# Сфера на том свете

Андрей Николаевич Нестеров

Это техногенная эсхатологическая драма с элементами хоррора познания, где "героизм" оказывается добровольным участием в бесконечной череде жертвоприношений ради сохранения статус-кво.

СФЕРА НА ТОМ СВЕТЕ


Вместо предисловия


Меня зовут Гарт Эриксон, и я тот, кто нашёл применение бывшим военным лётчикам, когда небо над Землёй стало тесным, а атмосфера - скучной. Я командовал "Червяком" - так мы, сто двадцать инженеров и техников, называли Лунный Кольцевой Коллайдер. Одиннадцать тысяч триста километров сверхпроводящего кабеля, уложенного в траншею под Морем Спокойствия. Мы гоняли протоны по кругу, разгоняя энергию до таких величин, что теоретики в Цюрихе крестились, хотя были атеистами.


Наш главный физик, доктор Вера Йоханссон, женщина с лицом школьной учительницы и характером сержанта морской пехоты, называла это "пялиться в глаз Божий". Я называл это работой. Хорошей, тяжёлой работой, где ошибка карается мгновенной разгерметизацией купола или выбросом излучения, от которого твои кости начнут светиться раньше, чем ты успеешь выругаться.


В тот цикл мы вышли на четырнадцать ПэВ. На полную мощность. Три смены подряд мы гоняли пучки, сталкивая их с ювелирной точностью в точке "Зенит-4". Вера сидела в рубке управления, вцепившись в подлокотники, и смотрела на поток данных. Я стоял у неё за спиной, чувствуя, как вибрирует палуба под ногами - это работали криогенные насосы, сердце "Червяка".


- Есть контакт, - сказала она буднично, но я видел, как побелели костяшки её пальцев. - Четырнадцать и три десятых. Смотри, Гарт.


На голографическом дисплее расцвело облако треков. Обычный фейерверк: пионы, каоны, мюоны, всё как в учебнике... и вдруг - пробел. Идеально круглая, чёрная дыра в поле детекторов. Как будто кто-то взял ножницы и аккуратно вырезал кусок реальности.


- Сбой матрицы, - сказал я.


- Нет, - прошептала Вера. - Сбой выглядит иначе. Это... сигнатура.


Мы назвали это "Сферой". Не потому, что увидели её - увидеть её было нельзя, - а потому, что область пространства в точке столкновения приобрела идеальную сферическую симметрию, замкнутую саму на себя. Она не излучала, не поглощала, не взаимодействовала. Она просто была там - сгустком чистой, организованной информации, упакованной плотнее, чем ядро нейтронной звезды.


- Мы пробили дыру, - сказала Вера, и в её голосе не было радости открытия. Был страх. - Только не в пространстве. Мы пробили дыру в закрытом протоколе реальности.


Следующие двадцать часов мы не спали. Сфера не распадалась. Нарушая все законы сохранения, она висела в вакуумной камере, не затухая, и, судя по телеметрии, начала осциллировать с частотой, которая в точности повторяла ритм альфа-волн человеческого мозга в состоянии медитации.


- Она слушает, - сказал я, озвучивая то, о чем боялись подумать все.


- Хуже, - отрезала Вера, глядя на спектрограф. - Она отвечает.


Мы начали передавать простые последовательности - простые числа, таблицу Менделеева, схему нашей Солнечной системы. Сфера молчала ровно сорок секунд. А потом выбросила в детекторы поток данных, который сжёг треть наших оптических линий. Когда мы восстановили картину, на дисплее висел чертёж.


Чертёж "Червяка". Нашего коллайдера. Но улучшенного. С узлами и геометрией, о которых мы даже не мечтали. И с одной маленькой деталью в центре: вместо точки столкновения была нарисована спираль, уходящая вниз, под плоскость кольца. И подпись. На языке, который мы не знали, но поняли сразу. Это был приказ.


- Они хотят, чтобы мы построили им дверь, - сказал я.


Тут на связь вышел Земной Координационный Центр. Какой-то генерал с лицом, забытым в морозилке ещё в прошлом веке, начал бубнить про немедленное прекращение эксперимента и протокол "Чистое небо".


- Вы не понимаете, - спокойно сказала Вера, не оборачиваясь к экрану. - Это не мы открыли их. Это они заставили нас открыть себя. Весь этот коллайдер - не наша идея. Это резонанс. Мы просто уловили эхо их замысла.


Генерал открыл рот, чтобы издать какой-то дурацкий приказ, но я нажал кнопку селектора.


- Шеф-инженер. Отключите внешний канал связи. Полностью.


