# Казимир Бобров и шесть загадок Вселенной

Андрей Николаевич Нестеров

Казимир Бобров, поэт-охранник

КАЗИМИР БОБРОВ И ШЕСТЬ ЗАГАДОК ВСЕЛЕННОЙ

(Космическая поэма с тоской, остывшим кофе и эхом теории относительности)


Пролог. В КОТОРОМ ПОЭТ ПРОСЫПАЕТСЯ НЕ ТАМ


Казимир Бобров, поэт-охранник в четвертом поколении (титул он выдумал сам и трижды заверил у сонного нотариуса в Малых Козявках), открыл глаза. Вместо привычного потолка с пятном в виде тетради в косую линейку - чёрная бесконечность. Вместо скрипучей кровати - холодная металлическая плита. Вместо кота Семёна - датчик, мигающий красным: "ОШИБКА: ГРАВИТАЦИЯ НЕ ОБНАРУЖЕНА. ОСТАВЬТЕ НАДЕЖДУ".


- Ах ты ж, ёшкин-кот, - выдохнул Бобров и чихнул. От чиха его отбросило на три метра, и он повис вниз головой, как мышь в холодильнике у холостяка.


Тут замигал голографический проектор. Из него вылезло лицо академика с растрёпанными седыми волосами и языком, высунутым вбок. Лицо показало Боброву кукиш и объявило:


- Уважаемый Казимир Петрович! Вы... ммм... совершенно случайно... участвуете в проекте "Шесть Тайн". Ваше тело добровольно отправлено в открытый космос для исследования. Не благодарите. Возвращение не гарантируется. Эйнштейн был прав: бог действительно играет в кости. Особенно с такими, как вы.


- Добровольно?! - заорал Бобров, пытаясь зацепиться за собственную штанину. - Я только вчера добровольно выпил пол-литра с участковым и добровольно уснул в канаве! А вы кто?!


- Эйнштейн, - ответил проектор, показал уже оба кукиша и растаял с неприличным звуком, похожим на отрыжку вселенной.


Осталась только тьма. Абсолютная. Такая, что даже собственную руку видно не было, хотя она была.


Глава первая. ПУСТОТА БООТЕС, ИЛИ СТРАШНО, КОГДА НИЧЕГО НЕТ


Бобров медленно плыл сквозь область пространства, где вместо галактик зияли пустые провалы. Ни звёзд, ни пыли, ни чертей. Протяжённость - триста миллионов световых лет абсолютного "ничего".


- Граждане учёные! - крикнул он в пустоту. - Вы бы мне хоть транзистор оставили! "Радио Шансон" бы включил. Или голос Эйнштейна. Он хоть и подозрительный тип, но с чувством юмора.


Никто не ответил. Даже эхо не родилось - не от чего было отражаться.


- Если это шутка, - прошептал Бобров, кусая губу, - то очень в духе эйнштейновской квантовой запутанности. Ничего не понятно, но чертовски обидно.


Он достал гусиное перо - оно чудом оказалось в кармане халата - и написал в пустоте:


"Пустота Боотес пуста, как голова чиновника после корпоратива. И так же безнадёжна".


Белый стих повисел полупрозрачными буквами, померцал и погас. Пустота даже не заметила.


Глава вторая. БЫСТРЫЕ РАДИОВСПЛЕСКИ, ИЛИ КАК НА ВАС ЧТО-ТО ОРЁТ ИЗ НИОТКУДА


Среди мёртвой тишины вдруг - ВСПЫШКА. Длительность - тысячные доли секунды. Мощность - как у Солнца за тысячу лет. А потом снова тишина. Гробовая.


- Альберт Альбертович! - взвизгнул Бобров, схватившись за сердце. - Это вы?! Ну хватит, ей-богу! У вас и теория относительности дурацкая, и характер как у дворняги!


Снова вспышка. И голос. Металлический, плоский, как голос из сельского радиоузла в дождь:


- Вы слушаете радиовсплеск FRB-2025-01-09. Тема сегодняшней передачи: "Поэты-охранники: профессия или хроническое заболевание?". На связи Казимир Бобров, деревня Малые Козявки, канава у третьего забора.


- Да как это понимать?! - заорал Бобров, вращаясь в невесомости.


- Никак, - ласково ответил радиовсплеск. - Мы быстрые. Мы непредсказуемые. Мы сильнее Солнца, но понятия не имеем, зачем. Просто балуемся. Как Эйнштейн в юности, когда он только начал показывать язык коллегам.


