# Авангард-2026

Андрей Николаевич Нестеров

"Авангард-2026"


Москва, декабрь 1961 года. Президиум Академии наук СССР


Кандидат наук Алексей Трофимович Ветров стоял перед высоким собранием. Ему было двадцать девять, из них последние три года он числился младшим научным сотрудником в Лаборатории измерительных приборов АН СССР - той самой, которую ещё недавно негласно называли "кураторской". Считался "неудобным теоретиком": слишком много нестандартных идей, слишком мало почтения к авторитетам.


Но доклад, который он разослал неделю назад под грифом "для служебного пользования", заставил академиков отложить все прочие дела. Говорили, что сам Мстислав Келдыш, новый президент Академии, перечитал его дважды и велел прислать Ветрова на расширенное заседание Президиума.


- Слово предоставляется товарищу Ветрову, - объявил непроницаемый главный учёный секретарь.


Алексей положил перед собой тонкую папку. В ней лежал план "Авангард-2026". Сорок страниц, которые могли разнести в щепки плановую науку на ближайшие полвека.


Он начал спокойно, с нейтрино.


- Уважаемые коллеги. Поток солнечных нейтрино, предсказываемый существующими моделями, будет зарегистрирован с дефицитом в два-три раза. Я предполагаю, что это не ошибка экспериментаторов. Это эффект, похожий на превращение нейтрино одного типа в другой по пути от Солнца к Земле. Следовательно, у нейтрино есть масса покоя, отличная от нуля.


Академик Владимир Фок, сидевший в третьем ряду, нахмурился. Теория относительности не запрещала массивных нейтрино, но звучало это всё равно еретически.


- Мы можем проверить это в ближайшие пять лет, - продолжал Ветров, - если построим галлиевый детектор в глубокой шахте - например, в старых выработках Баксанского ущелья. Реакция захвата нейтрино галлием-71 с образованием германия-71 имеет низкий энергетический порог. Ещё лучше - нейтринный телескоп. Лёд в Антарктиде прозрачен на километры вглубь. Тысячи фотоэлектронных умножителей, регистрирующих черенковское излучение от заряженных частиц, рождающихся при редчайших взаимодействиях нейтрино с веществом.


- Редчайших, говорите? - подал голос академик Александр Виноградов, главный редактор "Известий АН СССР" и человек, близкий к геолого-разведочной элите. - И сколько это будет стоить?


- Примерно как лунная программа. Но научная отдача - неизмеримо больше. Мы увидим взрыв сверхновой по нейтринному сигналу за несколько часов до того, как свет дойдёт до Земли. Мы откроем окно в недра звёзд.


В зале пробежал лёгкий шум. Денег на лунную программу ещё толком не дали - Сергей Королёв жаловался на каждом закрытом совещании, что "Восток" построили на энтузиазме, а не на бюджете.


Ветров перешёл к распаду протона.


- Время жизни протона велико - около десяти в тридцать четвёртой степени лет. Это не значит, что протон вечен. В рамках гипотетических теорий, объединяющих сильное, слабое и электромагнитное взаимодействия, он должен распадаться. Нам нужен детектор на пятьдесят тысяч тонн воды, уставленный фотоэлектронными умножителями, глубоко под землёй, вдали от космических лучей.


Академик Дмитрий Скобельцын, директор Физического института имени Лебедева (ФИАН), человек, открывший космические лучи и досконально знавший проблемы их регистрации, усмехнулся в усы.


- Товарищ Ветров, вы предлагаете искать иголку в стоге сена. Стог размером с Днепрогэс.


- Да, - спокойно кивнул Ветров. - Искать не один год, не десять. Не найдём - уточним теорию. Найдём - перепишем учебники.


Дальше было ядерное горючее. Здесь Ветров знал, что заходит на священную территорию Министерства среднего машиностроения.


- Мы много лет строим реакторы-размножители на быстрых нейтронах. Но мы не замыкаем топливный цикл. Предлагаю пирохимическую переработку отработавшего топлива прямо на площадке реактора. Металлическое топливо уран-плутоний-цирконий, электролитическое рафинирование в расплаве хлоридов. Возврат в активную зону всех трансурановых элементов - нептуния, америция, кюрия. Коэффициент воспроизводства - больше 1,3.


В зале зашевелились. Это было уже не просто предложение - это была технологическая революция в ядерной энергетике.


- И второе, - добавил Ветров. - Ториевый цикл. Реактор с расплавленными солями на тории-232 с преобразованием в уран-233. Тория в земной коре в четыре раза больше, чем урана. И практически не даёт плутония - неудобно для оружейных программ, но идеально для гражданской энергетики.


Академик Анатолий Александров, сменивший Курчатова на посту директора Института атомной энергии, медленно повернулся к соседу и что-то шепнул.