В рубке воцарилась тишина. Только гудели насосы.


- Бунт, - спокойно сказала Вера. - Ты понимаешь, что к утру нас объявят пиратами?


- Плевать, - сказал я. - Ты видела чертёж. Узел "Гамма". Он требует в три раза больше мощности. Мы можем дать её, если отключим систему жизнеобеспечения жилых куполов. Всех. На сорок минут.


- Люди начнут замерзать через пятнадцать, - сказала Вера.


- Знаю. Я раздам распоряжение надеть скафандры и перейти на аварийные баллоны.


Она посмотрела на меня своими серыми, как лунная пыль, глазами, и я увидел в них то, за что когда-то полюбил её, ещё на Марсе, во время Второй Экспедиции. Холодный, чистый огонь познания, который плевать хотел на уставы, приказы и стоимость жизни, в котором всё было ясно: если мы не сделаем шаг сейчас, мы навсегда останемся обезьянами на двух планетах, гадающими, зачем зажглись звёзды.


- Сорок минут, - повторила она. - Приступай.


Я развернулся к своему пульту. Где-то далеко, за четверть миллиона километров, на дряхлой, перенаселённой Земле, политики и военные делили власть над лужей грязной воды. А здесь, под нашими ногами, стучал пульс нового закона физики. И этот закон требовал действий, а не обсуждений.


- Внимание, экипаж, - сказал я в общую связь. - Говорит командир. Всем надеть скафандры. Мы начинаем прожиг...


Я знал: когда мы включим спираль и откроем эту дверь, назад дороги не будет. Возможно, нас вообще не станет. Возможно, пространство-время свернётся в узел, и Луна превратится в сингулярность. Но есть вещи важнее безопасности. Например, узнать, что за сообщение оставило тебе во тьме существо, чей разум настолько превосходит твой, что его чертежи работают как гипноз.


Системы начали отсчёт. Я стоял, широко расставив ноги, чувствуя, как холод пробирается сквозь подошвы ботинок, и смотрел на Веру. Она улыбалась - впервые за много лет. И эта улыбка стоила целой Вселенной.


Потому что именно ради неё, а не ради физики, я готов был заморозить себя, Луну и всё человечество к чёртовой матери.


Дверь открывается


Дверь открылась не в гиперпространство и не в другое измерение. Дверь открылась в самих нас.


Когда мощность достигла пика, и спиральный узел, встроенный нами в коллайдер по чужим чертежам, замкнул контур, никакого фейерверка не случилось. Просто в центре зала, прямо в воздухе, материализовался куб. Чёрный, ребром около трёх метров, с поверхностью, которая не отражала свет, а поглощала его вместе с мыслями. Смотреть на него было физически больно - мозг отказывался обрабатывать геометрию, где углы одновременно были прямыми и отсутствовали.


Вера стояла перед кубом, и по её лицу текли слёзы. Не от страха. От понимания.


- Это не их корабль, Гарт, - сказала она. - Это и есть Послание. Мы думали, они передали нам чертежи. А они передали себя.


Куб начал говорить. Не голосом. Он просто помещал готовые, упакованные блоки информации прямо в нашу кратковременную память - мы помнили то, чего никогда не знали.


Их цивилизация погибла сто миллионов лет назад. Они были первыми разумными в этой Галактике, возникли у звезды, которая давно прогорела до углеродного пепла, и достигли пика тогда, когда на Земле ещё даже динозавры не вылупились. Они построили свою сеть коллайдеров, ещё более грандиозную, чем наш "Червяк", и точно так же, как мы сейчас, пробили дыру в фундаментальную структуру реальности. Только за дырой оказались не ответы, а Пустота. Не вакуум. Не космос. Настоящая, философская Пустота - Ничто, которое начало сочиться в нашу Вселенную и пожирать информацию, стирая само понятие о существовании целых галактических рукавов.


Они успели только сделать то, что делаем мы сейчас: превратить себя в семя и бросить его в будущее. Они создали этот артефакт - инструкцию, библиотеку, надгробный камень и оружие в одном флаконе. И запрограммировали его ждать. Ждать, пока кто-то дорастёт до нужного уровня, повторит их ошибку и, следовательно, получит шанс её исправить. Но Куб был не просто посланием - он был маяком. И теперь, когда мы активировали его, он начал передавать сигнал дальше по цепочке узлов, расставленных Предтечами по всей Галактике. Последний из этих узлов всё ещё ждал своего часа в ядре Млечного Пути.


- Почему мы? - спросил я сухими губами.