Бобров всхлипнул. Слезы вылетели из глаз, превратились в идеальные шары и попали в сенсоры скафандра, вызвав массовую системную ошибку. Корабль чихнул, извинился и потерял ориентацию.


Глава третья. ЗВЕЗДА ТАББИ, ИЛИ ГДЕ ОДНА ОБРОСЛА ПЛАТЬЯМИ


Аппарат, внутри которого Бобров с ужасом опознал переоборудованный мусорный бак (с табличкой "Для бумаги"), вынес его к странной звезде. Она тускнела. То на один процент, то на двадцать два - бессистемно, капризно, как старая актриса перед выходом на сцену.


- Слушай, - спросил Бобров, приникнув к мутному иллюминатору. - Почему ты гаснешь? Тебя кто-то затмевает? У тебя капитальный ремонт? Или ты просто... стесняешься?


Звезда промолчала. Но яркость упала ещё на три процента.


- Ага! - оживился Казимир. - Я понял! Ты обросла платьями! Как моя тёща - у неё их сорок пыльных штук висят в шкафу, и каждое требует выхода в свет! Ты не гаснешь, ты примеряешь! Ты - космическая модница!


Звезда Табби дёрнулась, будто поперхнулась, и потускнела сразу на восемнадцать процентов.


- Ну и правильно, - вздохнул поэт-охранник. - В моей деревне бабы тоже так делают. Только у них энергии меньше. И звёздного статуса. А так - один чёрт.


Он достал блокнот и записал:


"Звезда Табби - единственная женщина во вселенной, которая гаснет от смущения. Эйнштейн бы позавидовал такому количеству новых нарядов".


Глава четвёртая. ХОЛОДНОЕ ПЯТНО В РЕЛИКТОВОМ ИЗЛУЧЕНИИ, ИЛИ ГДЕ У ВСЕЛЕННОЙ СКВОЗНЯК


Бобров замерз. Даже в скафандре. Даже в штанах, надетых под скафандр. Даже в шерстяных носках, которые он совал в валенки по старой деревенской привычке.


- Что это? - спросил он у приборов.


Приборы дружно показали: аномалия в реликтовом излучении - древнем эхе Большого взрыва. Там, где фоновое излучение должно быть ровным и ласковым, зияло холодное пятно гигантских размеров. И никто во всей астрофизике не мог объяснить - почему.


- Позор! - сказал Бобров, стуча зубами. - Тебе почти четырнадцать миллиардов лет, Вселенная! А ты даже не знаешь, где у тебя сквозняк! Эйнштейн бы на тебя обиделся и перестал показывать язык!


Холодное пятно обиженно посинело ещё сильнее, выпустило в сторону Боброва одинокий фотон (тот пролетел мимо и утонул в пустоте) и замёрзло окончательно.


Глава пятая. ВЕЛИКАЯ СТЕНА ГЕРКУЛЕСА - КОРОНА ВСЕЛЕННОЙ, ИЛИ КАК ПОСТРОИЛИ ЗАБОР НЕВООБРАЗИМЫХ РАЗМЕРОВ


Галактики выстроились в ряд. Протяжённость - десять миллиардов световых лет. Стеной. Сверкающей, угрожающей, абсолютно нелепой с точки зрения космологии.


- Так, - Бобров почесал репу. - Кто это строил? Кто прораб? Где акт приёмки? Где техника безопасности? Где Эйнштейн, который постоянно твердил, что бог в кости не играет? Тут, между прочим, не в кости играют - тут в кирпичики!


Никто не ответил. Стена Геркулеса медленно переливалась светом далёких квазаров и смотрела на Боброва с ленивым превосходством.


- Нарушение принципов космологии! - заорал поэт-охранник, размахивая гусиным пером. - Однородность и изотропность Вселенной звонили мне сегодня утром! Да, своему человеку звонили! И жаловались на вас! Стена называется!


Стена не дрогнула. Лишь какой-то гравитационный микролинзинг насмешливо блеснул в районе созвездия Геркулеса.


Бобров вздохнул и записал:


"Великая стена Геркулеса - лучший довод в пользу того, что вселенная строилась по объявлению и без технадзора. Принимал работу, видимо, тот же Эйнштейн".


