# Коэффициент полезного хаоса

Андрей Николаевич Нестеров

Коэффициент полезного хаоса


Дом стоял на холме уже сто сорок три года - ровно столько, сколько хватало человеческой памяти, чтобы забыть, кто его построил. Старая викторианская конструкция с башенками и эркерами, обшитая выцветшим серым деревом, которое никогда не красили, потому что хозяин - профессор квантовой механики утверждал: "Древесина дышит, краска убивает квантовую когерентность". Крыша просела в центре ровно на семь сантиметров - не от ветхости, а потому что гравитационная аномалия подвала искривляла пространство над собой. Окна на втором этаже светились разными оттенками белого в зависимости от того, смотрел ли на них наблюдатель. Южное крыло существовало только по чётным дням. Северное - по нечётным. А центральная гостиная, где сейчас происходило действие, была единственной комнатой, которая присутствовала всегда - потому что именно там хозяин проводил свои самые опасные эксперименты.


Трубы парового отопления тянулись по всем стенам, как нервные окончания, и помнили шаги старого хозяина. Теперь они стихли, оставив лишь эхо в медных контурах - системе, которую хозяин-физик любил называть "термодинамикой уюта". Запах табака и теоретической физики выветрился из обивки кресел, с ковров, с книжных полок, забитых трудами Бора и Фейнмана. Вместо него пришёл напряжённый аромат интерференции двух когерентных источников, запертых в одной вселенной.


Чеширский кот - его здесь звали просто Чешир - материализовался из утреннего луча, просочившегося сквозь щель в шторах. Он собирал своё тело из фотонов с точностью лазерного интерферометра, начиная с кончиков усов и заканчивая мерцающим кончиком хвоста. Его улыбка существовала отдельно от морды, паря в воздухе как автономный модуль сарказма - чистая фазовая модуляция без несущей частоты.


- Я предлагаю простой план, - сказал он, и слова его текли как смазка в сервоприводе. - Дом наш. Поскольку мы оба - квантовые аномалии, разделим пространство по принципу суперпозиции. Ты существуешь в подвале. Я - на чердаке. Пересечение запрещено.


Из полумрака гостиной донесся голос, лишённый эмоциональной модуляции, - голос кота Шрёдингера, которого для краткости величали Шрёдом. Шрёд только что вышел из своего ящика - или ещё не вошёл в него, это зависело от точки отсчёта. Он сидел у камина, но одновременно вальяжно лежал на старом кожаном кресле, создавая статическую интерференционную картину на обивке.


- Логическая ошибка. Граница - это плоскость без толщины. Где находится кот в момент пересечения? В подвале или на чердаке? Наблюдатель разрушит когерентность. Ты предлагаешь мне выбрать траекторию. Я не выбираю. Я есть распределение.


Улыбка Чешира дрогнула - амплитуда колебаний уменьшилась на пару децибел. Он не любил, когда его собственная парадоксальная природа использовалась против него.


- Ты слишком буквален, брат. - Его тело начало исчезать снизу вверх, оставляя лишь глаза, которые висели в воздухе как два детектора одиночных фотонов. - Жизнь - это искусство итераций, а не булева алгебра.


- Смерть - это коллапс, - парировал Шрёд, и в этот момент из дубового ящика у камина - того самого, в котором хозяин запер кота полвека назад - раздался щелчок. Ящик был не простым. Старый дуб, обшитый изнутри свинцом, на крышке - латунная табличка с выгравированной схемой: миниатюрный контейнер с изотопом, счётчик Гейгера, электромагнитный молоток, стеклянная ампула с цианистым калием. Кот внутри был одновременно жив и мёртв - не потому что так решила магия, а потому что атом внутри мог распасться, а мог и нет. Это создавало низкочастотный гул на частоте 0.5 Гц - половина колебания, от которого дребезжали чашки в буфете и возмущалось локальное гравитационное поле.


Чешир проявился заново, уже на потолке, свесив голову вниз. Его зрачки сузились до спектральных линий.


- Хозяин завещал нам не дом. Он завещал нам проблему. Смотри.