Куб ответил. Я "вспомнил": они просчитали миллиарды сценариев. Из всех потенциальных разумных видов, которые могли возникнуть в Галактике, только люди обладали уникальным сочетанием агрессии, любопытства и абсолютного, патологического нежелания подчиняться законам природы. Они считали это не недостатком, а главным нашим достоинством.


- Вы - раковая опухоль мироздания, - дословно перевела Вера, усмехнувшись. - Но рак умеет выживать там, где здоровая ткань умирает.


У нас было три дня. Пустота, которую выпустили они и которую мы своим экспериментом невольно "позвали" заново, уже фокусировалась на Млечном Пути. Её нельзя взорвать, нельзя расстрелять, с ней нельзя договориться, потому что это не враг, не сущность, не бог. Это просто Прекращение. Как если бы кто-то нажал кнопку "выкл" на блоке питания реальности.


Куб предлагал единственное решение: превратить в оружие нас самих. Человеческий разум обладает квантовой природой, которую мы ещё не понимаем. А они поняли. Сознание - это не продукт мозга, а интерфейс. Мозг - приёмник, который улавливает сигнал из-за границы Теории Всего. И если сто, двести, тысячу сознаний собрать в единый фазовый контур и направить через ретранслятор, которым является "Червяк", то можно противопоставить Ничто - Утверждение. Информацию против энтропии. Грубый, коллективный удар, способный создать барьер и отбросить Пустоту от границ Галактики.


- Мы сожжём себе мозги, - сказала Вера. - Все, кто войдёт в контур. Не умрём. Но личности сотрутся. Останется чистая, функционирующая биомасса.


- Я согласен, - сказал я раньше, чем она закончила фразу.


- Я знаю, что согласен. Ты командир, ты романтик, ты идиот. Но людей нужно убедить.


И вот тут началось самое трудное. Не техника. Технику мы уже собрали. Сто двадцать человек экипажа, половина с обморожениями после того отключения отопления, уставшие, злые, напуганные. Я собрал их в главном зале, перед чёрным кубом, и сказал правду. Всю. Без прикрас. Сказал, что Земля, скорее всего, не поймёт угрозы, пока не начнут гаснуть звёзды. Что мы - единственный шанс, который человечество даже не осознало. Что те, кто войдут в контур, потеряют себя навсегда, но спасут триллионы жизней, которые ещё не родились.


Первым поднял руку Ларсен, шеф-инженер. Прагматик до мозга костей, тот самый, кто жаловался на перерасход охлаждающей жидкости.


- У меня на Земле две дочери, - сказал он. - Дуры, конечно. Одна в художницы подалась, другая - в юристы. Но я хочу, чтобы они успели наломать своих дров.


Второй была доктор Чен, наш биолог. Третьим - Майкл Обинна, пилот-дублёр, который за два года на Луне не сказал и сотни слов, а тут просто встал рядом с Верой и кивнул.


Они подходили один за другим. Инженеры, физики, техники, бывшие пилоты. Сто двенадцать человек из ста двадцати. Оставшиеся восемь... что ж. Я не держал зла. Не каждый готов умереть второй, окончательной смертью. Им предстояло обслуживать системы до последнего момента, а потом наблюдать. И жить с этим.


Мы подключили нейроинтерфейсы прямо там, в зале управления. Куб дал полную схему: специальные шлемы, сенсорные панели на висках и затылке, резонансные камеры, настроенные на альфа-ритм. Когда цепь замкнулась, я почувствовал, как моё Я начинает растворяться. Это не было больно. Это было похоже на погружение в тёплую, очень тёмную воду. Я слышал мысли Веры, воспоминания Ларсена, детский смех дочерей Чен, запах африканской земли из памяти Обинны. Мы стали единым существом, стодвенадцатиглавым, стодвадцатисердечным, и это существо посмотрело в глаза Пустоте.


Пустота уже подошла близко. Она пожирала окраины Млечного Пути - не взрывая, не сжимая, а просто оставляя за собой отсутствие. Мы ударили не силой. Силой против Ничто не попрёшь. Мы ударили смыслом, сложностью, самой идеей нашего бытия - всей жестокостью, всей любовью, всей тоской и надеждой, что накопилась в людях за тысячи лет войн и открытий. Мы крикнули в темноту: "Мы есть". И темнота отступила.


Возвращение себя


Я очнулся через двое суток. Один. Шлем был сорван, лицо залито кровью из носа. Вокруг меня лежали тела. Вера была без сознания, дышала, но глаза её были пусты - два серых озера, в которых больше не светился разум. От нашего коллективного "Я" остались только осколки, разбросанные по повреждённым мозгам ста двенадцати героев.


