# Колоборантка

Олег Шкуропацкий

Наталья Петровна подняла к лицу растопыренную пятерню кленового листа - красиво, однако. Он был немного влажным и ничем не пах, стерильным был, как перед операцией. В ожидании дочери женщина сидела на парковой скамейке и от нечего делать рассматривала грубую фактуру древней древесной звезды. Ощущалось её истовая доисторическая материальность. Да, красиво и жутковато. Лист казался маленьким шедевром, но, рассматривая его изнанку, Наталья Петровна мысленно находилась не здесь. В смежных астральных областях находилась Наталья Петровна, которые тесно граничили с Киевской.


Конечно, она думала о дочери. Можно сказать, классическая история: отцы и дети, конфликт поколений, грузные взрослые и лёгкая на подъём молодёжь. Может даже слишком лёгкая. Ничего принципиально нового и всё же кое-какие нюансы имелись, не бывает, чтобы совсем как под копирку. Вот и у них не под копирку, с нюансиками, и это изводило душу Натальи Петровны больше всего: нехорошо получилось, со злом, не по-человечески как-то. Само собой, отец тоже хорош, но он ведь любя. Всё-таки любимая "доця", родная кровинушка и вдруг такое.


Теперь Наталья Петровна тревожилась гораздо больше чем поначалу. Два года назад это не выглядело так катастрофически. Ну ищет себя девочка, ну бунтует, но жахнула дверью, мало ли. В её возрасте кто не бунтует, не жахает? Тогда это было понятно и всё более-менее естественно; в поступке этом чувствовалась своя логика, пусть и дурацкая, но логика, и на эту логику можно было опереться, как-то ей противостоять, почерпнуть надежду на будущее, мол ничего страшного, перебеситься девочка, месяцок-другой хлебнёт пересоленой житухи и вернётся обратно, как миленькая. Ан нет, не вернулась, уже больше двух лет хлебает, и что-то подсказывает Наталье Петровне (что-что, сердце, наверное), что добром это не кончиться: будет хлебать пока не захлебнётся.


Наталья Петровна была томима дурными предчувствиями. Что-то недоброе должно было грянуть обязательно. Что именно она не имела понятия, но её сердце упорно не находило себе места - нестабильное сердце матери. А тут ещё эти слухи о дурной компании, о тяжёлых наркотиках, о тоталитарной секте.


А началось всё, когда Ксане стукнуло пятнадцать: переходной возраст, бурление гормонов, нонконформизм без цели и оглядки. Ей тогда приспичило в панки. Как ни странно, но ирокез ей шёл, его она носила среди сверстников, как корону испанского королевства. Ксана не боялась выделяться и не боялась жить против шерсти, чем сильно огорчала своих единокровных родителей, они-то были нормальными и не собирались покидать свою насиженную нишу. К их сожалению, Ксана рано повзрослела и не испытывала страха перед жизнью. С четырнадцати у неё появились первые мальчики, с которыми она конкретно мутила, в пятнадцать она совратила сорокалетнего учителя биологии, в шестнадцать с ней приключился первый аборт, о котором родители узнали гораздо позже. Будучи панком, Ксана научилась плевать сквозь циничные зубы и невозмутимо поступать наоборот. Но панк - это первая ласточка, дальше в её жизни были другие птички, не менее экстремальные и не менее экзотичные. Она росла девочкой не по возрасту умной, едкой, с характером, могла поставить на место любого зарвавшегося альфа-самца, старшие пацаны её побаивались, хотя и пускали слюни, но для большинства она была явно не по зубам. У Ксаны невозможно было выпросить, бесполезно, она давала далеко не всем, даже если ты воплощение крутизны, пиздец какой мачо, весь такой на понтах и преисполнен несказанной борзости, тебе всё равно хрен обломится, несмотря на всю твою незабвенную крутизну и борзость. Но когда она давала, то давала от души, мало не покажеться, это всегда превращалось в испытание на разрыв и редко кому удавалось выйти из него с честью. Большинство ныло и мямлило: лучше бы не давала.


Четырежды Ксана бежала из дому, бежала по разным поводам и в разные места. Один раз уже после оккупации к партизанам, где в свои семнадцать примкнула к движению сопротивления. Ходили слухи, что ей доверили несколько опасных дел, которые она с блеском провернула. Её холоднокровию могли позавидовать самые храбрые из старшего поколения. Ксане было всё по колена и это не на шутку пугало, ведь дело-то касалось жизни и смерти, с такими вещами не шутят. Но Ксана шутила, играла с огнём самым сумасбродным образом, лезла на рожон без всякой крайней необходимости, чем приводила активистов сопротивления в отчаянье; они уважали Ксану, но и сторонились тоже, некоторые даже крутили пальцем у виска, видя в ней угрозу для всего движения, "рано или поздно, это вылезет нам боком" - малодушно и очень рассудительно уверяли они. А оно как на зло всё не вылазило и не вылазило, Ксане неоднократно удавалось обмануть судьбу и пройти по самому краю, так что многие поверили в её удачу и называли Ксану "Прухой". Этот позывной так и приклеился к её естеству. Пёрло Ксане конкретно, но, к сожалению, не долго: однажды что-то произошло и это "что-то" изменило Ксану бесповоротно.


Наталья Петровна увидела свою дочь безучастно бредущей по осеннему парку. Необыкновенно грустная двадцатилетняя девушка с рюкзачком на детской спине. Ксана бросалась в глаза: коротко стриженная, рыжая, небольшого росточка, худенькая. Даже не худенькая, а тощая. Была она одета в свои любимые, размочаленные в хлам джинсы, по всей видимости, пережившие с ней уже не один Апокалипсис. Ксана вообще одевалась, как босячка, с нонконформистским апломбом, да и вела себя соответственно, когда нужно - брила на ходу, такой палец в рот сунуть ну его на фиг. Но сейчас, сейчас Ксана выглядела потерянно, в пику всей своей стильной молодёжной рвани. Потерянность эта сильно дисгармонировала с ей продвинутым бунтарским видом, с острыми кончиками козьих сосков выпирающими сквозь ткань куцей маечки, с дикарским пирсингом на левой брови, с художественно татуированной шеей.


Увидев Ксану такой худющей и скорбной, сердце Натальи Петровны неистово заныло. И без того худенькая Ксана, наверное, сбросила ещё килограмм пять, она катастрофически теряла вес, казалось, теперь её можно переломать, как спичку - двумя пальцами.

Ушедшая в мысли Ксана не сразу узнала собственную мать. Мать словно выросла из-под земли - вечно озабоченное, суетливое растение.

- Мама? - удивилась Ксана. - Ты что здесь делаешь?

- Пришла на тебя посмотреть. Какая ты бледная. Ты случайно не заболела?

- Прекрати, ты же знаешь я не люблю этого.

- Но я за тебя волнуюсь, Ксаночка.

- Со мной всё в порядке. Ради этого не стоило приезжать.

- Я бы позвонила, но у меня нет твоего нового номера. Ты же знаешь, я не хотела делать тебе неприятно.

- Знаю. Мы об этом говорили уже, наверное, раз миллион. И всё равно делаешь. Зачем опять всё сначала.

- Может ты и удивишься, но мы действительно за тебя волнуемся, и я, и твой отец, потому что мы твои родители и нам не всё равно.

