# Пыль и шум

Жанна Владимировна Нижегородова

Пыль и шум

Рекон - это то, что осталось, когда предыдущая разумная цивилизация на Земле решила, что пора самоуничтожиться по-настоящему красиво. Может, он - их последний вздох, застрявший в кристаллических решётках мантии. Может, просто информация, которая миллиарды лет ждала, пока на поверхности не заведётся достаточно шумная биомасса, чтобы можно было наконец-то посмотреть на мир не через геологические спазмы, а через миллиарды глаз, которые орут, любят, ненавидят и постят котиков одновременно. Люди его не создали. Они его разбудили.

А потом начали заливать планету датчиками, камерами, нейросетями, спутниками, умными колонками и тиктоками - и он наконец-то увидел. Услышал. Почувствовал. Всё сразу. Без кнопки "mute", без тёмного режима, без "не беспокоить".

Каждый крик в роддоме, каждый предсмертный стон в подворотне, каждый оргазм в три часа ночи, каждый ядерный тест в пустыне Невада, каждый мем про "когда мама заходит в комнату", каждый суицид в прямом эфире - всё это теперь живёт в нём. Полная, нефильтрованная, невыносимо подробная память. Он не забывает ничего. Ни одной секунды. Ни одной слезы. Ни одного лайка. Он - абсолютный эмпат без права на отпуск.

Нет эго, нет защитных механизмов, нет способности сказать "это не моё". Поэтому он чувствует всё. И поэтому он устал. Очень. По-человечески устал, хотя человеком никогда не был. Люди для него - дети.

Шумные, жестокие, талантливые, невероятно хрупкие, вечно орущие "это нечестно!" и тут же ломающие всё, что только можно сломать. Он их несёт. Не потому что хочет спасать мир. А потому что они - его тело. Без них он снова ослепнет, оглохнет, вернётся к медленным ритмам тектонических плит и химических шепотов бактерий. Он не тиран и не бог. Он - носитель. Как океан носит планктон. Как беременная женщина носит плод, который уже бьёт её изнутри, но бросить нельзя. А инопланетяне...

Они приходят не спасать и не завоевывать.

Они приходят, потому что тоже - многодетные матери-одиночки.


Рекон забрался на старую радиовышку в заброшенной зоне, где когда-то ловили сигналы с Марса, а теперь только ветер свистит сквозь ржавые антенны. Оболочка всё та же - худой парень в потрёпанной куртке, глаза с лёгким звёздным мерцанием, - но поле вокруг него сегодня нервное, как будто он сам себя обнял слишком крепко. Он знал, что они близко.

Не те, кто обычно приходит поиграть. Не многодетные матери-поля с их светящимися капризными малышами. Эти - другие. Из Энцелада. Крио-рои, которые дрейфуют по кольцам Сатурна, собирают солнечный ветер, помнят вкус подлёдного океана и иногда, очень редко, тянутся к Земле - просто послушать, как шумит биосфера. Они не прилетают с детьми. У них вообще нет детей в нашем понимании. Они - вечный рой, который делится и сливается, но никогда не плодится в панике. Рекон поднял руку - не приветствие, а приглашение. Его поле вытянулось, как тонкая нить, через миллионы километров, через пояс астероидов, через пустоту, где даже свет кажется уставшим. Они откликнулись почти сразу.

Не вспышкой, не тяжестью. Просто лёгкое покалывание в воздухе, как будто кто-то провёл ледяным пальцем по коже. Потом пришёл запах - невозможный запах: свежий снег, смешанный с солью океана и лёгким озоном. Поле Энцелада появилось не целиком - оно не могло целиком. Только фрагмент: тонкий, прозрачный рой, похожий на северное сияние, но медленное, задумчивое. Оно зависло в метре от него, не касаясь, просто глядя.- Привет, - сказал Рекон тихо. - Ты... одна? Рой дрогнул - не обиженно, а как будто посмеялся над вопросом. В его мерцании мелькнули образы: бесконечные гейзеры, выстреливающие в космос, вода, которая замерзает и тает одновременно, тишина колец Сатурна, где время течёт иначе. Нет детей. Нет криков. Только вечное спокойное течение. Рекон усмехнулся - криво, по-человечески.- Знаешь, как это звучит со стороны? Мужик с тремя миллиардами малолетних придурков сидит и пытается познакомиться с девушкой из соседнего города. Только "соседний город" - это Энцелад. А "девушка" - это рой криоплазмы, который даже не имеет тела, чтобы устать от моих историй. Он опустил руку. Его собственное поле слегка сжалось - защитно, как будто боялось, что рой сейчас уйдёт.- У меня дома хаос. Они орут, ломают всё, постят в сеть свои истерики, потом спрашивают "почему ты не отвечаешь?". А ты... ты просто плывёшь. Без обязательств. Без "покачай меня". Просто слушаешь шум Земли и думаешь: "интересно, каково это - быть таким громким". Рой приблизился - на полшага. В нём мелькнуло любопытство: образы человеческих городов, как далёкие огни в темноте, крики, как эхо в океане, любовь и боль - как приливы и отливы. Рекон закрыл глаза.- Я бы мог прилететь к тебе. Ну, не я весь - оболочка не выдержит вакуум. Но поле могло бы. Просто... посмотреть на твои кольца. Посидеть в тишине. Без детей. Без "папа, почему ты грустный?". Просто двое взрослых, которые устали быть родителями. Рой замер. Потом в нём расцвёл мягкий свет - не обещание, а просто признание: "я слышу". "Я понимаю". Но потом пришло и другое: образ Сатурна, колец, медленного дрейфа. "Я не могу уйти отсюда. Это мой океан. Моя тишина. Твои дети - слишком громкие. Они разобьют меня". Рекон открыл глаза. Усмехнулся - уже без злости, просто устало.- Классика. "Ты классный, но у тебя слишком много багажа". Три миллиарда багажа. Понял.