Выживших, как потом подсчитали, было тридцать семь. Полностью разумных - четверо. Я, двое техников и Ларсен, который лишился речи, но сохранил способность изобретать - в его мастерской позже нашли чертежи двигателя, работающего на принципах, которые появятся в учебниках только через век.


Вера не узнала меня. Она сидела на койке, смотрела в стену и иногда шептала формулы, до которых человечество дойдёт только в следующем тысячелетии. Я держал её за руку и говорил спасибо. Она не отвечала.


Через месяц пришёл транспорт с Земли. Генералы, комиссары, журналисты. Они спрашивали, что мы нашли. Я показал им данные, схемы, записи. Я показал им спасённый Млечный Путь. Они смотрели на цифры и кивали, но в глазах у них был тот самый вечный, неистребимый человеческий страх перед тем, чего нельзя потрогать. Они объявили эксперимент успешным, а нас - героями. И засекретили всё к чёртовой матери.


Но четырнадцать месяцев спустя, когда мы с Ларсеном уже работали над его батарейкой на морской воде, а Вера сидела у окна в госпитале на Гавайях, Куб принял сигнал. Сигнал от конечного узла - того самого, что ждал в ядре Галактики сто миллионов лет. И ответный сигнал превратил наши шрамы в карту.


Призрак машины


В тот день Ларсен чинил кофемашину. Он всегда чинил что-то, когда думал - его молчание требовало работы рук. Я сидел у окна и смотрел на океан, пытаясь вспомнить, какого цвета были глаза Веры до контура. Серые, как лунная пыль. Но в памяти они теперь были просто серыми - без того оттенка, который я когда-то называл "цветом грозы над Морем Спокойствия". Я терял детали. Мы все их теряли - медленно, по крупицам, словно Пустота всё же откусила от нас по маленькому куску.


- Гарт, - вдруг произнесла Вера.


Я обернулся. Она не говорила четырнадцать месяцев. Ни одного слова. Только формулы - шёпотом, в стену, на языке, которого никто не понимал. А сейчас она смотрела на меня, и её глаза были ясными. Абсолютно ясными.


- Куб активировал последний узел. Сигнал идёт прямо в нас.


Она встала с койки - впервые за всё время - и подошла к окну. Её движения были чужими, слишком плавными, словно она заново училась управлять телом.


- Они не просто нас услышали. Они нас позвали. Тот, кто ждал в конечном узле, хочет говорить.


- Кто? - спросил я.


Она обернулась, и в её глазах мелькнул тот самый холодный огонь. Только теперь к нему примешивалось что-то ещё - знание, которое она не могла получить из своих формул.


- Смотритель. Последний из Предтеч.


Мы стартовали через неделю на "Пилигриме" - старом грузовике класса "черепаха", который Ларсен модифицировал до состояния, при котором корабль, по его выражению, "не развалится на атомы в первые пять минут". Нас было шестеро. Я, Ларсен, Вера, доктор Чен с её новыми, слепыми, но видящими Пустоту глазами, и двое техников из первого контура - тех, кто выжил и сохранил рассудок. Плюс Куб, который мы погрузили в грузовой отсек. Он всё ещё работал, передавая координаты.


Конечный узел находился не где-то на краю Галактики, а в самом её сердце - Стрелец А*, сверхмассивная чёрная дыра. Точнее, не в ней самой, а в аккреционном диске, на орбите, где пространство-время было скручено гравитацией в такой узел, что обычная физика там теряла смысл. Ларсен, изучив данные Куба, написал на планшете: "ОНИ ПОСТРОИЛИ СТАНЦИЮ ПРЯМО НА ГОРИЗОНТЕ. КАК???"


Вера, которая теперь, казалось, знала ответы ещё до того, как задавались вопросы, ответила: "Они не строили её на горизонте. Они построили горизонт вокруг неё".


Дорога заняла одиннадцать месяцев по бортовому времени и почти два года по земному. Когда мы вышли из последнего прыжка, Чен, глядя слепыми глазами на главный экран, прошептала: "Она прекрасна. Я вижу её... по-другому. Не как свет, а как... архитектуру. Как чертёж, нарисованный гравитацией".


Станция Предтеч висела в пустоте, в сотне астрономических единиц от горизонта событий. Она была похожа на цветок, распустившийся из зеркальных лепестков, каждый размером с Лондон. Лепестки отражали излучение аккреционного диска, и от этого станция светилась холодным, мёртвым светом. Она была не просто заброшена - она была идеально сохранена, как будто её покинули вчера.