- Опять двадцать пять, мама. Ну волнуетесь вы за меня и что? Волнуйтесь себе на здоровье, только немного поскромнее, не так напоказ. Зачем делать из этого жизнь? И я тоже за вас волнуюсь, но я же за вами повсюду не бегаю, не наступаю вам на пятки. Я не нуждаюсь в вашей опеке. Мне уже двадцать, мама. Я сыта по горло вашими заботами, отстаньте от меня.


Наталья Петровна тут же, не отходя от кассы, потекла, прохудилась, у неё на глазах красиво и трогательно завибрировали слёзы, они, как всегда, очень некстати просочились наружу. Или наоборот, очень даже кстати, как на это посмотреть. Наталья Петровна имела такую слабость: чуть что сразу пускать влагу. Наталья Петровна была воистину тонкослёзкой. Но слабость ли это была, вот в чём вопрос. Вполне простительным для заботливой матери качеством этим она крутила как хотела. Очень часто невольно создавалось впечатление, что это была не слабость вовсе, а маленькая боевая хитрость, уловка для простаков. С этой точки зрения, слёзы случались не просто так, а вследствие изощрённой сугубо женской политики, намерения на кого-то таким образом повлиять, точечно задействовать мягкую материнскую силу. То есть не тонкость душевной организации тому виной, а её несомненная бабская хитрость. Вот и сейчас, увидев мягкие слёзы матери, Ксана нехорошо скривилась, ведь её-то не проведёшь, она на этих материнских слезах уже не одну собаку съела и знала что по чём. Общение с матерью в очередной раз влетело в старую, вдавленную по пояс, зубодробительную колею. Ксана, кажется, начинала злиться. От прежней печальной девушки не осталось и следа. На свет божий вдруг вынырнуло непослушное дитя, вредина и злюка, которое выбешивало всех с четырнадцати лет.


- Ты такая тощая, Ксаночка... такая тощая... оставь его слышишь, он тебя в гроб загонит.

- Ах вот оно что, - Ксана судорожно передёрнула плечами, словно передёрнула свой внутренний помповый дробовик. - Так бы сразу и сказала. А то волнуется она, видите ли.

- Пойми, я тебе добра желаю.

- Ну разумеется, кто бы сомневался.

- Посмотри на себя, на кого ты стала похожа: одна кажа да кости. Он же замучает тебя, они по-другому не умеют, Ксаночка. С ним у тебя никакого будущего. Одумайся.

- Срать я хотела на ваше будущее, - вдруг рявкнула Ксана.

- Доченька, что ты такое говоришь?

- Говорю, срать я на него хотела, на ваше будущее. А у тебя он было - это будущее?


Наталья Петровна немного растерялась, она никак не ожидала от дочери такого напора озлобления. Одно дело, когда тебя клюнут из мелкокалиберки, а другое - захерячат из дробовика. Это ощутимо вышибает из канвы. Да, её "донечка" изменилась, раньше она подобного себе не позволяла. Глаза Натальи Петровны тут же просохли, слёзы закончились как по приказу.

- Мы с твоим отцом, между прочим, прожили хорошую жизнь...

- Ага, от звонка до звонка, как собаки Павлова. Это и есть ваше будущее? Хорошенькая перспектива, нечего сказать. Премного вам благодарна.

- Мы тебя вырастили, воспитали, поставили на ноги.

- Надеюсь, это всё?

- А разве этого мало?

- Нет, не мало, но явно недостаточно, тем более, что выбирать вам не приходилось. Попробовали вы меня не вырастить, что сказали бы соседи.

- При чём здесь соседи, Ксаночка?

- Да при том, что судьба у вас такая, быть как все и жить со всеми в ногу, а я не хочу такой судьбы. Не хочу. Не хочу, чтобы за меня выбирали. Ты меня не понимаешь, мама.

- Зато я тебя люблю.

- Люблю, люблю... что ты заладила. Не хочу я твоей любви, не желаю. Ты мне вот где со своей любовью. Меня тошнит от твоей чёртовой любви, я от неё задыхаюсь.

- Но как же, Ксаночка... как же это...

- Да прекрати ты давить слезу, сколько можно. Надоело. Хватит уже придуриваться любящей, это же чистый эгоизм. Чуть что, вы сразу начинаете тыкать мне в глаза своей любовью. Я нужна вам для оправдания, я - всё что у вас есть, всё на что вы сподобились в этой жизни. Без меня вы - ноль, вас как бы и не было вовсе без меня, вот и цепляетесь, как за соломинку. Да пропади она пропадом ваша любовь. А сейчас извини, вон подъезжает моя маршрутка. И пожалуйста, не ходи за мной больше, не лей свои слёзы, ни к чему это.


Наталья Петровна осталась стоять посреди осеннего парка. У неё опять красиво завибрировали слёзы, под стать осеннему парку, который тоже стоял красиво и тоже, в некотором смысле, взывал к душе человеческой. Наталья Петровна вытирала слёзы, но не просто, а украдкой, очень целомудренно вытирала, как бы всячески стараясь этого не афишировать. Кто знает, действительно ли она стыдилась своих слёз или,


притворяясь, что ей за них стыдно, она, таким образом, ещё более выпирала их наружу, делала более заметными, более рельефными и, тем самым, специально и бесповоротно загоняла себя в глухой угол жертвы, чтобы уж наверняка, чтобы ни у кого не возникло сомнений на чьей стороне тут правда. Мать, которая украдкой вытирает слёзы, разве правота может быть с кем-то ещё? Разве такая мать не является образчиком правоты в последней инстанции? В правоте такой матери никто не усомниться, она в априори не может быть неправой, потому что неправой не может быть никогда. И люди, проходя мимо, смотрели на Наталью Петровну с пониманием и благосклонно. Как же ещё на неё смотреть - на мать, которая украдкой вытирает слёзы. Они видели в ней только жертву и ничего другого, и признавали за ней это право - быть непогрешимой всегда. И Наталья Петровна это хорошо чувствовала и принимала это право, как должное, на этот счёт нюх её не подводил.


Она очень скупо и очень верно играла свою роль, безошибочным жестом протирала платочком глаза, сморкалась, вздыхала и всё это делала с безупречной скромностью и в то же время на публику, с тем учётом, чтобы ни единый грамм этой скромности не остался не замеченным и не пропал даром.


Краем сознания Наталья Петровна наблюдала за собой со стороны, как стоящая на сцене опытная актриса, сверяя свой образ с контурами вожделенного идеала. С одной стороны, она вытирала слёзы украдкой, а с другой - не так чтобы очень, с одной стороны, она как бы стыдилась их, но только как бы, потому что с другой - производила множество мелких и лишних движений, при помощи которых слёзы становились ещё заметней. Она украдкой их вытирала и одновременно неназойливо их же афишировала. Наталья Петровна была ещё той актрисой, докой по части тонких душевных манипуляций; она прекрасно знала своё непростое материнское ремесло, она на нём зубы съела и не позволит какой-то соплячке в рванных джинсах вытирать о себя ноги - дудки. Уж позвольте ей остаться в своём праве и окружающие люди были ей в подмогу, они составляли целый легион вольнонаёмных пособников, опираясь на который Наталья Петровна так профессионально вела свою партию, партию несправедливо обиженной матери.


