# Шелковый ветер

Андрей Николаевич Нестеров

Шёлковый ветер


Город накрыла серая пелена раннего вечера. Фонари на Тверской зажигались один за другим, бросая жёлтые пятна на мокрый асфальт. Сергей шёл, засунув руки в карманы, - в груди разливалась непривычная лёгкость. Сегодня случилось чудо: он продал картину. Не просто продал - коллекционер, заглянувший в его мастерскую случайно, выложил сумму, которой хватило бы на полгода безбедной жизни. Впервые за долгое время можно было не думать о том, где взять денег на краски и холсты.


И тут он её заметил.


Она стояла у витрины антикварного магазина, словно сошла с обложки старинного альбома. В длинном пальто цвета осенней листвы, с шарфом, обёрнутым вокруг шеи так, будто это была не просто ткань, а часть какого‑то древнего ритуала. Тёмные волосы, смуглая кожа, глаза - глубокие, как горные озёра.


- Замерзли? - спросил он, сам не понимая, зачем остановился.


Она повернулась. Голос звучал мягко, с едва уловимым акцентом - будто слова слегка растягивались, а некоторые гласные звучали чуть иначе, чем у местных:


- Немного. Но холод - это не самое страшное, что бывает.


На пальцах блестели кольца - тяжёлые, с камнями, отливающими то ли бронзой, то ли медью. В руках - небольшая сумка, из которой выглядывал край вышитой ткани с замысловатым узором, напоминающим древние символы.


- Могу проводить, - предложил Сергей. - Куда вам нужно?


- Далеко, - улыбнулась она. - Очень далеко. Туда, где горы касаются неба, а ветер пахнет шёлком и специями. А здесь я... училась на врача. Пять лет в Первом меде. Пыталась стать своей, но, кажется, так и осталась гостьей.


Он вдруг почувствовал прилив щедрости - день ведь выдался счастливым:

- Э-э.. Пойдёмте ко мне. У меня мастерская на окраине, возле "Кантемировской". Там тепло, можно выпить.. чаю. Я сегодня продал картину - грех не отпраздновать.


Она посмотрела на него внимательно, будто взвешивая что‑то, и кивнула.


Путь до мастерской занял больше часа: сначала на метро от "Тверской" до "Кантемировской", потом ещё пешком через дворы старого жилого массива. Сергей показывал ей город - рассказывал про странные граффити на стенах, про кафе с лучшим кофе в округе, про то, как нашёл эту мастерскую: полуподвальное помещение с высокими окнами, которое сдавали за копейки из‑за неудобного расположения.


Мастерская встретила их запахом масляных красок, кистями, разбросанными по столу, незаконченным полотном на мольберте. Свет из окон падал на стены, увешанные эскизами и готовыми работами - городскими пейзажами, портретами случайных прохожих, абстрактными композициями. Сергей включил электроплитку, поставил чайник. Они сидели у окна, пили чай с печеньем, которое он купил по дороге, и говорили - сначала осторожно, потом всё откровеннее.


Она рассказывала о доме, которого он никогда не видел: о узких улочках, о храмах с позолоченными крышами, о людях, которые умеют молчать так, что тишина становится музыкой. Говорила о клинике, где практиковалась прошлым летом, - о том, как пациенты узнавали её издалека и улыбались: "Наша доктор из‑за гор".


- Через два дня я улетаю, - сказала вдруг. - Возвращаюсь к себе.


Сергей почувствовал, как внутри что‑то сжалось.


- И что там?


- Там я знаю, кто я, - она подняла глаза, и в них промелькнуло что‑то, чего он раньше не замечал: спокойная уверенность, почти царственная. - Отец умер месяц назад. Теперь... теперь моё место там. Нужно возвращаться - принимать то, что принадлежит мне по праву рождения. У себя дома всё иначе. Там, когда я иду по улицам, люди склоняют головы - не из страха, а из уважения. Дети бегут впереди, разбрасывают лепестки цветов, а старейшины выходят из домов, чтобы сказать пару слов. Я не могу объяснить это здесь - это нужно чувствовать.


Он хотел спросить - почему, отчего, что за тень лежит на её лице? Но она только покачала головой:

- Не надо слов. Иногда молчание говорит больше.


Они провели вместе два дня в мастерской - коротких, как тающие снежинки, но длинных, как ожидание весны. Её поцелуи были лёгкими, почти призрачными. Сергей чувствовал: она здесь и в то же время где‑то далеко - среди гор и храмов, куда ей предстоит вернуться. И эта двойственность делала каждое мгновение ещё более хрупким. Иногда, на долю секунды, она словно "возвращалась" - прижималась крепче, смеялась громче, смотрела прямо в глаза. Но потом взгляд снова становился отстранённым, а движения - осторожными, будто она мысленно репетировала роль, которую ей предстояло сыграть дома.


Ночью она проснулась в слезах. Сергей потянулся к ней, но она остановила его жестом:

- Просто ветер, - прошептала. - Шёлковый ветер из дома. Он иногда напоминает о себе. Будто зовёт обратно - туда, где меня ждут не как врача, а как ту, кем я рождена быть. Где каждый знает моё имя и историю моего рода, уходящую вглубь веков. Где теперь мне предстоит вести людей - так, как учил отец.


День отъезда выдался пасмурным. Такси мчало их в аэропорт, а Сергей всё пытался запомнить: изгиб её шеи, когда она смотрит в окно, лёгкую морщинку между бровей, когда задумывается, то, как она поправляет шарф - медленно, почти ритуально.


У стойки регистрации она остановилась.

- Может, когда‑нибудь приедешь? - спросила тихо.


Он замялся. Неловко, неуместно. Что бы он делал там, среди гор и незнакомых обычаев?

- Я... не знаю, - сказал наконец. - Но я буду помнить.


Она улыбнулась - на этот раз по‑настоящему. На мгновение в её улыбке проступило что‑то величественное, будто она на миг сбросила маску обычной женщины.


Самолёт поднялся в небо, а Сергей остался стоять у панорамного окна. Представлял, как там, далеко, её встречают - с цветами, с поклонами, с тем уважением, которого она достойна. Как она идёт по улицам своего города, распрямив спину, и ветер развевает её шарф, будто знамя. А в старинном дворце уже ждут советники, чтобы обсудить дела государства, и дети бегут впереди, выкрикивая её титул, который здесь, в Москве, она никогда не произносила вслух.


А здесь - мокрый асфальт, огни города, гул голосов. Он стоял у входа в метро, стряхивая с пальто капли дождя, и думал: всё, что было, теперь кажется сном. Лёгким, тревожным, прекрасным сном, который растворяется с рассветом. Но где‑то глубоко внутри теплилась мысль: а вдруг когда‑нибудь..