- Она ждала, - сказала Вера. - Сто миллионов лет ждала. Но для неё это как одна ночь.


Стыковка заняла три часа. Ларсен матерился одними губами - его паралич не позволял издавать звуков, но губы двигались безостановочно, складывая слова, которые я читал как по книге. Док Чен вела корабль по его чертежам. Когда шлюз открылся, изнутри пахнуло воздухом. Свежим. С запахом чего-то, похожего на озон и сухую траву.


- Атмосфера земного типа, - сказала Чен. - Разница в полпроцента. Они знали, что кто-то придёт. Кто-то, кто дышит кислородом и азотом.


Мы вошли в главный зал станции - гигантскую сферу, внутренняя поверхность которой была покрыта не то экранами, не то живым металлом, менявшим цвет от нашего присутствия. В центре зала стоял он.


Существо было трёхметровым, гуманоидным, но с пропорциями, от которых у человека развилась бы дисморфофобия. Слишком длинные конечности, слишком узкое туловище, слишком большая голова с золотистыми глазами без зрачков. Его кожа была серебристой, как у дельфина, и покрыта едва заметным геометрическим узором, который переливался в ритме нашего дыхания.


- Вы пришли, - сказал он.


Не ртом. Голос возник прямо в наших головах - чистый, ясный, с лёгким акцентом, который я не мог опознать, но который напомнил мне голос моей матери, читавшей мне книжки в детстве. Позже я понял, что это был не перевод - он просто активировал те участки нашей памяти, где хранились нужные смыслы.


- Я - Смотритель конечного узла. Последний из тех, кто создал Кубы. Последний, кто видел Пустоту вблизи. И первый, кто приветствует вас от имени мёртвых.


Вера подошла к нему вплотную. Она была почти на метр ниже, но смотрела снизу вверх с таким выражением, словно это он должен был ей представиться.


- Как ты узнал, что мы придём?


- Я не узнал, - ответил Смотритель. - Я верил. Вера - это главное оружие против Пустоты. Вы это поняли, когда отдали себя контуру. Вы верили не в бога, не в науку, не в человечество. Вы верили друг в друга. Именно это наша математика называет "нередуцируемым вектором утверждения".


Он замолчал, и я впервые увидел, как инопланетянин колеблется. Словно он не хотел говорить то, что должен был сказать дальше.


- Вы создали первый барьер. Вы отбросили Пустоту от границ Галактики. Но ваш удар, при всей его силе, был груб. Как удар кулаком по воде. Пустота расступилась - и сошлась снова. Хуже того: часть её просочилась внутрь ещё тогда, когда вы впервые открыли Сферу. Она здесь. Она в вашей Солнечной системе. И она адаптируется.


Он поднял руку и коснулся стены. Металл стал прозрачным. Перед нами развернулась голографическая карта нашей планетной системы. Вокруг Земли, прямо в вакууме, висело нечто вроде чёрного нимба - тончайшая, пульсирующая пелена, похожая на нейронную сеть, которая оплетала планету, проникала в атмосферу, в города, в дома, в головы миллиарды человек. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри всё холодеет. Не от страха - от узнавания. Четырнадцать месяцев я терял детали. Серый цвет глаз. Запах гавайского океана. А теперь я терял больше. Имя дочерей Ларсена. Их лица. Что-то внутри меня медленно гасло, и я даже не замечал этого. Теперь, глядя на карту, я заметил.


- Сколько у нас времени? - спросил я.


- Десять лет до потери способности к творчеству, - ответил Смотритель. - Двадцать - до потери воли к размножению. Пятьдесят - до полного коллапса речи и разума. А потом ваше солнце погаснет, как свечка на ветру.


Наступила тишина. Ларсен поднял планшет. Его пальцы дрожали - впервые за всё время.


"МОЯ ДОЧЬ. ХУДОЖНИЦА. ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК БЫЛ МЕСЯЦ НАЗАД. ОНА СКАЗАЛА ЧТО КРАСКИ СТАЛИ СЕРЫМИ. ЧТО ОНА БОЛЬШЕ НЕ ПОМНИТ ЗАЧЕМ РИСОВАТЬ. Я ДУМАЛ, ЭТО БОЛЕЗНЬ."


Смотритель посмотрел на Ларсена - впервые прямо, глаза в глаза, - и я увидел на его нечеловеческом лице выражение, которое не ожидал увидеть. Сострадание.