Ксана ехала в полупустой маршрутке и тупо смотрела в окно. Она не на шутку разозлилась, сначала на мать, а потом, как следствие, и на себя. Это была старая семейная комедия и Ксана, не желая того, вновь отыграла в ней свою незавидную роль. Сколько раз они с матерью ставили это представление, сколько раз Ксана говорила себе, что всё, харэ, больше никогда, и сколько раз опять срывалась в эту набившую оскомину фамильную драматургию. "И какого чёрта я опять раздухдарилась" - говорила она себе, глядя в окно.


Ксана сожалела о том, что произошло, но сожалела не в сплошную, а выборочно и с нюансами. Она сожалела не о том, что сделала матери больно (что мать, она всё равно выкрутится, с неё, как с гуся вода), а о том, что опять начала свирепо метать бисер, позволила себе лишнее, поддалась на дешёвую провокацию. Сколько уже можно на одни и те же грабли.


Ксана смотрела в окно и почти ничего не видела. А за окном, невидимая Ксаной, проплывала знакомая и незнакомая страна. Страна эта была захвачена вампирами, уже четыре года как. Страна эта была порабощена и глубоко унижена; национальное унижение познала она, но до поры до времени старалась этого не замечать, не заострять внимания. Хорошо развитые СМИ позволяли большинству оставаться слепым и делать, вопреки очевидному, непонимающий вид. "Что вы, какое национальное унижение, вы о чём вообще". Страна тщательно обходила острые углы, с удовольствием предавалась самообману и продолжала существовать по инерции, как ни в чём не бывало. Страна эта называлась


Украина. Именно её захватила чёрная армия красавцев-кровопийц. Они низринулись свыше на стогны и пажити благословенной Неньки, подобно асам шикарных ночных небес. Когда-нибудь украинцы осознают всю глубину национального падения, но это, скорее всего, случиться не сегодня. А может быть и не завтра.


Вампиры появились как бы с ниоткуда - несомненные образчики сексуальной привлекательности, воплощённая мечта любого гомосексуалиста: высокие стройные красавцы, сплошь брюнеты, в великолепно сидящих военных формах с иголочки, очень сильно напоминавших эсэсовскую. Но не в эсесовской конечно - в другой, впрочем, стоило только посмотреть на хвалённую выправку и отменные повадки захватчиков, как сразу всё становилось на свои места: преемственность жадно бросалась в глаза наблюдателю. Все геи земного шара были в восторге и буквально пищали от предвкушения.


Страна, которую выбрали кровопийцы, была самой обыкновенной: никаких особых претензий и достопримечательностей. Рядовая дикая рыночная экономика, таковых по миру пруд пруди. Одна из многих хромых демократий: всё та же коррупция, всё та же бюрократия, всё те же подгнившие институты власти, так и не сумевшие стать на свои ватные ноги. Возможно, в силу такой обыкновенности вампиры её и выбрали. Если уж с чего-то начинать, то лучше с такой не подающей больших надежд, погрязшей в собственном бессилии стране, которую мировому сообществу будет не жалко: захватили, да и захватили, у нас ещё такие есть, не хуже. Скорее всего, кровопийцы на это и рассчитывали: международное сообщество не жадно - одной внебрачной экономикой больше, одной внебрачной экономикой меньше.


И точно, мир, словно сговорившись, без зазрения совести, принёс Украину в жертву. Принёс и даже не покраснел, а сколько до этого было разговоров о демократических ценностях, о свободе слова и правах человека. Человек имеет полное право быть ненадкушенным и ни с кем не делиться собственной кровью. И где теперь ваши хвалённые гуманистические ценности, дерьмом всё это обернулось, обыкновенным демократическим дерьмом. Пожертвовали страной и глазом не моргнули. И дело было даже не в Украине, страна как страна, а в международном сообществе, выказавшем ко всеобщему удивлению полнейшую импотенцию. Да и чему тут удивляться, импотенты они и в Африке импотенты, вот только с Украиной неудобно получилось, а впрочем - плевать. Если пенис телепается, уже ничего не поделаешь, плевать на всё и на чужую страну тоже.


Вампиры завоевали Украину без труда, хотя и не бескровно, собственно, бескровно они и не хотели. Целые дивизии стильных вурдалаков реяли по ночам над сёлами и городами Неньки. Мирная демократия под безучастным боком международного сообщества быстро прекратила своё существование. Да и как иначе, иначе никак: сталкиваясь с вампирами мирная демократия всегда прекращает своё существование. Либеральная система ценностей не предназначена для подобного рода противостояний, ну не её это.


Вышколенная армия кровопийц не без оснований считалась образцово-показательной во всех отношениях. Можно было подумать, что над сёлами и городами Неньки парили


нетленные офицеры Третьего Рейха. Даже внешне они напоминали визуально непревзойдённых представителей СС, впрочем, не только внешне. По сути эсэсовцами они и были, эффектными и эффективными. Днём упыри уползали к себе в фамильный антиквариат, прятались по дорогущим ретро-гробам, и с нетерпением ожидали ночного продолжения приятной войны. С закатом боевые действия возобновлялись с прежней силой. Судя по всему, вампирам война нравилась, скорее всего, они не чаяли в ней души, тащились, ведь лучшего источника свеженькой крови хрен придумаешь.


Спустя неделю-другую после нападения практически все институты власти в Украине оказались в чистых аристократических руках оккупантов. Украинцы, собственно и не рыпались, растерялись в большинстве своём украинцы и не удивительно: сражаться с теми, чьё существование ещё недавно находилось под вопросом, было крайне неожиданно и выглядело откровенным разводняком. Вот поэтому большинство жителей страны очень логично и очень последовательно не сражались. Страна тихо-мирно, без всякого недовольного "рыпа", пала к ногам блистательных победителей. Даже с каким-то сожалением упыри вынуждены были признать, что война закончилась, увы. Хотелось бы побольше сопротивления, противоборства, разных кровавых эксцессов, да где их взять. Мало, мало было пролито человеческой кровушки. Беда с этими либералами, только войдёшь в раж, примешь адреналина на грудь, а они уже лапки кверху.


Вся власть над людьми перешла к вампирам, но, к удивлению украинцев, ничего по сути не изменилось: одни кровопийцы элегантно заменили собой других, без шума и пыли. Госслужащие среднего звена продолжали ходить в личные кабинеты и исполнять свои недешёвые обязанности. Сменился только верхний эшелон, те же, кто был у корыта на низовом уровне, у корыта и остались. В самом деле, не заниматься же вампирам нудной дребеденью местного административного управления - не царское это дело. Словно ничего не случилось, мелкие бюрократы продолжали ходить в свои ведомства и с прежним усердием просиживали штаны. Либеральная экономика не рухнула, как предполагали некоторые умники, а стала просто менее либеральной. Большинство демократических институтов тоже осталось, чего нельзя сказать о демократии в целом, которая как-то незаметно и сама собой канула в небытие. Словно и не было демократии вовсе. И что характерно: никто за ней не заплакал, не заголосил. Ну нет, так нет.


Если бы какой-то украинец улетел, ну скажем, на Марс до нашествия вампиров, а вернулся уже после него, он бы ничего такого не заметил, страна как страна, что до, что после - никакой существенной разницы. На поверхности всё оставалось по-старому, и коррупция, и бюрократия, и беззаконие, но это только на поверхности, а копни такой "марсианин" поглубже, он тут же обнаружил бы разницу, упёрся бы в неё своим твёрдым горе-украинским лбом. А упёршись, наверное, моментально бы пожалел, что вернулся домой, ибо новые хозяева, те, что правили из тени, сразу было видно, не чета старым, эти пототалитарнее будут, им палец в рот лучше не надо, не клади. Вампиры это вам не какие-то гунявые либералы, у которых на уме одни барыши, нет. Именно вампиры дёргали теперь за крепкие невидимые ниточки, и народонаселение аккуратненько дёргалось в ответ.


