# Праздник послушания

Андрей Николаевич Нестеров

Казимир Бобров поэт-охранник

"Праздник послушания"

(древнерусская версия)


Казимир Бобров, поэт-охранник Приказа здравия губернского, ровно с заутрени занял свой пост у ворот. Рядом несли службу: Яйцеслав Самогонов - старший стражи, мужик хитрый, державший нос по ветру так ловко, что сам флюгер на княжеском тереме завидовал; Петрович - старый ратник, спавший с открытыми глазами и видавший на своём веку всё, кроме жалованья; и Семён Петухов - молодой, зелёный, ещё веривший, что правда на свете есть.


В час третий цоканье сафьяновых сапог разорвало тишину.


Лазолванов, глава департамента Приказа здравия губернского, возник на крыльце собственной персоной. Высокий, сухой, выглаженный до хруста. Пояс затянут так туго, что душа едва не выскакивала из горла. Глаза - две погасшие лампады: смотрят, но не светят.


- Стража! - рявкнул он. - Становись для душеспасительной беседы!


Охранники выстроились. Самогонов - в центр, как старший. Петухов одёрнул кафтан. Петрович поправил шапку, не открывая глаз. Казимир спрятал берестяную грамоту за пазуху.


- Сегодня, - начал Лазолванов, прохаживаясь вдоль строя, - у нашего уважаемого боярина, главы Приказа здравия Сидрата Степановича Сидратова, день ангела. Пятьдесят пять лет от роду. И я проведу с вами беседу на тему: "О недопустимости получения мзды, употребления хмельного зелья, срамословия и бесчинствования для служивых вверенного мне подразделения".


- Поздравляем, - шепнул Петухов.


- Молчать! Вы - лик Приказа. Вы - очи государевы. Вы - заслон от лиха. А посему - никакой мзды, никакого хмельного, никаких скоморошьих песен и, боже упаси, скверных слов! Уразумели?


- Так точно, уразумели! - ответил Самогонов, и в голосе его не было ни намёка на лукавство. Только преданность и лёгкое подобострастие.


- А если проведаю, что кто из вас, - Лазолванов давил взглядом, - то выговор и битьё кнутом. Ты, Самогонов, за стражу ответишь!


- Господин начальник, - Самогонов прижал руку к сердцу, - да мы как в церкви. Чище пескаря в купели. Ни-ни.


В этот момент за тыном раздался трубный глас. Следом - второй, третий, десятый. Стража приникла к бойницам.


К главным воротам, обгоняя друг друга, катили гружёные телеги. Белые, синие, красные, с начертаниями: "Здрава-Добро", "Лечебница-Люкс", "Институт икон для воевод". Из телег спрыгивали приказчики с коробами, доверху набитыми узелками в золотых расшитых платках.


- Что сие? - спросил Петухов.


- А сие, - вздохнул Казимир, - день ангела Сидрата Степановича. Дары.


Лазолванов, который минуту назад вещал о запретах, вдруг потерял свою сухость. Он засуетился и бросился к воротам, на ходу крича:


- Отворить ворота! Грузчиков из подклета сюда! Живее, живее!


Самогонов шагнул вперёд - вежливо, вкрадчиво, как лис, который хочет пробраться в курятник первым, но делает вид, что уступает дорогу.


- Господин начальник, - спросил он, - а беседа? Ну, про то, что мзду не можно?


Лазолванов, уже выбегая за ворота, обернулся:


- Беседа - душеспасительная. А сие - хозяйственная необходимость! Не путай, Самогонов! И чтобы порядок был!


Самогонов поклонился, отступил на шаг и, когда Лазолванов скрылся за вратами, повернулся к своим:


- Ну чё встали? - спросил он совершенно другим голосом - деловым, хозяйским. - Петрович - отворяй ворота. Питухов - бегом за грузчиками. Казимир - стой здесь, но если что - отвернись да грамотки не пиши.


- А как же... - начал было Питухов.