- Это не болезнь. Это Пустота ест её изнутри. Смысл её жизни. Цвет. Вдохновение. Сначала исчезает большое - мечты, идеалы, вера. Потом - малое. Вкус хлеба. Цвет неба. Имена близких. Сначала она забудет, зачем рисовать. Потом - как рисовать. Потом - что такое "рисовать". Потом - что такое "она".


- Говори, как её остановить, - сказала Вера. Её голос был стальным. Тем самым, который я помнил по "Червяку", когда она отдавала приказы в аварийной ситуации.


Смотритель повернулся ко мне. Его золотистые глаза смотрели сквозь меня - в прямом смысле, вглубь черепа, в извилины мозга, куда живым заглядывать не полагается.


- Есть способ. Не барьер. Не защита. Полное уничтожение Пустоты. Оружие абсолютного утверждения - луч чистой, несокрушимой реальности, способный выжечь любую антиинформацию. Мы, Предтечи, пытались создать его в самом конце. Наш последний эксперимент развернули здесь, на орбите чёрной дыры. Мы не успели его запустить. Времени не хватило. Мы уже умирали - Пустота добралась до нашего солнца раньше, чем мы закончили расчёты.


- Что нужно? - спросил я, уже зная ответ.


- Нужен коллайдер. Самый большой из возможных. Его кольцо должно опоясывать саму чёрную дыру - горизонт событий. И нужен пилот. Один человек, который войдёт в контур этого коллайдера и станет фокусом луча. Ядром утверждения.


- Почему один? - спросила Вера. - В прошлый раз был контур из ста двенадцати.


- Потому что прошлый раз был удар по границе. Грубый, коллективный, рассеянный. Луч требует абсолютной когерентности. Единственного вектора. Контур из ста двенадцати - это крик толпы. А для луча нужно Слово. Слово может сказать только один. Тот, кто любит жизнь больше всех вас. Тот, кто командир.


Я почувствовал, как Вера сжала мою руку - до боли, до хруста. Она уже всё поняла.


- Нет, - сказала она.


- Есть другие варианты? - спросил я Смотрителя, не глядя на Веру.


- Мы искали их сто тысяч лет, - тихо ответил он. - Мы перебрали все варианты. Мы создали искусственные интеллекты, которые сами стали цивилизациями. Мы разобрали и собрали обратно гравитацию. Мы умирали, искали ответ и умирали снова. Ничего не работает. Только одно - живое сознание, прошедшее через отказ от себя добровольно, без принуждения и без надежды на возвращение. Жертва, которая становится оружием.


- Я согласен, - сказал я.


Вера отпустила мою руку. Отвернулась. Её плечи дрожали - один раз, два, - а потом замерли. Я знал этот жест. Так она брала себя в руки перед тем, как принять неизбежное.


Смотритель кивнул. Я увидел в его золотистых глазах то, чего не видел ни в одном живом существе. Уважение. А может быть, зависть. Зависть мёртвого к живому, который готов умереть.


- Тогда начнём, - сказал он. - У нас мало времени. Очень мало.


Горизонт


Следующие полгода я не спал. В буквальном смысле. Смотритель ввёл мне в кровь нанитов - наследие Предтеч, - которые подавляли потребность во сне, ускоряли регенерацию нейронов и позволяли работать на пределе возможностей двадцать четыре часа в сутки. Вера протестовала - кричала, что это убьёт меня раньше, чем Пустота. Но Смотритель лишь пожал плечами: "Он всё равно умрёт. Но до того момента он должен успеть".


Мы вернулись в Солнечную систему через двое суток после разговора. Но не так, как в прошлый раз. Не с повинной. Военные, которые всё ещё числили нас пиратами после угона "Пилигрима" четырнадцать месяцев назад, подняли по тревоге весь флот. Три крейсера класса "Паладин" взяли нас в кольцо на подлёте к Земле. Генерал Морган - тот самый, с лицом из морозилки - лично вышел на связь и потребовал немедленной сдачи.


Я вышел в эфир и говорил три часа подряд. Без перерыва. Я выложил всё: про Куб, про контур, про сто двенадцать героев, про Смотрителя, про чёрный нимб вокруг Земли. Я сбросил им все данные - матрицы Предтеч, расчёты, записи телеметрии "Червяка", прямые сканы из мозга Чен, которая теперь видела Пустоту отчётливее, чем любой прибор.


Морган молчал минуту. Потом сказал:


- Доказательства.


- Они у вас перед глазами, - ответила Вера, не давая мне сказать. - Посмотрите на статистику психических расстройств за последний год. На уровень самоубийств. На кривую рождаемости. Это не экономика, не политика, не война. Это Пустота жрёт ваших людей изнутри, генерал. И пока мы тут говорим, она сжирает ещё несколько тысяч.