- И последнее, - Ветров взял паузу. - Скрытая масса. Аномалии в движении галактик, впервые замеченные Фрицем Цвикки в тридцать третьем году, указывают на существование неизвестной формы материи, не участвующей в электромагнитных взаимодействиях. Искать её нужно в криогенных детекторах с переходными краевыми датчиками - болометрах, охлаждённых до долей градуса выше абсолютного нуля. Или в ионизационных камерах с жидким ксеноном. Мы можем начать с нуля, если построим лабораторию глубоко под землёй - например, в том же Баксане.


Академик Виталий Гинзбург, известный своей тягой к смелым идеям, подал голос:


- А вы можете оценить массу этой гипотетической частицы?


- В диапазоне от десятков миллиардов электронвольт до сотен. Или намного меньше, если это аксион - частица, предсказываемая некоторыми модификациями квантовой хромодинамики. Поэтому нужно два типа детекторов - на разные диапазоны масс.


Гинзбург быстро записал что-то в блокнот. Он и сам подозревал нечто подобное, но никогда не формулировал так чётко.


- Если не начнём сегодня, - закончил Ветров, - то через сорок лет будем догонять тех, кто начнёт. А догонять, как мы знаем, всегда труднее, чем бежать первым.


В зале стояла тишина. Настоящая, плотная, как в барокамере перед взрывом.


Часть вторая. С кем имеем дело


Первым взял слово Лев Арцимович - академик, заместитель директора Института атомной энергии, человек, фактически руководивший всей советской программой управляемого термоядерного синтеза.


- Товарищ Ветров, - голос его был ледяно вежлив, - вы утверждаете, что наши токамаки - это путь в тупик? На каких основаниях? Где экспериментальные данные?


- Их нет сегодня, - признал Ветров. - Они появятся через двадцать лет. Когда станет ясно, что масштабирование линейно увеличивает нестабильности, а решение требует сверхпроводящих магнитных систем и особых конфигураций дивертора - устройства для отвода тепла и примесей из плазмы, - которых мы не закладываем в проекты Т-3 и Т-4.


- То есть вы предлагаете переориентировать программу на основании предсказаний, которые нельзя проверить до восьмидесятых годов? - Арцимович почти улыбнулся. - Это не наука, молодой человек. Это ясновидение.


Несколько академиков засмеялись. Ветров стоял спокойно.


- Лев Андреевич, вы правы. Это ясновидение. Но, может быть, иногда на него стоит обращать внимание, если оно указывает на системную ошибку, повторяемую двадцать лет подряд?


Смех оборвался. Арцимович медленно сел. Он не привык, чтобы младшие научные сотрудники отвечали ему в таком тоне.


Второй удар пришёл не от академика, а от человека, которого Ветров не сразу заметил - генерал-лейтенант Николай Павлов, заместитель министра среднего машиностроения, курировавший ядерную безопасность. Прямой, грузный, с тяжёлым взглядом.


- Ветров, ваш бридер с пирохимией - вы понимаете, что предлагаете? Вынести переработку отработавшего топлива на площадку реактора? Плутоний в растворах? В промышленной зоне? А если диверсия? А если авария? А если просто недосмотр технолога? - Павлов говорил тихо, но от этого было ещё страшнее. - Я не пропущу такое даже на уровне техзадания.


Ветров хотел ответить, но опередил Александров - новый директор Института атомной энергии, человек, который хорошо помнил, что значит спорить с военными.


- Николай Алексеевич, - сказал Александров примирительно, - давайте не хоронить сразу. Молодой человек сказал спорные вещи, но некоторые из них... - он сделал паузу, - заставляют думать. Мы же не на партсобрании.


Павлов бросил на Александрова тяжёлый взгляд, но промолчал.


Третий удар оказался самым неожиданным. Академик Михаил Лаврентьев - председатель Сибирского отделения, создатель Новосибирского Академгородка, человек, который сам любил рискованные проекты - вдруг спросил:


- А что у вас с ускорителями? Вы их вообще не упомянули.


- Ускорители заслуживают отдельного доклада, - уклонился Ветров. Но Лаврентьев не отступал.


- Я прочитал ваш раздел про протон-борный синтез. Там требуется ускоритель на 600 килоэлектронвольт, но с огромным током - и пучковый режим. Это противоречит всей логике современных ускорителей. Вы это понимаете?


- Понимаю. Поэтому я и не настаиваю на магнитном удержании. Лазерный подход с возбуждением плазмы пучком сверхкоротких импульсов - это горизонт 2070 года. Но основы можно заложить сегодня.


Лаврентьев помолчал, потом кивнул:


- Ядерщик из вас, может, и фантазёр. Но ускорительщик - неплохой.


Часть третья. Закрытое совещание


Когда официальная часть закончилась, большинство разошлось. Ветрова попросили остаться. В малом конференц-зале собрались Келдыш, Арцимович, Лаврентьев, Гинзбург, Александров и двое молчаливых - полковник из КГБ, который за всё время не произнёс ни слова, и генерал-лейтенант Павлов.