- Цыц! - оборвал его Самогонов. - Я за стражу отвечаю. Сказано "хозяйственная необходимость" - значит, хозяйственная. Исполняем.


Из телег выгружали всё, что можно пожелать боярину в день ангела. Мёды хрустальными кувшинами. Икру в золочёных плошках. Каравай в полсажени высотой, внутри которого обнаружился ещё один каравай. Фрукты из заморских земель - таких, что названия не выговорить. И живого осетра в переносной купели. Осётр смотрел на всё с укоризной, понимая, что его ждёт.


- А нам? - спросил Петухов, когда мимо него пронесли короб с надписью "Элитное. Лично Сидрату Степановичу".


- Нам, - ответил Петрович, не открывая глаз, - душеспасение. Оно сытнее.


- А что Самогонов? - не унимался Питухов.


Самогонов в это время стоял у ворот и радушно открывал их приказчикам. Он не нёс короба - он организовывал процесс. Улыбался, кивал, иногда показывал рукой нужное направление. И, кажется, что-то зарубал на бересте - но не стихи, а фамилии тех, кто принёс.


- Старший - он и есть старший, - философски заметил Петрович. - Везде поспеет, нигде не замарается.


Через час из боярских палат донеслась музыка. Сначала степенная - гусляры. Потом удалая - скоморохи, с бубнами. Потом такая, где слов уже не разобрать, но каждое третье - постыдное.


- Началось, - сказал Казимир.


Лазолванов метался между телегами и боярским крыльцом. Около полудня исчез - "доложить о здравии юбиляра". Вернулся к вечеру. Пояс - на ухе, кафтан - в пятнах от пирогов, глаза - абсолютно бессмысленные и совершенно счастливые.


Он попытался выстроить стражу, но ноги чертили вензеля.


- Господин... начальник? - осторожно спросил Самогонов. - Не изволите ли почивать?


- Не... не надо, - Лазолванов героически боролся с вертикалью. - Я только... внушить... вы... никакой мзды... никакого...


- Так мы уже, - ласково сказал Самогонов. - Вы нам с утра внушили. До самой до душки-души.


- Я молодец? - спросил Лазолванов.


- Вы - сокол, - ответил Самогонов с абсолютно каменным лицом.


Лазолванов удовлетворённо кивнул и повалился на мешки с овсом. Питухов успел его подхватить.


- Куда его? - спросил Питухов.


- В сени, - распорядился Самогонов. - К начальственным. Пусть там совет держит. С лавкой.


Из боярских палат в этот момент донеслось хоровое пение, звон чаш и чей-то радостный вопль: "Сидрат Степаныч, испей до дна!"


Вечером, после смены, Казимир, Петрович и Питухов сидели у ворот. Самогонов ушёл раньше - "по неотложным делам приказным".


Казимир зажёг лучинку, достал бересту и вывел углём:


"Где был Самогонов - никому не ведомо.

Не пил, не нёс, ворота не отворял.

Он просто был. И оказался прав.

Нос по ветру - вот главная застава".


- Спрячь, - посоветовал Петрович. - Увидит - не вразумится. А и вразумится - тогда тебе петля.


Казимир вздохнул и спрятал бересту за образа.


P.S. Наутро Лазолванов появился на крыльце выбритый, свежий, с новым поясом - затянутым ещё туже. Он окинул стражу строгим взглядом и спросил:


- Ну что, все уразумели про мзду и дары?


- Так точно, - ответил Самогонов первым.


- Я внушал. Интенсивно. До седьмого пота, - добавил Лазолванов и скрылся в тереме.


Петухов хотел спросить про осетра, но Самогонов так посмотрел на него, что вопрос застрял где-то между горлом и крестом на шее.


В сенях Лазолванова, говорят, теперь стоит купель. И плавает там золотая рыба, очень грустная и подозрительно упитанная. Но кто её туда запустил - Самогонов сказал, что не ведает. А если не ведает - то, и не было ничего.

А что было - про то лишь береста Казимира Боброва знает, да и та спрятана за образами, до лучших времён.