Глава шестая. ГАЛАКТИКИ БЕЗ ТЁМНОЙ МАТЕРИИ, ИЛИ КАК ЖИТЬ БЕЗ ФУНДАМЕНТА


Последняя точка маршрута. Галактика. Красивая, аккуратная, вращается себе - и никакой тёмной материи вокруг. Ноль. Пусто. А галактика всё равно держится.


- Как?! - спросил Бобров, прижавшись лбом к иллюминатору.


- Никак, - устало, голосом заведующей сельской библиотекой в обеденный перерыв, ответила галактика. - Просто вращаюсь. И всё.


- Но так не бывает! - взвился Бобров. - Тёмная материя - фундамент! Эйнштейн говорил, что всё относительно! Где ваша основа? Где ваш цемент мироздания?


- А вот так, - пожала плечами галактика. - Я здесь, а её нет. Думайте. Может, это ошибка ваших приборов. Может, это шутка природы. Может, вы всё выдумали. У вас, поэтов, с реальностью не всегда ладно.


Бобров зарыдал уже в полный голос. Слёзы плавали вокруг него прозрачными грушами, и в каждой отражалась эта невозможная, дерзкая, улыбающаяся без тёмной материи галактика.


Эпилог. В КОТОРОМ ПОЭТ ТРЕБУЕТ ОТВЕТОВ, А ПОЛУЧАЕТ ТОЛЬКО КОТА


Проектор замигал в последний раз. Эйнштейн (или тот, кто за него наряжался) показал язык, подмигнул и высунулся по пояс из голограммы и сказал:


- Поздравляю, Казимир Петрович! Вы увидели шесть тайн, которые не могут объяснить лучшие умы планеты. Ваша миссия окончена. Возвращайтесь... Мы что-нибудь придумаем. Или не придумаем. Всё, как вы знаете, относительно.


- А если я не хочу возвращаться? - вяло спросил Бобров. - Мне и тут хорошо. Звёзды странные, галактики разговаривают, Эйнштейн хоть и дурак, но весёлый...


- Вы в Малых Козявках, - перебил проектор. - У себя на огороде. Лежите в канаве пьяный второй день. И шапка у вас на левой ноге. Эйнштейн сейчас придёт в образе участкового и составит протокол.


Бобров открыл глаза.


Рядом лежал кот Семён. Над головой синело родное небо, которое смотрело на него дырявым носком, забытым на чердаке, - такая же серая прореха в виде большого пальца, только бесконечная. В правой руке - пол-литра калужского бренди. На левой ноге - зимняя шапка-ушанка. Где-то вдалеке каркала ворона, силясь изобразить теорию относительности.


- Слава богу, - прошептал Бобров и поцеловал кота в мокрый нос. - Я думал, всё серьёзно.


Кот зажмурился и ничего не ответил. Потому что кот знал больше, но соблюдал профессиональную этику.


А в космосе тем временем:


" Пустота Боотес зевнула, свернулась калачиком и провалилась сама в себя.

" Быстрый радиовсплеск поставил поэму Боброва на музыку и транслировал её на частоте 69 МГц для одиноких экзопланет.

" Звезда Табби снова начала гаснуть - но теперь она делала это с чувством собственного достоинства, надевая свою сто тридцать седьмую пылевую юбку.

" Холодное пятно стало ещё холоднее - исключительно чтобы досадить Эйнштейну.

" Великая стена Геркулеса чуть подвинулась, подпирая горизонт событий. Никто не заметил.

" Галактики без тёмной материи вздохнули: "Хотя с ним и тошно, но хотя бы смешно".


P.S.

На следующий день в журнале "Nature" вышла короткая заметка:


"К вопросу о шести космологических аномалиях: взгляд из канавы (Малые Козявки)".

Автор - К.П. Бобров.

В соавторстве с котом Семёном и голографическим призраком Альберта Эйнштейна.


Рецензия была краткой:


"Бог не играет в кости. Но Бобров, кажется, играет. И каким-то абсурдным образом выигрывает".


P.P.S.

На обороте пустой бутылки, найденной у канавы наутро, кто-то (почерк Боброва или кота - разобрать невозможно) написал:


"Эйнштейн ошибался. Бог не только играет в кости - он ещё и прячет их под половицей, когда наука смотрит в другую сторону. А мы, поэты-охранники, просто сидим и улыбаемся. Потому что нам за это платят. Ну, когда платят".


К.Б.

Конец.