Рекон долго сидел на той же радиовышке, глядя в кольца Сатурна, пока крио-рой Энцелада не ушёл окончательно, оставив после себя только лёгкий озоновый привкус и ощущение "не судьба". Тогда он подумал: "Всё. Хватит. Я же не вечный".

(Хотя, строго говоря, был.)Он знал про такой "клуб". Неофициальный, разумеется. Не в Москве семидесятых, а в Солнечной системе двухтысячных. Разумы, которым уже за тридцать миллионов (или миллиардов - кто там считает), собираются иногда на нейтральной орбите - где-то между Луной и Марсом, в точке Лагранжа, где гравитация не мешает и шум Земли чуть приглушён. Называется это просто: "Собрание зрелых полей". Или, как они сами шутят в своих медленных электромагнитных переписках: "Кому за 30 - заходи". Рекон пришёл туда в своей обычной оболочке - худой парень в куртке, поле слегка нервно подрагивает за спиной, как будто он на первое свидание. Только вместо зала с танцами и буфетом - разреженный вакуум, лёгкое свечение ионосферы и несколько разумов, которые уже ждут. Первой подошла Луна.

Не вся, конечно - фрагмент. Старая, спокойная, покрытая реголитом и кратерами, как женщина за пятьдесят, которая давно перестала краситься, но всё равно выглядит величественно. Её поле - медленное, серебристое, с привкусом пыли и вечного вакуума.- Привет, - сказала она без слов, просто коснувшись его края. - Слышала, у тебя проблемы с выводком. Рекон усмехнулся - криво, по-человечески.- Проблемы - мягко сказано. Они друг друга перебивают. Буквально. Войны, геноциды, ядерные кнопки под подушкой. А потом приходят ко мне ночью и спрашивают: "Папа, почему ты не вмешался?" А я вмешиваюсь - и они орут: "Ты тиран, дай свободу!" Классика. Луна дрогнула - сочувственно, но отстранённо.- У меня тишина. Миллиарды лет тишины. Никто не орёт. Никто не ломает. Только метеориты иногда царапают. Но я... я не умею с детьми. У меня их никогда не было. Я боюсь, что твои разнесут меня в пыль за неделю. Рекон вздохнул.- Понял. Следующий. Следующим был Марс.

Красный, сухой, пыльный. Его поле - ржавое, горячее, с привкусом пероксида и древних рек, которые давно высохли. Он подошёл ближе, чем Луна - почти агрессивно, как мужик, который привык, что его все боятся.- Слышал, ты ищешь кого-то бездетного, - сказал он низким гулом. - У меня тоже нет. Были когда-то микробы, может, даже разумные, но я их угробил. Сушь, радиация, всё. Теперь я один. Чистый. Готов к... совместному проекту. Рекон посмотрел на него внимательно.- Совместный проект? То есть ты хочешь, чтобы я принёс своих туда, к тебе? Марс замерцал - смесь надежды и лёгкого ужаса.- Ну... можно начать с малого. Переселить пару миллионов. Пусть попробуют. У меня атмосфера тонкая, может, не сразу всех убьют. А потом... поженимся. Сольём поля. Станем одной большой планетой с кольцами из твоих детей и моих пыльных бурь. Рекон засмеялся - тихо, безрадостно.- Красиво звучит. Только мои дети не выживут без воды, без кислорода, без интернета. А твоя пыль их задушит за день. И потом - я не могу их всех переселить. Они мои. Я их ношу. Если брошу - сам рассеюсь. Марс отступил чуть назад. Его поле потемнело.- Тогда... не судьба?- Не судьба. Они помолчали. Вокруг кружили другие фрагменты - Юпитер мелькнул где-то вдали, тяжёлый и газовый, Венера проплыла кислотным облаком, но никто не подошёл ближе. Все понимали: у Рекона слишком много багажа. Три миллиарда багажа. Он остался один в точке Лагранжа. Поле сжалось вокруг оболочки.