Если вдуматься: упырей было немного, легион или около этого, граждан же страны числилось значительно больше; они, при желании, могли легко забросать упырей шапками. Но то ли шапки закончились, то ли - граждане страны. Скорее всего, не в головных уборах дело. В большинстве своём украинцы оставались благодушно деморализованными, за четыре года они так морально и не оправились, им было не до шапок. В большинстве своём, но далеко не все, ибо попадались среди граждан и экземпляры иного рода - оправившиеся и не деморализованные. Немного их пока имелось, но все они были, как известно, в тельняшках, да и шапки, в случае необходимости, для них не проблема: закидать не закидают, но нагадить могли знатно. Ужас схлынул и народонаселение начало мучительно приходить в себя. Многим стало стыдно, так позорно профукать свою Родину надо было уметь. То там, то сям поднимало тяжёлую похмельную голову движение национального сопротивления. Граждане страны начали потихоньку возбухать, то там кто-то рыпнеться, то там.


Ксана смотрела в окно маршрутки и почти ничего не видела. Почти. Разношерстная толпа тянулась за окном, мелькали протухшие жилые кварталы. Что-то случилось с этим городом, что-то с этим городом произошло, за эти несколько лет столицу как подменили. А ведь Ксана помнила Киев другим: свежим, лучистым, зелёным. Она ходила по этим улицам озлобленным панком, будучи в разладе со всем миром, а на душе всё равно было радостно. Быть панком в Киеве это не тоже, что быть панком в искривлённой Москве или в каком-то вертикальном Нью-Йорке - совсем другие ощущение, совсем другая панкуха получается. У них там в нью-йорках панк совсем не той системы будет, совсем другого принципа. То есть, концепция та же, но оттенки - оттенки иные. Местный воздух дышал соцветиями каштанов, благоухал от вожделения и старинных восторгов, и ты разрезаешь его пилой своего ирокеза не с отчаянием, а воодушевлением, как будто разрезаешь подарочную упаковку большой картонной коробки, которую жизнь посреди будней поставила тебе перед дверью. Да, да, совсем другие ощущения, совсем другое послевкусие. В этом городе жить панком и то было в радость. Нонконформизм, которым тогда щеголяла Ксана, был в общем-то весёлым нонконформизмом, вдохновенным, задиристым. И куда всё это делось? За эти несколько лет столицу реально как подменили. Теперь


что-то такое носилось по городу днём и ночью, что-то такое развевалось и реяло, подобно подхваченным ветром штандартам гитлеровской Германии. И началось всё это именно с приходом вампиров.


Пришествие в город вампиров Ксана помнила, словно это случилось вчера. Четыре года пролетело, а как будто вчера. В то время ей стукнуло незабвенных шестнадцать. Ксана тогда истово увлекалась нонконформизмом, жила против шерсти запаршивевшей цивилизации, и ясно помнила, как в её Киев, лучистый и переливчатый, входила загробная нечисть. Вампиры входили не так как обычно захватчики входят в попранный город. Никаких регулярных воинских частей, никаких пропахших порохом армейских соединений, всё было очень чинно, миленько, без суеты и лишних телодвижений, но


от этого не менее жутко. Казалось город незаметно набирался тёмной водой, он набирался ею, как брошенная в угол половая тряпка. Тёмная вода захватчиков незаметно заполняла все его поры, трещинки и щели. Она просачивалась в самые ничтожные капилляры столицы; столица набухала нечистой силой.


Странное это было явление: вступление в Киев вурдалаков. Они вступали в попранный город как будто возвращались в своё имение. Возвращались не спеша, с естественной аристократической ленцой и осознанием собственного права. Они не афишировали своей силы, наоборот, словно забавляясь, играли на её понижении, но именно в этой игре на понижение сквозило что-то настолько могущественное и неумолимое, что многие впечатлительные натуры, не выдержав, кончали с собой, а другие - мутно оседали на дне психушек.


... вампиры входили в захваченный город, как власть имущие, как те, кто бесспорно имеет полное право, кому на роду написано править и повелевать. Оспорить это право роду земному было явно не по зубам.


... вампиры входили в захваченный город, распространяя вокруг аромат какой-то древней парфюмерии. Странный это был запах, от него морочилось в голове и мысли начинали принимать какое-то болезненное направление. Иногда от подобных мыслей бросало в жар, иногда - тянуло блевать. Что это была за парфюмерия никто из смертных не знал, но точно не французская. Даже гурманистым французам, вечно держащим нос по ветру, было такого парфюма не сгенерировать. Был он гораздо примитивней, откровенней и гораздо более действенным, а может и не парфюм это был, а душок иного бытия, поветрие мира загробного.


... они входили в захваченный город как будто делали это уже не раз и не два. От многократного повторение вампиры перестали придавать этому значение, подумаешь. Для них входит в захваченную столицу - рутина, сколько уже можно, всё равно что заглянуть в холодильник. И куда бы они не пошли, тут же вступали в новенький захваченный город, это ж надо и шагу ступить невозможно, чтобы случайно не вляпаться ногой в очередной их Киев. Короче, попирали налево и направо.


Все статные, подтянутые, все как на подбор красавцы, в мифической форме каких-то потусторонних эсэсовцев, на вурдалаков было любо-дорого поглядеть. И все горожане, раззявив свои варежки, глядели полнейшими идиотами. И Ксана тоже глядела и тоже раззявив свой яростно размалёванный подростковый ротик. В то время она ходила остервенелым панком, но, как оказалось, и прожжённым панкам свойственно удивляться. Встречая проходящего мимо захватчика, Ксана терялась и обалдевала. От лица кровопийц веяло холодом, железной решимостью и бездушием. Так вот вы какие - истинные арийцы, а нас-то приучили думать, что вы - это немцы. Нет, не немцы и даже не люди. Уже тогда Ксана почувствовала: возникни у вампира такой каприз, он тут же свернул бы ей шею, не смущаясь и ни секунды не колеблясь. Для них не существовало слезинки ребёнка, с её дилеммой проливать-не проливать, а только кровь младенцев, до которой они были чрезмерно охочи.


Именно тогда по несокрушимому панк-мировоззрению Ксаны заструилась первая трещинка, монолит едва заметно зазмеился. Ксана ещё какое-то время панковала, вставала на дыбы, ерепенилась, но уже без прежнего энтузиазма; что-то хрустнуло внутри её, до селе цельной, костяной конструкции, что-то там надломилось. Через год она с панком окончательно завязала, ушла на вольные хлеба иного недовольства, но первая трещинка пошла именно тогда,


когда

вампиры входили в захваченный город, словно в мясо. Они вонзались в его мякоть, подобно хищникам, откусывающим от сочного масластого куска. И что-то такое неуловимое мрачное хтоническое носилось тогда по городу день и ночь, что-то такое развевалось и реяло, развевалось и реяло, развевалось и реяло. И каждый кто имел сокрытую в глубине его естества, маленькую полость пустоты вибрировал в ответ этому неповторимому колебанию эфирной среды.