Курчатовского кресла не было. Его вообще убрали из зала ещё полтора года назад.


- Товарищ Ветров, - сказал Келдыш, когда дверь закрылась. - Вы понимаете, что звучали как минимум странно? Нейтринные превращения - это ещё куда ни шло, Понтекорво что-то подобное обсуждал. Но распад протона? Вычисления на квантовых состояниях отдельных атомов? Скрытая масса во Вселенной? Это не физика. Это фантастика.


- Которая через сорок лет станет обычной лабораторной работой, - тихо сказал Ветров.


- Докажите, - бросил Арцимович. - Не словами. Расчётами. У вас есть расчёты?


- Есть.


- Покажите.


Ветров протянул вторую папку - ту, которую держал под мышкой. Арцимович пролистал несколько страниц, нахмурился, передал Гинзбургу. Гинзбург читал дольше, потом поднял глаза.


- В этих выкладках нет логических ошибок, - сказал он осторожно. - Но они опираются на предпосылки, которых нет в современной физике. Новые частицы. Новые взаимодействия. Новые масштабы энергий. Если эти предпосылки верны - расчёты верны. Если нет - это просто красивая математика.


- Откуда это у вас? - прямо спросил Келдыш. - Вы не могли получить это из известных экспериментов. Вы не могли вывести это из существующих теорий - они не дают таких чисел. Вы не могли сконструировать эти установки - у нас нет таких технологий. Откуда?


Ветров молчал. Он знал, что правдивый ответ - "из будущего" - отправит его в Кащенко.


- Я не могу объяснить, - сказал он. - Клянусь, я сам не знаю. Всё это пришло ко мне за одну ночь. Готовое. С расчётами. С чертежами. С последовательностью экспериментов. Я просто записал.


- Вы хотите сказать - озарение? - Арцимович был откровенно язвителен. - Молодой человек, в науке озарения случаются у подготовленных умов. А вы... кто вы? Кандидат наук. Три скромные работы. Ни одной экспериментальной. И вдруг - сто страниц прорывных идей?


- Я знаю, как это выглядит.


- Вы даже не представляете, как это выглядит, - подал голос Павлов. Голос низкий, безразличный. - Это выглядит как работа иностранной разведки. Или как психическое заболевание. И то и другое - приговор для вашей карьеры.


Гинзбург неожиданно перебил:


- Погодите. У нас есть возможность проверить хоть что-то из сказанного за разумное время?


- Да, - Ветров оживился. - Галлиевый нейтринный эксперимент. Если поставить его в глубокой шахте - через три-четыре года мы увидим дефицит солнечных нейтрино. Это предсказание жёсткое. Его можно подтвердить или опровергнуть без новых технологий - галлий есть, счётчики есть, горные выработки есть.


- Сколько стоит? - спросил Келдыш.


- Примерно как две серьёзные геологоразведочные экспедиции.


- А если вы ошибаетесь?


- Значит, я ошибся во всём остальном, - просто сказал Ветров. - И меня можно уволить.


Лаврентьев, который до сих пор молчал, вдруг сказал:


- Мстислав Всеволодович, а давайте рискнём? Тема интересная. Даже если молодой человек заблуждается - он заблуждается неглупо. Такие люди в науке не валяются. Вы же помните, как в тридцать седьмом...


Он не договорил. Все поняли.


Келдыш помолчал. Посмотрел на Павлова. Тот едва заметно пожал плечами - мол, дело ваше, академическое.


- Вот что, Ветров. Ваш план мы кладём под гриф "Особой важности" в сейф Президиума. Вы получаете временную лабораторию при ФИАНе - два человека, комната, смета на три года. Тема - "Исследование слабых взаимодействий и нейтринной физики". Никаких квантовых вычислителей, никакой скрытой массы, никаких распадов протона. Только нейтрино.


- Но...


- Никаких "но". Вы сказали, что галлиевый эксперимент проверит всё. Вот и проверяйте. Если через три года получите дефицит - доложите. Тогда поговорим о квантовых вычислителях на атомных состояниях. А не получите - уволитесь по собственному желанию. И забудете дорогу в Академию. Договорились?


Ветров сжал зубы.


- Договорился.


- Тогда всё. Завтра приказ будет готов. Свободны.


Он вышел в длинный, пустой коридор Президиума. За окнами была московская зима 1961 года - снег, редкие огни, и где-то на Ленинском проспекте, в Институте атомной энергии, теперь сидел в директорском кабинете Александров, а там, где работал Курчатов, уже год как стоял портрет в траурной рамке.


"Курчатов бы поверил, - подумал Ветров. - Или хотя бы дал шанс".


Но Курчатова не было.


Теперь всё решали Келдыш, Арцимович и полковник из КГБ.


Он поправил ремешок портфеля и вышел на мороз.


Маршрут до станции метро "Калужская" он знал наизусть.