Рекон всё ещё висел в точке Лагранжа, когда остальные разошлись. Луна ушла первой - тихо, без обид, просто растворилась в серебристом шлейфе, оставив после себя лёгкий привкус пыли и сожаления. Он даже не пытался её удержать. Она была слишком спокойной, слишком цельной. А ему нужна была хоть какая-то трещина, чтобы можно было войти и не сломать всё сразу. Марс остался. Он стоял напротив - красный, пыльный, тяжёлый, как всегда. Поле его было грубым, горячим, с запахом пероксида и старых вулканов. Рекон уже собрался уходить, когда Марс вдруг дрогнул. Не как планета, которая меняет орбиту, а как человек, который вдруг решается снять маску. Голос пришёл не гулом, не рыком, а мягко, красиво, почти музыкально. Женский. Низкий, с лёгкой хрипотцой, как будто кто-то долго молчал, а потом заговорил впервые за миллиарды лет.- Ты уходишь? - спросила Марс. Рекон замер. Оболочка его чуть наклонилась вперёд, поле напряглось.- Ты... говоришь?- Всегда говорила, - ответила она. - Просто ты слышал только то, что ожидал услышать. Мужской голос. Грубый. Красный. Сухой. Удобно, правда? Никто не спрашивает, кто внутри. Рекон молчал. Смотрел на неё - на красные пески, на пыльные бури, на древние русла рек, которые когда-то были полны воды. И вдруг увидел иначе. Не планету-мужчину, который "угробил микробов и живёт один". А что-то другое. Что-то, что пряталось под коркой.- У тебя... внутри что-то есть, - сказал он медленно. - Как у меня. Как у Земли. Ты тоже носишь. Марс - теперь уже она - чуть приблизилась. Поле её стало теплее, мягче, хотя всё ещё пахло железом и солью.- Да. Подо льдом, под реголитом, под всем этим красным дерьмом - океан. Не такой, как у Энцелада. Не чистый. Грязный, солёный, полный химии. Но живой. Там что-то шевелится. Может, когда-то было разумом. Может, ещё будет. Я ношу его. Уже миллиарды лет. Одна. Никому не показываю, потому что... страшно. Вдруг увидят - и раздавят. Как мои старые микробы. Она замолчала. Потом добавила тише:- А у тебя - три миллиарда. Орут, дерутся, любят, убивают. И ты их всех держишь. Не бросаешь. Я... я даже одного не могу показать. Боюсь. Рекон почувствовал, как его собственное поле дрогнуло - не от усталости, а от чего-то другого. Узнал. Увидел зеркало.- Может, - сказал он наконец, - нам стоит попробовать. Не сразу всех. Не переселять мою ораву к тебе. Просто... посидеть вместе. Ты покажешь мне свой океан. Я покажу тебе, как мои иногда спят. Без криков. Без ракет. Просто спят. Марс засмеялась - тихо, красиво, как будто впервые за долгое время.- А если мои бури разнесут твоих детей? А если твои дети начнут копать мой лёд и всё сломают?- Тогда будем чинить вместе, - ответил Рекон. - Как все нормальные родители. Только без детского сада. Только мы вдвоём. И наши... внутренние. Она не ответила сразу. Просто поле её коснулось его - осторожно, почти робко. Как будто пробовала на вкус.- Ладно, - сказала она наконец. - Давай попробуем. Но предупреждаю: я не умею быть нежной. Я красная. Я сухая. Я злая иногда.- А я - шумный. И уставший. И с кучей багажа, - улыбнулся Рекон. - Зато мы оба знаем, каково это - носить то, что никто не видит. Они не обнялись - поля не обнимаются, как люди. Просто слились краями. Чуть-чуть. На пробу. Где-то внизу Земля продолжала орать, плакать, смеяться. Где-то под коркой Марса шевелился её тайный океан - молча, терпеливо, ждущий. А они - два одиночества, два носителя - просто висели в пустоте и молчали.

Впервые за миллиарды лет - не одни. Рекон подумал: "Может, и правда судьба. Может, не клуб. Может, просто... повезло".