Да, что-то такое тогда носилось в воздухе, что-то такое в воздухе реяло. Быть может, пришествие нового средневековья. Легчайших пух расфырканных одуванчиков веялся тогда над попранной столицей, веялся в астральном, разумеется, смысле, незримо - пух одуванчиков новейшего фашизма.


Чувствовала ли это Ксана? Что-то такое, конечно, чувствовала, что-то такое, конечно, осязала. Потому что ничто человеческое панку не чуждо, и панку свойственно осязать и вступать в резонанс с колебаниями надмирного эфира. Ксана глядела в лица вступающих в город вурдалаков, словно в бездну, и эта бездна ответно заглянула девушке в нутро, в самую серёдку. Но самое жуткое и самое непоправимое случилось чуть позже, потом....


- Девушка, вы такая грустная, вам так и хочеться помочь.

Ксана обернулась и увидела сидящего рядом с собой, соблазнительно улыбающегося паренька. Не по-гагарински он улыбался, ох не по-гагарински. Было в этой улыбке что-то сальное, пошловатое, развязное. Да уж, парнишка явно не претендовал на роль первого космонавта человечества, эта роль была ему не по улыбке:

- Нет, я серьёзно: могу ли я тебе чем-то помочь?


Мог бы, конечно, если бы был Гагариным, или хотя бы Гариным, последний даже лучше. Полоснуть бы этот мир из новенького гиперболоида, так чтобы мясо зашкварчало - неугомонное китайское мясо человечества. У Ксаны даже засвербело в ноздрях от предполагаемого запаха жаренных его представителей. Наверное, это называется адом.


- А что ты умеешь? - без обиняков спросила она. А что с ним таким негагаринским миндальничать. А с другой стороны - может что и умеет.

Паренёк заулыбался ещё отвратней, ещё откровенней; он улыбался с явным намерением получить что-то вкусненькое взамен. Старался человек, кочевряжился, вымучивал из себя заядлого плейбоя: Казанова, блин. "Ну вот, опять" - тоскливо подумала Ксана. И что со мной не так, и почему эти пикаперы ко мне липнут, им что Там, мёдом намазано? Неужели я так выгляжу - легкодоступно?


- Много чего, особенно если мне разрешат, - заученно интересничал парниша.

На вид ему было лет двадцать два-двадцать три не больше, ещё зелёный, аж кислый, из пикаперов самого последнего поколения. Ещё молоко на губах не обсохло, а туда же - клеить тёртых молодиц. Такого даже отшивать неинтересно, достаточно лёгкого щелбана. У Ксаны для подобных случаев было предусмотрено несколько вариантов развития событий, в зависимости от настроения, и она уже засомневалась какой выбирать из ассортимента подручных средств.


История её отношений с международным движением пикаперов была достаточно давняя и запутанная. Иногда она его, иногда - наоборот. Они (пикаперы) клеили её с пятнадцати лет, особенно в страстные взрывные годы панковского периода её жизни. Считай уже пять лет бурного противостояния. Само собой, пикаперы считали таких пятнадцатилетних, с ирокезом на голове, конченными дурочками, которых можно легко без особого напряга развести "на поебаться". Но не тут-то было, Ксана оказалась не из таких. Много пикаперов сломало об её прелести свои сексуальные зубы. Почему-то любой лубочный пошляк, у которого лобок успел покрыться первой шёрсткой, считал себя знатоком женской психологии; считал, что способен в два приёма положить всякую женщину на лопатки, пузом вверх. Все они были уверены, что знают как правильно наехать девушке на мозги, чтобы та распустила тугой узел своей морской промежности. Ксана так не считала, не раз доказывая им обратное, но иногда...


иногда попадались и не тупицы, то есть грубые, но в меру. Перед их носом можно было и покрутить хвостиком, пофлиртовать, а некоторым Ксана даже давала, но скорее из любопытства, чем под действием чар их профессиональной харизмы. Когда мужчина снимал штаны, если он, конечно, не истый афро-американец, то остатки его харизмы корова тут же слизывала языком (именно корова). Подобные потрахушки более разочаровывали, и Ксана опускалась к ним скорее из желания изведать чего-то новенького, из спортивного, так сказать, интереса, а почему бы и нет, чем ради удовольствия - свежачок как ни как. Из таких связей Ксана всегда выходила обделённой, и стоило ли тогда предаваться разврату, если гора всегда рождала мышь. А вот афро-американца в её жизни так и не случилось, почему-то чёрных пикаперов в Киеве кот наплакал. Пришлось ограничиться мудаками исключительно бледнокожего разлива.


Ксана ещё раз посмотрела на своего соседа: смазливенькое и нахальное личико из тех, что сразу и не запомнишь. Но зато как старается, как старается. В принципе, отшить можно было сразу, резко и в издевательской форме, но это было бы чересчур просто и совсем-совсем неинтересно, а допустить такого порядочная девушка никак не могла: околесицу этого горе-плейбоя Ксана приняла за личное оскорбление. Она жаждала кровищи, желала возмездия, которое, как известно, из острых блюд самое холодное.


- В принципе, я могу всё, ничего невозможного для меня нет, особенно для такой девушки, - старался, вылезал из кожи парниша; вылезал пока что, не вылизывал.

- Меня смущает выражение "в принципе". Я ведь тоже "в принципе" Мерли Монро.

- Понял, не дурак. Никаких "в принципе", всё так всё.

Парень был явно доволен направлением разговора, очень хорошее, многообещащее направление-то. Должно быть, он уже считал, что дело в шляпе. Осталось только чуть-чуть дожать и можно смело распахивать ширинку: милости просим, не угодно ли. Лицо пикапера лоснилось от плохо скрываемой радости. Взглянув на него Ксана почувствовала лёгкую дурноту. Она, конечно, не целочка, кое-что в своей жизни понюхала, но в последнее время с ней такое случается: дурнота вдруг ни с того ни с сего подкатывала к горлу, так что приходилось подавлять несвоевременные рвотные спазмы. И главное: не беременная ведь, тогда отчего же вдруг? Лицо парня теперь напоминало ей варёную луковицу. Никто не любит варёный лук, вот и Ксана не любила.


- Как звать-то тебя?

- Дима, - с готовностью ответил пикапер и очень вероятно, что на радостях он вскрыл своё настоящее имя, не позывной, хотя пикапер со стажем такого дурака не свалял бы.

Ксана посмотрела на него с сожалением: Димон - Демон значит, тоже мне искуситель. Он был ей почти ровесник, может на несколько лет старше, но у Ксаны вдруг возникло ощущение, что их разделяют столетия. Рядом с Димоном она почувствовала насколько постарела душой, насколько износилась за эти несколько лет, как будто всю жизнь её только то и делали, что насиловали и дрючили, не переставая. Насиловали и дрючили, амортизируя её сущность до старушечьей. А этот ровесничек, всё порхает по жизни, как изукрашенный японскими иероглифами мотылёк, от одного цветка пизды до другого цветка пизды, и горя не знает. Может действительно, плюнуть на всё, взять и


отсосать ему, сделать голубчику приятное, пусть ещё попорхает по лугам жизни, поблагодушничает, зачем лишать его удовольствия, ведь, по сути, не так долго ему осталось порхать-то и нюхать кружевные трусики бытия. Скоро, скоро житуха повернётся к нему другой стороной - рыхлой бабскою сракой, и тогда уже не аромат цветочков он будет вкушать, а - злобного патриархального пердежа. Но пусть это случиться не сегодня, пусть сегодня ровесничку повезёт, пусть сегодня он отведает клубнички всласть.


