# Баллада о Масике Ветрогонове

Андрей Николаевич Нестеров

Баллада о Масике Ветрогонове, или Как лавры пахнут целлюлозой, а правда - бензином


Это случилось в дежурке губернского Минздрава, в тот час, когда солнце уже устало светить, но ещё не решило закатиться. Семён Питухов, только что выписанный из палаты No7, сидел на табурете и смотрел в одну точку. В голове у него было пусто, как в казённом сейфе после ревизии. Рядом, на стуле, который обычно занимала уборщица Клава, расположился Масик Ветрогонов.


Масик был человеком неопределённого возраста и определённой внешности. Он работал в Минздраве три года, но потом уволился, потому что, по его словам, "цикорий кончился, а начальство не добавило". На самом деле его уволили за то, что он в рабочее время рассказывал истории про то, как летал на Марс и женился на тамошней царице, после чего она родила ему параллелепипед. Директор департамента Минздрава Лазолванов, человек с серьёзным лицом и отсутствием чувства юмора, заявил: "Ветрогонов, либо вы прекращаете врать, либо уходите". Масик выбрал второе и ушёл в мир больших денег и ещё больших выдумок.


Он устроился охранником к двум толстосумам. Имена их он либо забыл, либо никогда не знал, потому что, как он говорил, "у людей с деньгами нет имён, есть только запахи: у одного - дорогих сигар, у другого - страха". И вот эти два толстосума, начитавшись журналов про экзотический отдых, решили посетить остров, который назывался "Счастливая Лягушка". Туда летают только те, у кого есть ипотека и желание потерять рассудок.


- Я знаю про ипотеку, - тихо сказал Питухов, почёсывая шрам на запястье. - Мне Нестеров рассказывал.


- Нестеров, - усмехнулся Масик, - это художник, который не умеет рисовать. Он не знает, что такое настоящая опасность. А настоящая опасность, Семён, это когда ты стоишь на острове, вокруг тебя эмпаты-каннибалы, и каждый из них хочет не съесть тебя, а выпить твои эмоции. Ты не представляешь, как это страшно, когда из тебя на глазах высасывают зависть, злость и даже ту небольшую симпатию, которую ты испытывал к разведённой женщине из третьего подъезда. Ты просто становишься пустым. Как я. Как ты, когда тебя лечили электричеством.


- Это я помню, - сказал Питухов.


- Так вот, - продолжал Масик, развалившись на стуле, - я был единственным, кто не поддался их эмпатии. Потому что у меня не было эмоций. Ну, то есть они были, но только те, которые нельзя выпить. Например, любовь к скорости. Или к рассказам. Или к тому факту, что у меня нет ипотеки. Я ведь, Семён, в отличие от Брыкало, не брал ипотеку. А если не брал - значит, нечего терять.


- А как вы вырвались? - спросил Питухов.


- О, это была операция, достойная самого Боброва, - глаза Масика загорелись. - Я нашёл подземный ход, который охраняли пьяные бабуины. Ты даже не представляешь, как тяжело убегать, когда за тобой гонится стая бабуинов с похмелья. Им нужно было опохмелиться, а у меня не было с собой ни капли. Но я вспомнил, что у одного из толстосумов в кармане была фляга с коньяком. Я выхватил её, плеснул на бабуинов, и они упали пьяные в обморок. Мы вышли на берег, сели в БМВ, и я погнал.


- На какой скорости? - Питухов наклонился вперёд.


- На 298 километров в час, - гордо сказал Масик. - Ты понимаешь, Семён, что такое 298? Это когда все эмпаты превращаются в серую кашу, а мир становится похож на рай Брыкало, который он представлял перед ипотекой. Я вёз двух толстосумов, они кричали: "Масик, мы хотим жить!" - а я кричал: "Жить хочу и я, но сначала я хочу лететь!"


- И что случилось потом?


- Потом я врезался в дерево. Но не просто в дерево, Семён, а в то самое дерево, которое не посадил Нестеров, Бобров и Петрович. Да-да, это была судьба. Дерево стояло на пути, я его не посадил, но я в него врезался. На скорости 298 километров в час.


- И ты выжил?


- Я не просто выжил, - Масик откинулся на спинку стула, - я родился заново. Я вылетел через лобовое стекло, сделал в воздухе три сальто, приземлился на мягкий куст, и рядом приземлились два толстосума. Никто не пострадал. Представляешь? Ни царапины. Даже машина как-то странно загорелась, будто это было шоу. Это было красиво. Как картина. Как тот самый "Таинственный остров", который читал Бобров.


- Но почему ты ушёл от них? - спросил Питухов.