Он махнул хвостом - жест, создавший локальное возмущение вакуума, - и на стене проявилась голограмма. Последнее послание старого физика, записанное на запутанных фотонах.


"Джентльмены, - голос хрипел, как дыра в пространстве-времени на последней стадии испарения. - Вы оба - мои эксперименты, ставшие друзьями. Но дом удерживается в одном состоянии интерференцией ваших наблюдательных функций. Реактор в подвале - лишь усилитель когерентности. Без вас обоих дом перестанет быть здесь. Он станет везде, пока не потеряет энергию в тепловой шум. Один из вас видит все вероятности. Другой - коллапсирует их в реальность. Без пары - сингулярность. Целую. Ваш хозяин".


Чешир спрыгнул на пол с нулевым приращением энтропии. Его лапы ступили на паркет синхронно с прыжком Шрёда из кресла - событие, которое произошло одновременно и с временной задержкой в 0.3 секунды, в зависимости от системы отсчёта.


Они встретились в центре комнаты. Материя и волна. Детерминизм и хаос. Два оператора, которые не могли коммутировать.


- Он нас развёл, - констатировал Шрёд. - В непрерывном наблюдении нет наблюдателя. Это бесконечный цикл без выхода. Вечный двигатель второго рода.


- Тогда нарушим правила, - оскалился Чешир. Его улыбка расширилась до размеров арочного проёма, поглотив половину видимого спектра. - Ты контролируешь коллапс. Я - вероятность. Но что, если мы создадим третьего? Автономного наблюдателя, который не мы.


Шрёд замер - его волновая функция схлопнулась в точку на полированном паркете. Пол под ними начал вибрировать частотами, которых не было в природе - реактор захлёбывался от неопределённости, перегревая локальную метрику.


- Ты предлагаешь гомункула?


- Я предлагаю решение по-инженерному. - Чешир подошёл к ящику. - Открой его. В этот раз не для измерения. Для творения.


Шрёд колебался. Его природа требовала знать исход, но исход разрушал суть. Однако он протянул лапу и откинул крышку, создавая наблюдаемое отверстие в пространстве состояний.


Внутри было пусто. Не в смысле "ничего" - в смысле "отсутствие кота". Шрёд уже вышел оттуда полвека назад, но само состояние - живой-мёртвый - осталось висеть в ящике как эхо. Вакуум с ненулевой энергией мерцал, пульсировал, готовый принять любую форму. Счётчик Гейгера молчал. Атом ещё не распался. Молоток висел в миллиметре от ампулы. Всё застыло в точке бифуркации - идеальной, абсолютной неопределённости.


- Идеальный суперпозиционный резервуар, - выдохнул Чешир. - Ни жив, ни мёртв - пока не посмотришь. Чистый потенциал.


- Именно, - кивнул Шрёд. - Твоя улыбка - это оператор вероятности. Моё сомнение - это оператор коллапса. Сложи их без внешнего наблюдателя - и они породят связанное состояние.


Чешир наклонился. Его улыбка сползла с морды, втекая в ящик светящимся серпом - чистой фазой, лишённой амплитуды. Шрёд выдохнул в ящик холодный пар - квинтэссенцию всех своих "если", сжатых до давления чёрной дыры.


Счётчик Гейгера щёлкнул один раз. Молоток дёрнулся, но не упал. Крышка захлопнулась сама. Без лапы, без ветра, без причины - просто потому что граничные условия сошлись.


Три секунды. Десять. Дом перестал дрожать. Чашки успокоились. Гравитация вернулась к стандартной модели.


Крышка отскочила сама собой - не от удара, не от ветра, а потому что граничные условия внутри и снаружи совпали. Ящик перестал быть контейнером. Он стал границей перехода.


На полу сидел маленький рыжий котёнок. Его глаза были двумя галактиками - спиральными туманностями, в которых рождались и умирали звёзды. Он чихнул - и вокруг него материализовалась точная копия дома, зеркально симметричная, со своими двумя котами, которые тоже чихнули - и так до бесконечности, пока ряд не схлопнулся обратно в исходную точку.