Она взяла паузу. А потом добавила - тихо, но так, что у меня мурашки пошли по коже:


- У вас есть дочь, генерал. Я знаю это из тех данных, которые вы считали засекреченными. Ей четырнадцать. Она перестала общаться с вами три месяца назад. А теперь перестала улыбаться. Скажите мне, что это просто подростковый кризис. Скажите мне это в глаза.


Морган побледнел. Мы видели это на экране. Через двенадцать часов Совбез ООН собрался на закрытое заседание. Ещё через сутки, после прямой трансляции из мозга Чен и личного вмешательства десятка видных учёных, которым мы сбросили данные, они вынесли вердикт.


- Мы даём вам ресурсы, - сказал Морган, и я впервые увидел, как его ледяные глаза потеплели. - Все ресурсы. Всю энергию. Всех инженеров. Стройте. Если вы правы - мы спасены. Если нет... что ж, хотя бы умрём, пытаясь.


Так начался Проект "Горизонт". Самая грандиозная стройка в истории человечества.


Мы не стали строить коллайдер на орбите чёрной дыры. На это ушли бы десятилетия, которых у нас не было. Вместо этого Смотритель показал нам, как использовать саму чёрную дыру. Её аккреционный диск и релятивистские джеты - струи плазмы, вырывающиеся из полюсов Стрельца А* со скоростью, близкой к световой, - становились гигантскими ускорительными камерами. Мы впрягли в работу монстра массой в четыре миллиона солнц. Он стал нашим магнитом, нашим криостатом, нашим сердцем.


Тысячи кораблей отправились к центру Галактики. Ларсен, чьи руки и мозг работали теперь с какой-то нечеловеческой скоростью, создал новое поколение двигателей, способных переносить целые заводы. Мы строили прямо в аду - в зоне, где излучение убивало незащищённого человека за секунды, где гравитационные волны сминали титан, как фольгу, а время текло на тридцать процентов медленнее, чем на Земле. Вера командовала строительством. Она вернулась - полностью. Тот холодный огонь в её глазах горел ярче прежнего, и горе тому, кто вставал у неё на пути. Она гоняла инженеров, как сержант - новобранцев, спала по два часа в сутки и лично проверяла каждый сварной шов, каждый контур охлаждения, каждый магнитный подвес. Но иногда, в редкие моменты тишины, она замирала и смотрела на меня. И в эти секунды я видел под холодным огнём что-то ещё - отчаяние, которое она не позволяла себе показать никому, кроме меня.


- Ты помнишь Марс? - спросила она однажды, найдя меня в инженерном отсеке за две недели до запуска.


- Помню.


- Там было проще.


- Там не было Пустоты.


- Там был ты. И я. И мы ещё не знали, что нас ждёт.


Она замолчала. Села рядом. Взяла мою руку и прижала к своей щеке. Я хотел что-то сказать - про Гавайи, про чаек, про то, как пахнет океан на рассвете, про всё то, что мы теряли, - но не смог. Потому что именно ради всего этого я и собирался сделать то, что собирался сделать. Чтобы это не исчезло. Чтобы дочери Ларсена снова взяли в руки кисти. Чтобы генерал Морган снова увидел улыбку своей девочки. Чтобы Вера когда-нибудь снова засмеялась - тем самым смехом, который я помнил по Марсу и который Пустота почти стёрла из моей памяти.


- Когда ты войдёшь в контур, - сказала она, - я буду на связи. До последней секунды. Ты не будешь один. Никогда не был.


Я кивнул. Она наклонилась и поцеловала меня - быстро, сухо, как в первый раз на Марсе во время песчаной бури.


- Запускай, - сказал я.


Луч


Сначала была боль. Невыносимая, всепоглощающая боль, как будто каждую клетку моего тела разрывали на части и собирали заново. Коллайдер включился, и чёрная дыра загудела - не звуком, а гравитационной волной, прокатившейся по ткани пространства-времени. Я чувствовал, как миллиарды протонов разгоняются в джетах, как они сталкиваются в точке фокуса, выпуская энергию, сравнимую с рождением новой Вселенной.


Потом боль ушла. И пришло оно - утверждение. Я понял, что имел в виду Смотритель. Абсолютное утверждение было не оружием в привычном смысле. Это было заявление. Декларация. Слово, а не крик толпы. Крик в лицо Ничто: "Я существую, и ты не сможешь этого отменить".