- Потому что они перестали бояться, - вздохнул Масик. - Страх - это лучший двигатель. А когда страх исчез, они стали скучными и начали обсуждать ипотеку, строительство дворцов и воспитание детей. Я не выдержал. Я пришел в Минздрав, потому что здесь все боятся - и начальства, и проверок, и того, что цикорий опять закончится. Здесь есть эмоции. А я теперь, после встречи с эмпатами, умею их выпивать. Но не для того, чтобы работать, а для того, чтобы рассказывать.


- И ты стал знаменит? - спросил Питухов.


- Ещё бы, - усмехнулся Масик. - По всему губернскому городу ходят мои истории. Меня приглашают в кабаки, чтобы я рассказывал про БМВ и эмпатов. Прошлый раз мне даже дали выпить бесплатно, потому что владелец сказал: "Масик, ты - единственный честный человек. Ты врёшь так правдиво, что никто не сомневается". И это, Семён, главное.


Он не договорил, что с тех пор его собственная голова работала как приёмник с пробитым конденсатором. Мысли путались, обрывались на полуслове, а иногда и вовсе исчезали, оставляя после себя только звонкую пустоту. Мозг, который когда-то придумывал марсианских цариц и параллелепипеды теперь напоминал кашу, которую забыли посолить. Это случилось в тот миг, когда он вылетел через лобовое стекло и трижды перевернулся в воздухе, - скорость не прощает фамильярности. Но Масик никому об этом не говорил. Зачем? Чтобы его пожалели? Чтобы отправили в палату вслед за Питуховым? Нет. Он прекрасно знал, что работать охранником в губернском Минздраве может даже тот, у кого вместо извилин - манная крупа. Главное - иметь форму, грозный вид и не задавать лишних вопросов. А вопросы он и правда перестал задавать. Он их теперь только пересказывал. И слушатели верили, потому что в каждой истории была доля той самой въевшейся правды, которую не вытравить ни бензином, ни временем.


Тут в дверях показался Казимир Бобров. Он стоял с голубем на плече и двумя рулонами туалетной бумаги в руках. Бумага была самая простая, серой выделки, но на ней Бобров маркером нарисовал лавровые венки. Один венок был подписан: "Масику Ветрогонову - за скорость и правду", второй: "Масику - за то, что не умер".


- Масик, - сказал Бобров торжественно, - ты достоин. Ты рассказал историю, которая выше реальности. Ты - герой нашего времени. Ты - тот, кто обманул эмпатов и разбил БМВ во славу абсурда. Я, Казимир Бобров, поэт-охранник, награждаю тебя лаврами.


И он возложил на голову Масика первый рулон туалетной бумаги. Масик сидел гордый, как те самые толстосумы, только вместо денег у него была целлюлоза. Потом Бобров возложил на него второй рулон - и венок стал двойным.


- Это не лавры, - сказал Масик, потрогав бумагу. - Это целлюлоза.


- В нашей эпохе, - ответил Бобров, - лавры пахнут целлюлозой. Если ты хочешь настоящие, иди в лес. Но там их охраняют эмпаты-каннибалы, и они любят туристов.


Питухов смотрел на эту сцену и испытывал странное чувство, которое не могли выпить даже эмпаты. Это было что-то вроде зависти. Но не чёрной, как раньше, а светло-серой, как та самая туалетная бумага.


- Масик, - спросил он, - а твои толстосумы. Они сейчас где?


- Они сажают деревья, - ответил Масик, поправляя свой бумажный венок. - Ипотеку платят. А я здесь. Потому что здесь - моя правда. Я выжил при 298 километрах в час и теперь могу рассказывать об этом каждый день. А вы, Семён, будете слушать. Потому что у вас больше нет ни ядов, ни доносов, ни даже электричества. Есть только я и мои лавры из целлюлозы.


- И голуби, - добавил Бобров.


- И голуби, - согласился Масик. - И это прекрасно.


В дежурке стало тихо. Голубь на плече Боброва вдруг заворковал так громко, что уборщица Клава высунула голову из-за двери и спросила:


- А что, правда, на БМВ? Я тоже хочу.


- Ничего, - сказал Бобров, убирая рулоны бумаги. - Будет и тебе БМВ. Только сначала дождись вторника.


Клава исчезла, довольная обещанием. А Масик продолжал сидеть с венком на голове и вспоминать, как он летел над деревом, которое никто не посадил, и как его никто не поймал, потому что он никому не нужен.


И в этой дежурке, среди голубей, цикория и рассолов, стало понятно одно: правда - это когда ты веришь. А скорость - когда ты летишь. Даже если это всего лишь рулон бумаги на голове. Даже если это просто вторник в конце апреля. Даже если это губернский Минздрав.


И Масик Ветрогонов был прав. Абсолютно. Потому что единственная правда, которая имеет значение, - это та, которую можно рассказывать вечно.

Конец.