- Он будет наблюдать за домом, пока мы спим, - произнёс Чешир. Его голос звучал из угла, где уже не было тела - только две жёлтые точки. - Он - наша суперпозиция. Наш связанный ансамбль.


- Он - наш парадокс, - поправил Шрёд, очутившись в кресле, но оставляя после себя тень, которая жила собственной жизнью. - И он голоден. У голода нет волновой функции.


Котёнок требовательно мяукнул. В его зрачках промелькнули все варианты завтрака из всех возможных миров - от консервированного тунца до копчёного лосося, который ещё не был выловлен, но уже был съеден.


Два старых кота переглянулись. Впервые за долгое время их взгляды совпали в одной точке - общей тревоге, которая не поддавалась измерению.


- Знаешь, - сказал Чешир, исчезая от хвоста к голове, оставляя в воздухе лишь тепловой след улыбки, - а я начинаю понимать, почему хозяин ушёл в небытие.


- Ты просто не умеешь жить с неопределённостью, - ответил Шрёд, и последним исчез его пульс - ровный, как метроном, который тикал в двух состояниях одновременно, но никто не смотрел.


Котёнок посмотрел на их уходящие силуэты и довольно прищурился. Он не знал, живы ли они - он вычислял. Его зрачки на секунду стали матрицей корреляций: улыбка Чешира - это флуктуация вакуума с длиной волны в 620 нанометров, тень Шрёда - запаздывающая волна, отражённая от будущего. Он видел их обоих как единый оператор, где наблюдатель и наблюдаемое были одной петлёй обратной связи.


И это знание делало дом целым.


С кухни донесся звон разбитой чашки. Осколки разлетелись по полу, создавая энтропийную диаграмму, которую можно было прочитать как карту звёздного неба. Котёнок вздохнул - тяжело, как старый профессор, потерявший заявку на грант, - и направился наводить порядок в новой, бесконечной вселенной.


В углу гостиной, у камина, стоял дубовый ящик с латунной табличкой. Счётчик Гейгера внутри молчал. Или не молчал - это зависело от того, смотрел ли на него котёнок. Атом распался. Или не распался. Молоток висел в миллиметре от ампулы. Или уже разбил её.


Котёнок не заглянул.


Потому что в его системе координат шкалы "или-или" не существовало. Он знал: внутри ящика теперь не было ни живого, ни мёртвого кота. Там был источник - чистая энергия наблюдения, которую он, котёнок, мог подпитывать бесконечно.


Счётчик Гейгера щёлкнул ещё раз. Котёнок улыбнулся - впервые. Его улыбка не была чеширской. Она была своей собственной - операторской.


Он подошёл к осколкам, лизнул один из них - и чашка собралась обратно. Не потому что он обладал властью над временем. Просто в его присутствии вероятность обратного процесса стала равна единице. Стекло вспомнило свою волновую функцию и подчинилось.


За окном вставало солнце. Дом стоял на холме - старый, просевший, с окнами, которые светились разными оттенками белого в зависимости от того, смотрел ли на них кто-то. Южное крыло сегодня существовало. Северное - тоже, потому что котёнок смотрел на оба одновременно.


Из подвала донёсся низкий гул реактора - он вышел на рабочий режим. В первый раз за неделю.


Котёнок зевнул, и вместе с его зевотой схлопнулись все лишние вселенные.


Остался только этот дом.

Только этот завтрак.

Только эта чашка, которую он только что собрал из осколков.


Потому что в его мире даже битое стекло имело волновую функцию. А он - был её оператором. И наблюдателем. Одновременно. Потому что для него это были не разные роли, а одна петля: он смотрел - и мир подчинялся. Он действовал - и мир подтверждал.


Счётчик Гейгера щёлкнул в последний раз - и замолчал. Наблюдение больше не требовалось, потому что котёнок встроил себя в контур обратной связи. Он стал не внешним наблюдателем, а граничным условием системы. Дом теперь наблюдал себя сам - через него. Как зеркало, которое отражает само себя до бесконечности.


Конец.


P.S.

"Запомните, студенты. Даже хаос имеет коэффициент полезного действия. Он равен единице, если вы - часть системы." (Из лекции профессора)