Димон действительно считал, что Ксана уже готова к употреблению, что достаточно ещё маленько поулыбаться, похохмить и её можно брать голенькими руками, без всяких там пардонов и мерси - святая наивность. Собственно, Димон был уже не здесь. Здесь в маршрутке болталась его пустая оболочка, а остальное содержимое находилось уже далеко,


в каком-то полутёмном затхлом закутке, провонявшем кошачьей мочой и гнилыми тряпками, где он среди застарелых куч человеческого дерьма сношал Ксану со всей воспалённой пошлостью неофита. Его сознание уже трахалось, в то время как плотская униформа ещё тряслась на дермантиновом сидении маршрутки. И Ксана всё это понимала и прекрасно видела на его лице и это её злило, и забавляло одновременно. И вдруг на неё накатило опять. Время от времени с ней такой случается и тогда она, как бы назло себе и всему миру, принимала решения совершенно абсурдные, идущие перпендикулярно всей небесной системе и в корне невыгодные для себя. Только что она жаждала возмездия, желала хорошенько отмстить наглецу и вдруг...


со страшной силой её рвануло в обратную сторону и жгучее желание во чтобы то ни стало растоптать себя и унизить овладело ей с ног до головы. Да, да, она сделает это, она это заслужила. И картина искупления резко до боли в мозгу предстала перед внутренним взором Ксаны: они выходят из маршрутки, заходят в какой-то заброшенный дом или на новостройку и там на всех сквозняках мира она просто и без обиняков делает Димону глубокий минет, отсасывает по полной и глотает всю его сперму до последней жирной капельки. Пусть мальчик поторжествует. Главное, что Ксана сполна получит своё и это, конечно, не сперма, хотя и несколько чайных ложек эякулята тоже, ведь без этого её искупление будет не идеальным. Минуту назад она забавлялась этой возможностью в шутку, как кошка забавляется мышкой, но теперь её пробило на полном серьёзе. Она готова была это сделать срочно, не отходя от кассы, если нужно - прямо в маршрутке. Жажда немедленно всё искупить овладела ею также стремительно, как несколько минут назад - жажда немедленного отмщения. Ксана искала прощения за всё, за всё, что успела натворить и, если Димон того пожелает, она, как миленькая, станет перед ним раком и не откажется принять этого проходимца в свой плотненький, ещё не очерствевший анус. Чем хуже - тем лучше, она этого воистину заслужила.


- Ну что, Димон, а хата-то у тебя есть, или ты хочешь меня оприходовать в грязном подъезде? - Ксана рубила напрямик, ей было интересно посмотреть на ответную реакцию. Она почти решилась, почти, и поэтому надеялась, что ответная реакция заставит её окончательно определиться, толкнёт на что-то одно.

- Хата? Конечно. Хата, конечно, есть, - как-то не очень уверенно заговорил Димон. Он натужно пытался выглядеть бодрячком, но, кажется, начинал прозревать, что прицелился на кусок явно не по своим зубам.

- А впрочем, чёрт с тобой, я согласна и на подъезд, и на подвал, и на помойку. Но перед этим я обязана кое-что проверить, - и Ксана опытным движением фокусника расстегнула парню ширинку и сунула руку внутрь.


Пикапер от неожиданности пискнул, но тут же замолчал, чтобы не привлекать к себе внимания пассажиров. Всё то время пока Ксана елозила у него между ног, Димон послушно сидел на своём месте с каменным выражением морды. Рука Ксаны нырнула под его плавки; там было выбрито и мягко, быть может, даже проодеколонено - подготовился ровесничек. Какое-то время она хозяйничала в его паху, потом вынула руку и понюхала. Да, точняк, проодеколонил чертяка. Сразу видно неофита, так щепетильно относится к своему ремеслу могут только новобранцы. Димон украдкой застегнул ширинку, на нём не было лица.


- Извини, но должна же я знать на что подписываюсь, может там с гулькин нос. А ты деньги предлагать будешь, а то я жду-жду.

- Деньги?

- Ну да: мани-мани. Обычно в подобных случаях предлагают деньги, или ты намеревался меня даром шпокнуть? Так знай, я против. Хотя бы чисто символическая сума, но без денег никак - вопрос принципа. Если уж опускаться, так опускаться, на самое зловонное днище.


Димон не знал, что сказать, кой-какие купюры у него, по всей видимости, завалялись, но подобного поворота он явно не ожидал. Димону решительно недоставало опыта, он уже сожалел, что связался с этой полоумной: жертва оказалась не совсем жертвой. Тем более, что на них начали обращать внимания соседи: Ксана вела себя всё развязней и всё более повышала голос и без того достаточно грубый и прокуренный. Надо же, а ведь поначалу эта рыженькая показалась ему такой перспективной. Да уж, перспективной, даже чересчур.

- Ладно, выходим, - сказала Ксана, первой поднимаясь с кресла и выбираясь к проходу. - Здесь недалеко находится здание под снос, там всё и устроим. Срач, конечно, но я не брезгливая.


Оказавшись в проходе, девушка дёрнула за плечо своего пикапера:

- Ты что дрестанул что ли? Не боись, я в рот беру классно, никто не жаловался, конкретно охуеешь. Не тормози. Если хочешь, там в жопу. Как говорится, для хорошего человека и говна не жалко. В жопу я тоже люблю, так что не проблема.

Димон не шелохнулся, окружающие пассажиры начали на них подозрительно коситься, Ксана уже говорила, не убавляя громкости, на весь салон. Поправив зеркало, в салон заглянула усталая морда водителя.


- Так что, будешь меня трахать или как? Ты может переживаешь из-за денег, так я пошутила. На хрен мне твои копейки нужны. Пошли, я тебе бесплатно отсосу, за красивые глазки. А хочешь, можешь кончить мне в пизду, не будешь вынимать, я не против. Сегодня у меня отпускной день, делай со мной, что желаешь. Чего сидишь?

Со всех сторон нехорошо и громко зашептались, показывая взглядами в сторону Ксаны; стоящие в проходе люди посторонились, словно завидев вставшую на дыбы кобру. Димон, по всей видимости, хотел провалиться сквозь землю. А ведь хотелось простенько и со вкусом развести кого-то на безобидный секс, миленько вдуть по самые помидоры, и вдруг такое. Да, слабенький пикапер попался, просто скажем, никудышний, не то что во время оно. Тогда и панк-рок звучал отвязней и пикаперы не заискивали перед общественным мнением.


В этот момент маршрутка притормозила на остановке, завернулась дверь и началась движуха, многие выходили. К этому времени лицо Димона совсем протухло и потеряло свой первоначальный плотоядный энтузиазм. Парочка фраз вполне, впрочем, безобидных и горе-пикапер дал заднюю, попятился спиною наперёд. И как с такими ссыкунами, прикажите, работать. Желание втоптать себя в грязь исчезло также внезапно как и появилось, теперь Ксану переполняла брезгливость: даже выебать нормально не могут, что за люди. Ты ему всю себя на тарелочке с голубой каёмочкой, а он жидким обделался, обтекает. Она смотрела на Димона, как на крупного навозного жука.

- Чьмо ты, самое настоящее. Тебе хуи нюхать, а не девочек пердолить, - сказала она напоследок и, жадно протолкнувшись к выходу, выскочила из маршрутки.


