# Гром и нож

Андрей Николаевич Нестеров

ГРОМ И НОЖ

(сказка)


Громыхнуло так, что в Кремле посыпались люстры. Но ни дождя, ни молний не было - только тишина, какая бывает перед самым страшным судом. На Красную площадь ступил Илья-пророк - в простом сером армяке, с посохом из сухого дуба. Из-за пояса у него торчал мясницкий нож.


- Здравствуй, страна, - сказал он негромко. И его услышали от Калининграда до Камчатки.


Первым делом Илья отправился в "Москва-Сити", в башню, где на сто восьмом этаже заседали трое. Их называли Триумвиратом. Борис Цветной владел нефтью и металлами, в девяностые он приватизировал полстраны. Семён Квас скупил всё молоко и хлеб и научился делать из сыра золото. Лев Теневой строил мосты и школы - мосты рушились, школы разваливались, зато сметы росли.


Борис усмехнулся, не поднимаясь из кресла:


- Ты, дядя, не вовремя. У нас рынок, частная собственность. Ступай себе.


Илья ударил посохом - охрана приросла к ковру. Взмахнул - мраморные полы стали бетонными, а на стене засветился экран: вот Борис в девяносто первом вывозит станки с заводов, вот Семён подмешивает в колбасу опилки, вот Лев экономит на арматуре - и обрушивается школа.


- Каждому своё, - сказал Илья спокойно. - Ты, Квас, любил людей химией кормить - будешь теперь в Роспотребнадзоре дегустатором. Отведаешь сам всего, чем торгуют. Ты, Теневой, дома калечил - пойдёшь в МЧС, из-под своих же завалов людей доставать.


- А я? - спросил Борис, и в голосе его впервые дрогнула неуверенность.


- А ты, Цветной, пойдёшь учителем ОБЖ в ту самую школу, где хотел спортзал снести. Будешь детям говорить, что жизнь дороже парковки. Нож, - Илья похлопал по рукояти, торчащей из-за пояса, - я пока не достаю.


Триумвиратов увезла золотистая колесница с буквами "ФНС" на бортах. Борис всё порывался позвонить адвокату, но айфон в его руке превратился в глиняную табличку с надписью "Должник".


Потом был генерал Баринов, по прозвищу Паук. Он опутал поборами весь малый бизнес, и люди боялись его пуще пожара. Илья застал его в кабинете за важным разговором - генерал подписывал бумаги с депутатом Василием Залипателем, который в Думе заведовал бюджетом. Рядом мялся полковник Шкура - тот самый, что отнял квартиру у матери-одиночки.


- Помолитесь окаянные? - спросил Илья. - Или сразу приступим?


Генерал вытянулся во фрунт, но глаза бегали:


- Мы закон блюдём.


Илья щёлкнул пальцами - из сейфа сами собой вылетели чёрные тома. Полковники увидели на стенах свои грехи, и лица у них сделались серыми. Тогда пророк неторопливо вытащил нож из-за пояса. Лезвие было тусклое, но опасное - таким режут мясо.


- Крови мне не нужно, - сказал Илья. - Ты сам себе приговор написал.


Он провёл ножом по воздуху. Без свиста, без блеска. И погоны упали с генеральских плеч - ровно, как шкурка с сала. За ними посыпались полковничьи звёзды.


- Пойдёшь лифтёром, Паук. В тот самый дом, где ты квартиру у матери отжал. Будешь каждый день кланяться: "Здравствуйте, простите меня". А ты, Шкура, - квартиру вернёшь и пойдёшь дворником в ту же школу, где теперь Цветной трудится.


Нож Илья вытер о полу генеральского мундира и сунул обратно за пояс. Теперь он снова торчал из-за пояса - тусклый, спокойный, ждущий.


Депутат Залипатель попробовал улизнуть к гардеробу, но Илья только взглянул - и мигалки на депутатском "Мерседесе" превратились в дешёвую мишуру, а сам Василий оказался в бухгалтерии детского сада.


- Будешь копейки на кашу считать, - сказал Илья. - И сам будешь эту кашу есть с детьми. Понял?


Василий кивнул и заплакал. Его айфон, оставшийся на столе, сам собой отправил все офшорные счета в ФНС и разрядился навсегда.


В Думе Илья нашёл ещё двоих. Депутат Гусев на людях бил себя в грудь за инвалидов, а втихую владел тремя особняками и летал на личном "Гольфстриме". Депутат Рогова возглавляла комитет по семье, но её дочка прожигала бюджетные миллионы в Лондоне, выкладывая сторис из "Харродс".


Гусев рухнул в обморок, но Илья тронул его посохом - и депутат очнулся уже в инвалидной коляске, у поликлиники без пандуса.


- Теперь чувствуешь, как живут те, о ком ты заботился? - спросил пророк.


Рогова схватила айфон, чтобы позвонить дочке, но Илья только покачал головой - и дочка прилетела из Лондона сама, мгновенно, без самолёта, без гроша, в истрёпанном платье. Мать с дочкой отправили в кризисный центр мыть полы. Их телефоны превратились в куски мыла.


На седьмой день Илья-пророк вышел на Поклонную гору. За ним, как привязанные, стояли: бывший нефтяник в грязном фартуке, бывший генерал с метлой, бывшая депутатка с ведром.


- Не рай, - сказал Илья. - Но и не ад. Дальше справляйтесь сами.


Он вытащил нож из-за пояса в последний раз и воткнул в землю по самую рукоять.


- Это - памятка. Если снова примитесь за своё - я вернусь. И нож уже в дело пущу. Зарубите себе на носу.


Колесница ушла в небо без грома. Тихо и жутко было.


Нож остался торчать на Поклонной горе - уже не из-за пояса, а прямо из русской земли. И всякий чиновник, проезжая мимо на своём "Мерседесе", чувствовал, как холодеет спина. А иные специально делали крюк, чтобы не видеть.


Прошёл год. Воры стали воровать меньше, генералы взятки брать перестали, депутаты бледнели при одном слове "проверка". Илья не возвращался. Но нож торчал. И все знали: пророк видит всё, всегда.


А по ночам на Поклонной горе будто мерещилась тень - человек в армяке сидит на сырой земле, и молча пробует пальцем остроту лезвия. Ждёт.


Говорят, у того ножа никогда не тупится лезвие. И ржавчина его не берёт.

С тех пор говорят: справедливость - как этот нож - не блестит понапрасну, не звенит впустую, но стоит твёрдо и верно там, где ей положено быть.