# Окно за минуту до нуля

Андрей Николаевич Нестеров

Окно за минуту до нуля


Меня зовут Сэм, я биоинженер третьего класса на станции "Ганимед-7". Тридцать лет в стылом космосе - это вам не витамин D принимать. Три тысячи оживлённых трупов за плечами. И только один случай, после которого я перестал верить, что мозг генерирует сознание.


Доктор Эми Вонг, глава нейропсихиатрии, поймала меня в коридоре.


- Сэм, у тебя через полчаса секция "Наблюдение"?


- Есть. Старик с кортикальной атрофией, четвёртая стадия. Показатели - овощ. Семья в шлюзе.


- Отмени семью. Иди смотреть сам. У нас окно.


- Терминалка? - я зевнул. - Раз в пятьдесят циклов какая-нибудь бабуся вдруг приходит в себя. Сенсорная буря перед нокаутом. Не новость.


- Иди, - сказала Эми тихо. - У него нет коры. Вообще. Ни одной целой извилины.


Нижняя палуба, изолятор-9. Старик лежал в чистом поле - полное голографическое сканирование мозга в реальном времени. Обычно такая картина внушает спокойную уверенность. Здесь она внушала только ужас.


Мозг был мёртв. Не "умирал", не "замедлялся" - серая сухая губка, через которую терминальная стадия болезни Крейтцфельдта - Якоба прошлась, как метеоритный дождь по стеклянному городу.


Ни одной целой нейронной сети. Ни одного связного потенциала действия.


А старик смотрел на меня. Глаза ясные. Рот чуть приоткрыт. Дыхание спокойное.


- Здравствуйте, - сказал он. - Вы биоинженер Сэммиэль Ковач? У вас вторая жена изменяла вам с навигатором рейсового звездолёта. Не держите зла - он умер через полгода от пневмонии. Бедняга так и не выучил, что фильтры надо менять постоянно.


Я подавился воздухом.


- Эми, - позвал я, - его кортикальные карты пусты уже четвёртый час?


- Шестой, - поправила она из-за стекла. - Сэм, я знаю. Я вижу.


Старик улыбнулся. Не крошащейся улыбкой трупа - живой, свежей, как утренняя смена на реакторе.


- Не напрягайтесь, доктора. Просто слушайте. У вас тридцать две минуты до того, как этот бренный кусок белка отключится окончательно. И я очень хочу успеть продиктовать патент.


Он продиктовал. Четыре формулы квантового запутывания на сверхпроводящих плёнках. Три схемы реакторной обвязки, сокращающие тепловые потери на двенадцать процентов. И одно уравнение перехода, которое до сих пор считалось математически невозможным.


Я проверил. Всё сходилось.


За десять минут до конца я подвинул кресло к его ложу.


- Кто вы?


- Эдвард Холл, нейрофизик. Родился в 2046-м. Умер пятнадцать минут назад по корабельному времени. Вы разговариваете с моей записью.


- Записью? - Эми подалась вперёд. - Где? Мы сканировали тело: ни имплантов, ни нанитов, ни чипа под ногтем. Абсолютно чисто.


- Нигде, - кивнул старик. - Вы всю жизнь искали сознание в мозге. Как пьяный под фонарём - где светлее. А оно не там.


- Где же?


- Посмотрите на график моей терминальной ясности. Видите плато? Активность ноль. Память полная. Речь беглая. Что это, по-вашему?


Я посмотрел. Прямая линия. Ни одной вспышки. Так бывает только у здорового бодрствующего человека с живым мозгом. А здесь мозг был мёртв шесть часов.


- Это невозможно, - сказала Эми.


- Это - третья теория, - старик улыбнулся. - Первую вы знаете: последняя судорога нейронов. Вторую: сознание как фильтр. Третью вы забыли. Сознание никогда не было продуктом мозга, доктора. Мозг - это антенный кабель. Истинное "Я" находится снаружи. Всегда было. Просто кабель тянется оттуда к телу.


- Где - снаружи?


- В девяти сантиметрах левее и на три миллисекунды позже. Вы откроете это послезавтра. Четвёртая строчка патента - подсказка.


Старик замолчал. Глаза ушли в потолок.


- Кабель рвётся, - сказал он тихо. - Прямо сейчас. Клетка за клеткой. Синапс за синапсом.


- И что тогда?


- Тогда я перестану говорить. Не потому что умру. Потому что меня нечем будет передавать. Микрофон сломан - песня осталась.


Осталось пять минут.


- При терминальной ясности, - говорил он быстрее, - кабель не просто повреждён. Он рвётся. И в этот момент - пока связь ещё есть, но шумового фона уже нет - сигнал идёт без искажений. Чисто. Первый раз в жизни. Вы видите мир без фильтра. Других людей - без масок. Себя - без лжи.


Он перевёл взгляд на Эми.


- Вы в детстве боялись ёршиков для унитаза, - сказал он спокойно. - Мама смеялась, а вы плакали. И Балдора... - он помолчал секунду. - Шесть лет назад. Мальчик, семь лет. Вы отключили систему поддержки на сорок минут раньше, чтобы он не мучился. Комиссия вас оправдала. А вы себя - нет. Это был не ваш долг. Это был ваш выбор. И вы сделали правильно.


Эми замерла. Она никогда никому не рассказывала ни про ёршики, ни про Балдору. Никому.


- Как вы... - начала она.


- Мой кабель рвётся, - перебил старик. - Когда он рвётся, шума нет. Я просто вижу.


Она заплакала. Я не осуждал - она шесть лет таскала тот случай на совести.


Старик перевёл взгляд на меня.


- Никто не выходит из тела, Сэм. Вы никогда в нём не были. Тело - это монитор. Вы просто смотрели на экран, думая, что вы - это пиксели. Когда кабель рвётся, экран гаснет. А вы остаётесь там, где были всегда.


- Где?


- В девяти сантиметрах левее, - он улыбнулся. - Не бойтесь. Там очень много места.


Он закрыл глаза. Сенсоры показали ровную линию - сначала ЭЭГ, потом пульс, потом всё.


Канал оборвался.


Но на спектральном анализаторе - в области, заданной его координатами, девять сантиметров левее - что-то вспыхнуло на три секунды. Не частота. Не артефакт. Тёплое пятно, которого там быть не могло. А потом погасло.


Не исчезло. Просто перестало быть видимым для наших приборов.


Я подписал свидетельство о смерти. Написал: "Причина - обрыв канала связи".


Эми вычеркнула и исправила на "остановка сердечной деятельности". Потом подумала и написала сверху синим маркером: "причина неустановлена, см. особое мнение".


Через два дня мы собрали его патентную заявку. В четвёртой строчке действительно был фазовый коэффициент со странным комментарием на полях:


"Истинное "Я" никогда не входило в тело. Оно просто смотрело через испорченный объектив. Смерть - не выход. Это первый момент, когда вы видите чётко. Кабель рвётся, шум исчезает - и за секунду до тишины вы слышите всё. Вопрос не в том, умрёте ли вы. Вопрос в том, что вы увидите, когда шум исчезнет."


Эми взяла отпуск на две недели. Сказала, что купит ёршик и перестанет бояться.


Я остался на станции. Тридцать лет в стылом космосе - это не шутка. Теперь я знаю, что стылый - это не космос. Это тишина после того, как кабель перестаёт шуметь.


Я всё ещё не умею её слышать. Но каждую ночь - на пару секунд перед сном - мне кажется, что до неё осталось девять сантиметров.

Конец