшь.

Я твоего отца, попа ростовского,

На духу не застал, с молитвой не справился,

А с тобой, щенком, разделаюсь вмиг.

Где твой крест? Где твой Бог?

В небе? А я до неба достаю!


Спустился на землю Летучий Змей.

Не о трёх головах (это сказки бабьи),

А один, да страшен:

Тулово - змеиное, чешуя медная,

Крылья - кожаные, дырявые,

Из пасти - огонь синий, вонючий,

А глаза - как две горелые головешки.

И летает не высоко - по земле стелется,

Следом трава чернеет, камни плавятся.


Кинулся Змей на Алёшу - пасть разевает,

Огнём плюёт. Конь Алёшин в сторону шарахнулся,

Сам Алёша от удара ушёл.

Мечом машет - меч от чешуи искрит,

Не берёт её железо.

Копьё метнул - копьё об крыло сломалось,

Змею - как с гуся вода.


Змей хохочет:

- Попов сын, попов сын! А где твой Бог?

В небе? А я Его там не видал.

Крестик свой целуй, да иди ко мне в утробу.


Понял Алёша: мечом не взять.

Отступил на шаг, опустил оружие,

Взял свечу крещальную (с той самой, как его крестили),

Зажёг от земли, от кремня,

И не на Змея пошёл - а против ветра.

Крест на груди рукой придержал,

И запел не молитву - тропарь Пасхи:


- Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ...


Как услышал Змей эти слова -

Забился, закрутился,

Огонь из пасти погас,

Чешуя трещать начала.

Потому что не огня он боялся - Слова.

А Слово то было Живое.


Рванулся Змей вверх, да не взлетел -

Крылья горелым тряпьем повисли,

Упал на камни, зашипел,

Да и рассыпался в угли да пепел.

Только смрад остался да вороньё.


Встреча третья. Заложные покойники ("Непомянутые души")


Темнеет. Алёша на гору поднимается.

Видит часовню: дверь настежь,

Крест на крыше сломан,

Внутри - темно, холодно,

Даже летом - мороз.


Зашёл. В углу - плат Спасов на гвоздике висит,

Тусклый, ветром драный.

Алёша руку протянул - взять,

И тут...


Иконы в часовне плакать начали,

Стены застонали,

Из-под пола - голоса:

- Не бери, попович. Нам без него - смерть вечная.

Мы - заложные, непомянутые.

Ни на том свете, ни на этом.

А ты живой. Уходи.


И полезли из щелей, из подполья,

Из каждой трещины - тени.

Не мертвецы (те хоть тело имеют),

А тени - серые, зыбкие,

Без лиц, без рук, без голоса -

Только шепот:

- Останься. Помяни. Или сам останься.


Это Заложные покойники -

Те, кто не своей смертью умер,

Кого не отпели, не помянули,

Кто между небом и землёй мается.

Их сила - не в ударе, а в жалости.

Как пожалеешь - сам пропал.


Алёше страшно стало.

Не от меча, не от огня -

От тишины этой, от глаз пустых.

Опустился на колени, не на силу надеясь,

А на то, что батюшка в детстве учил:


- Упокой, Господи, души усопших раб Твоих,

Всех, от века почивших,

Их же Ты Сам веси имена.


Тени замерли.

И тогда Алёша не заплакал, не закричал -

Взял ладан, бросил на угли,

И покадил на четыре стороны,

Каждой тени по поклону отбил:


- Простите меня, грешного,

Что поздно пришёл, что не помнил.

Но Господь всех помнит.

Идите к Нему. Там место есть.


И тени... вздохнули.

Разом. И растаяли, как туман поутру.

Часовня светом наполнилась,

Крест на крыше сам собой выпрямился,

А плат Спасов - чистым, золотым стал.


Развязка


Снял Алёша плат, на руку намотал,

Вышел из часовни - а там уже утро,

Гора Сорочинская - как сад цветёт,

Птицы поют, ветер тёплый,

И ни смрада, ни воя.


Спустился вниз, сел на коня.

Навстречу - старец, белый, с клюкой.

- Справился, попович?

Алёша голову склонил:

- Не я. Господь.

Старец улыбнулся и пропал.


Концовка-присказка


Вернулся Алёша в Киев,

Плат у иконы Владимирской повесил.

С той поры на горе Сорочинской

Ни полуденница не валит,

Ни змей не летает,

Ни покойники не стонут.


А кто говорит: "Бог троицу любит" - тот прав.

Три богатыря, три пагубы,

Три победы: крестом, водой и словом.


Тут и былине конец. Аминь.