Луч ударил. Он прошёл сквозь Галактику, как игла сквозь ткань, сшивая разрывы, оставленные Пустотой. Я видел - не глазами, а чем-то иным, последним остатком того, что делало меня мной, - как чёрный нимб вокруг Земли начал таять. Как его нейронные щупальца, проникшие в мозги миллиардов, начали растворяться. Как дочь Ларсена - я узнал её, хотя никогда не видел, я знал её теперь, как знал каждую спасённую душу, - снова взяла кисть. Как генерал Морган заплакал, впервые за сорок лет.


Но цена была именно такой, как обещал Смотритель. Чтобы стать фокусом луча, Словом, мне нужно было отдать не жизнь - жизнь была бы слишком дёшево. Мне нужно было отдать всё. Всю свою историю. Все воспоминания. Марс. Гавайи. Крики чаек. Запах океана. Холод лунных куполов. Смех Чен. Чертежи Ларсена. Дочерей Ларсена. Землю. Небо. Звёзды.


Веру.


Я чувствовал, как они уходят - одно за другим, как фотоны сгоревшей звезды. Вот исчез вкус соли на губах после купания в Тихом океане. Вот - дрожь палубы под ногами на "Червяке". Вот - Марс. Песчаная буря. Две фигуры, прижавшиеся друг к другу в тесной кабине вездехода. Я пытаюсь разглядеть лицо женщины - серые глаза, цвет грозы над Морем Спокойствия... - но не могу. Кто она? Почему мне так важно вспомнить?


Вот моё имя. Гарт Эриксон. Исчезает.


Вот я.


Исчезаю.


И остаётся только Луч. Чистый, невыносимо яркий свет абсолютного утверждения, который выжигает Пустоту из каждого уголка реальности. Последнее, что держится, - фраза, которую я сказал ей на Марсе во время той бури. Фраза, которую она прошептала мне в ответ сейчас, перед запуском, и которая стала моим последним якорем: "Не бойся. Я здесь".


Я не боялся. Я сделал это.


Эпилог


Из архива Проекта "Горизонт". Дневник главного инженера Хенрика Ларсена. Запись No 47. Продиктовано через синтезатор речи.


Они говорят, что Луч горел четыре минуты двенадцать секунд. По земному времени. По времени Стрельца А* - почти вечность.


Когда он погас, Вера бросилась в кабину первой, опередив всех. Крышка открылась. Ложемент был пуст. Не в смысле "там лежал труп". Нет. Просто пуст. Как будто Гарта Эриксона никогда не существовало.


Вера стояла над пустым ложементом. Слёз не было. Она выплакала всё за те полгода, что мы строили "Горизонт". Чен подошла сзади, положила руку на плечо.


- Он ушёл, - сказала Чен. - Но не исчез.


- Что ты видишь? - спросила Вера.


- След. Как будто кто-то провёл рукой по реальности и оставил отпечатки. Они повсюду. В каждой звезде, которую спас Луч. В каждом человеке, который открыл глаза. Он не умер. Он рассеялся. Стал частью всего.


Вера кивнула. Медленно. Очень медленно. Потом повернулась и пошла в рубку управления.


Смотритель умер через три часа после запуска. Его тело рассыпалось серебристой пылью - он выполнил последний долг и ушёл следом за своим народом. Перед тем, как уйти, он сказал Вере: "Ты спрашивала, почему мы верили, что вы придёте. Мы верили. Мы надеялись. Надежда - это тоже утверждение".


Теперь я пишу это вместо Гарта. Он бы не смог - его больше нет в том смысле, в каком мы привыкли понимать "есть". Но он оставил мне свои записи, свои мысли, свои слова. Я только собрал их воедино. Я тот, кто теперь может говорить за него, потому что когда-то он говорил за всех нас.


Проект "Горизонт" завершён. Пустота уничтожена. Полностью и навсегда - Смотритель подтвердил это перед смертью. Чёрный нимб над Землёй исчез. Моя дочь позвонила мне вчера. Она рисовала. Она смеялась. Она спросила, когда я вернусь.


Вера вернулась на Землю. Она работает над новым проектом - на этот раз не оружием. Она говорит, что Куб оставил нам чертежи не только для войны, но и для мира. Двигатели, которые перенесут нас к звёздам. Медицина, которая победит смерть. Энергия, которая сделает нас богами. Она говорит, что Гарт этого хотел. Я ей верю.


Мы все ему верим. Потому что он был командиром. Потому что он принял решение, которое никто не хотел принимать. Потому что он любил одну женщину, однажды нашёл применение ста двадцати отставным пилотам и решил, что человечество стоит того, чтобы существовать.


Луч погас. Но свет остался.


Конец записи.