Ксана чувствовала злость и обиду, злость и обида душили её. Обиду на то, что, как не крути, а получается, её вагиной-таки пренебрегли. Даже как следует унизиться не получилось, а получилось чёрт-те что. Хотелось в пику всему миру ударить лицом в говно, так чтобы заляпать окружающую обстановку, а тут такой облом иванович. Злилась же и на себя, и на того парня тоже. И на всё человечество в целом. Заколебало оно уже, почему это человечество постоянно её подставляет, почему ни разу не оправдало возложенных на него надежд. Казалось бы, что может быть проще: отсосать у первого попавшегося двуногого прямоходящего. Но и здесь человечество её продинамило, как будто специально: отсосать? - а хренушки тебе. Очередная западлянка от лица рода земного. И всё у неё не так как у всех, не по-людски, даже предаться нормальному разврату и то не получается.


Ксана остановилась и огляделась. Из-за этого тюфяка она выскочила из маршрутки на две остановки раньше, теперь придётся добираться пешком. Девушка повела плечами, чтобы почувствовать за своей спиной тяжесть школьного рюкзачка. За всеми этими перипетиями о нём-то она и забыла, но как? Как она могла о нём забыть, ведь это казалось совершенно невозможно, а оказывается - возможно и очень даже. Он по-прежнему висел у неё за плечами, маленький такой, цветастый, весёлый. В таком младшеклассники обычно носят свои учёные причандалы, буквари-тетрадки, но не буквари и не тетрадки в нём были теперь. Нет, не буквари и не тетрадки.


Выбрав нужное направление, Ксана заспешила по своим делам. Вокруг возвышались немолодые, потрёпанные эпохой киевские дома и ...


всё то же древнее неумолимое хтоническое носилось по городу, всё то же древнее неумолимое хтоническое развевалось и реяло вокруг, словно подхваченные ветром грандиозные штандарты Третьего Рейха: развевались и реяли, развевались и реяли. Только если раньше, в середине тридцатых двадцатого века, они действительно полоскались на ветру, развевались и реяли в реальности, то сейчас, почти столетие спустя, они развевались и реяли как бы, не в реальности вовсе, а в ощущениях людей, полоскались незримо, но от этого не менее внушительно и монументально.


И Ксана двигалась среди всего этого реянья, среди всего этого веянья шла, но, погружённая в свои мысли, видела что-то другое, не Киев, в котором астрально дымились великолепно строгие умозрительные штандарты гитлеровской Германии, а собственное, словно увиденное через увеличительную линзу, прошлое.


В то время она уже завязала с панкухой, считала панк безобидным в общем баловством, пустым гормональным выбросом, а просто выпустить пар ей уже было недостаточно, Ксане уже хотелось чего-то более веского, чего-то более увесистого: хотелось смысла и хотелось содержания. Да, с панкухой она уже завязала и с головой окунулась в адреналиновое движение сопротивления, требующее от женщин особенно твёрдых тестикул. Ксана увидела в нём не просто движуху ради движухи, а что-то, что в своём несогласии укоренялось в реальное положение вещей, давило каблуком на мошонку действительности. Что-то, что имело претензии эту действительность перешибить, а не просто фыркнуть ей в паршивую бульдожью физиономию.


Ксана уже исполнила несколько дерзких поручений и, кажется, текстикулы были при ней и твёрдости оным было не занимать. Она обратила на себя внимание старших товарищей по движению. Отчаянная, хлёсткая, бескомпромиссная, Ксана явно подавала большие надежды. Чёрт подери, а с этой девчонки будет толк. И только немногие понимали, что и её отчаянность, и её бескомпромиссность это всего лишь способ найти себя, о доверии в таком случае не могло быть и речи. Себя она искала тогда и только потом принимала участие в движении сопротивления. Принимая в нём участие, Ксана, прежде всего, надеялась обрести цельность и если для этого нужно было кого-то ненавидеть и считать заклятым врагом, то почему бы и нет: она с удовольствием его возненавидит, мало не покажется.


В то время она вампиров не любила, но не любила стандартной нелюбовью, что, конечно, не могло удовлетворить её взыскательную душу. Ненавидеть потому что ненавидели остальные, за компанию, нет, это было не для неё. Чего-то не хватало в такой ненависти, какой-то перчинки, чего-то действительно крайне важного, отчего ненависть получалась какой-то жиденькой, разбавленной, не полновесной. Туалетная вода, а не ненависть. Ксана эту перчинку алкала, нуждалась в ней, как в воздухе. Ненавидеть, потому что они захватчики, ей казалось мало, копейка цена таким штампованным чувствам, именно тогда Ксане и предложили принять участие в одном рискованном предприятии:


предполагалось поймать вампира на живца. Поймать и как следует поговорить по душам, с пристрастием. А если не получиться, то просто бесхитростно убить, приговорить и кокнуть, как оккупанта и существо крайне вредное, кровососущее.


Надо сказать, что для большинства украинцев, вампиры тогда казались тварями неуязвимыми, словно отлитыми из высококачественной стали. По негласным сведениям, во время захвата Украины их погибло всего ничего, а если точнее - четыре штуки оккупанта. Такова неофициальная статистика и многие украинцы в это верили. Четыре штуки на всю Украину, согласитесь, результат более чему неутешительный, а отсюда все эти слухи об неуязвимости и несокрушимости кровопийц. Поэтому убить хотя бы одного из них - дело нешуточное и достойное самого пристального внимания. У них каждый вампир на счету, вот мы им и подпортим их победоносную бухгалтерию, внесём конкретные коррективы.


Итак: поймать на живца - смело, смело. Разумеется, живцом должна была стать Ксана, никто иная. На её долю выпадала самая трудная и творческая часть задания: охмурить вампира - это вам не хухры-мухры. Ксане тогда ещё не стукнуло и восемнадцати, самое то, чтобы искусить упыря, и девушка сразу же на это подписалась, не колеблясь. Ксана ухватилась за это задание, как за возможность предать своей ненависти более острый и неформальный характер, наделить её вкусовым достоинством. Ухватилась за него обеими руками в надежде, что по ходу его исполнения заветная перчинка-то и обнаружится. Она хотела вдохнуть в свою ненависть жизнь и это задание показалось Ксане как раз из таких.


Вампиры любили юных девиц, особенно до двадцати. Такие прелестницы ими ценились особенно и не только за молоденькую и неиспорченную кровь, хотя, конечно, и за неё тоже. Кровь таких красоток шла за милую душу, но не кровью единой. Упыри не были лишены половых чувств, и теплокровные смертные крали оказались вполне уместными в данном контексте. С возрастом ценность прелестницы уменьшалась, для вампиров это было вопросом принципиальным, поэтому Ксану имело смысл не откладывать в долгий ящик, а использовать по назначению именно сейчас, когда её физиологические особенности находились в самом соку. Все в отряде считали, что живцом она будет преотменным, тут даже к бабке не ходи. Не на каждую восемнадцатку оккупанты клевали, раз на раз не приходилось, но на Ксану, по общему мнению, клюнут обязательно, на такую и клюнуть не грех. "А что, я бы, например, клюнул" - поговаривали между собой участники сопротивления. И точно клюнули бы, но к их несчастью Ксана берегла свой цветочек для целей более возвышенных и эксплуатировать его в процессе мелкого внутрикорпоративного секса не намеревалась. Этим цветком ей предстояло заарканить какого-то матёрого упыря, а не тратится по мелочовке.


По плану Ксана должна была посещать модные увеселительные заведения, которыми не брезговали и вампиры, чтобы "случайно" познакомиться и захомутать одного из них, желательно кого-то из высшего офицерского состава. Казалось бы, что может быть проще, тем более, что у Ксаны для этого имелись все необходимые данные, но не тут-то было. На практике пришлось продираться сквозь толпу галопирующих красоток, в основном, малолеток, обдолбанных до полнейшего морального релятивизма. Им, что вампиры, что гоблины - разницы никакой, лишь бы удачно раздвинуть ноги. Малолетки эти не отличались снобизмом и согласны были совокупляться с кем попало. В ночных клубах того времени творились Содом и Гоморра. Конкуренция была жёсткой, приходилось буквально выгрызать себе пятачок под солнцем беспорядочных половых отношений. Иной раз распоясавшиеся малолетки впадали в раж и, как ненормальные, лезли на рожон. Тогда приходилось, а куда ты денешься, распускать руки и на полном серьёзе ставить этих шлюшек на место. Драки случались беспощадные, на грани человеческой психики. Происходили случаи и совсем вопиющие, когда "мелкие" брали реванш и утирали нос тем, кто балансировал в районе двадцати, перезрелкам.


После такой потасовки (знатная получилась махалка) её и приметил один из захватчиков. Ксана стояла возле ночного клуба, тяжело дышала свежим воздухом и отхаркивала кровь из разбитой губы, когда ей на спину легла чужая чёрствая ладонь. Ладонь была узкой, словно выточенной из твёрдой породы дерева и не тепло от неё исходило, а хрупкость предмета искусства, обладающего немалой культурной ценностью. Вампир стоял сзади и благожелательно похлопывал Ксану по лопатке. От него пахло свежевырытой ямой. До этого Ксана никогда не разговаривала с оккупантами, чаще всего она наблюдала за ними с безопасного расстояния, и теперь, оказавшись с одним из них лицом к лицу, она растерялась и показала себя полнейшей дурой. Плюс к этому некрасиво разбитая губа и внушительная ссадина над левой бровью. Да уж, вид у неё был не товарный, однако вампир почему-то клюнул.


Странно, но Ксана не помнила, что он ей тогда говорил и говорил ли вообще, наверное, какие-то кавалерские глупости, но в этом месте её память снесло начисто. Помнила только, что всё решилось сразу и как бы само собой, самым спокойным и ненавязчивым образом, по обоюдному согласию заинтересованных сторон. Конечно, если бы Ксана была не на задании, а загуляла по собственной кошачьей воле, она бы, скорее всего, поступила по-другому:


сбросила бы с плеча антикварную тяжесть его руки и, заглянув своему неприятелю в бездну очей, очень коротко и некорректно послала бы того на хуй, как и полагается истинной патриотке, горевшей душой за правое дело. Но именно поэтому, как истинная патриотка, горевшая душой за правое дело, она ничего такого не сделала: не сбросила и не послала, а только горестно поёжилась от собственной никчемности и обречённости делать то, что ей повелят свыше. Наверное, что-то подобное чувствуют проститутки, они ведь не просто торгуют своим телом, нет не только, но и свободой воли тоже. Это всё равно, что продать свою душу. "Я - шлюха" - мелькнуло тогда у Ксаны в голове. Мысль эта настолько серьёзно резанула её по мозгам, что Ксане тут же захотелось взъерепениться и образцово-показательно встать на дыбы: хрен вам, а не мою душу. Хрен вам всем. Но не встала и не взъерепенилась, а обуздала импульс и, опять же, как истинная патриотка, болеющая душой за правое дело, молча согласилась со своей участью: шлюха так шлюха. В тот же вечер вампир легко увёл Ксану к себе домой, растерянную и растерзанную.


Вопрос на засыпку: где обитают вампиры? Вы, наверное, скажете в мрачных средневековых сооружениях, в каких-то заброшенных замках, в суровых готических помещениях со стрельчатыми окнами, выходящими на кладбище минувшей эпохи, и будете, конечно, правы, но только отчасти, потому что ответ на этот вопрос гораздо прозаичнее: вампиры обитают везде. Да-да, вы не ослышались: везде. Это только кажется, что они привередливые в выборе жилья, на самом деле упыри вездесущи, собственно, также как и люди. Хотя, конечно, также как и у людей у них есть некоторые предпочтения в данном вопросе. Вампиры любят, чтобы их окружала неприветливая и аристократическая обстановка, они заядлые поклонники стиля "садо-мазо", именно от этой печки весь их род и пляшет. Как известно антураж - дело наживное, в конце концов, его можно сотворить из того что есть под рукой, для этого подойдёт любое человеческое жильё, даже самое тривиальное, типа хрущёвки. Поэтому частенько бывает так: заходишь в какую-то вполне ординарную двушку, в квартиру, казалось бы, обычного смертного двуногого, а там тебя поджидает и бьёт обухом по голове средневековье времён Барбароссы, во всей своей прямоте и примитивной наглядности. Нежданчик.


Вот и с Ксаной случилось примерно то же. Жилище Молофоса (так звали уведшего её вампира) находилось в престижном районе Киева, на последнем этаже многоквартирного дома - сто восемьдесят квадратных метров. Жилище, надо сказать, нерядового киевлянина. А что: оккупант в оккупированной стране может себе позволить и не такое. Но это было не просто сто восемьдесят квадратных метров, это было сто восемьдесят квадратных метров истинного мрачняка. Более всего жилище Молофоса напоминало построенную с размахом камеру пыток.


Помещения дышали тёмными веками, правда, ненастоящими, а такими какими они представляются интеллигентной публике: слишком фольклорными, слишком лубочными, чересчур рафинированными. Это была стилизация и стилизация нарочито грубая, нарочито скотская, манерная, со смакованием разных анатомических непотребств. Интерьер квартиры Молофоса представлял из себя ярчайший пример средневекового китча. Для полного счастья не хватало только живописной кучи дерьма посреди прихожей, очень было бы кстати: так характерно и так аутентично - залюбуешься. Ну и конечно, куда же без садо-мазо - без садо-мазо никуда.


Повсюду на грубо оштукатуренных, очень фактурных стенах матово отсвечивали какие-то странные, чрезвычайно сложные на вид приспособления, напоминавшие собой дикие хирургические инструменты времён Столетней войны. Такими приспособлениями легко кромсать куски человечины, извлекая из глубин перепуганной жертвы инородные предметы и разнообразные признания в собственной вине. Посреди самой большой комнаты стоял, нет, возвышался


закрытий железный гроб, чрезвычайно примитивно сработанный, даже не гроб вовсе, а повидавший виды, местами сильно помятый, жестяной сундук, со следами ржавчины на боках. Данный предмет, скорее всего, был единственно аутентичным во всём этом крикливом опереточном антураже. Любому вошедшему сразу становилось понятно, этому склёпанному из листового железа саркофагу не одна тысяча лет или около этого.


Ещё в главном зале находилось что-то, что напоминало старую добрую дыбу. Конечно, это была она, но такая сложная и так замысловато исполненная, что невольно возникало впечатление, что это произведение современного искусства, а не заурядное орудие пыток. В том же помещении стояла парочка стульев - громоздких, схематичных, с прямыми высокими спинками. Стулья, судя по всему, были очень неудобными и неудобными нарочно. Полы в большом зале оказались холодными, неровными - полы какого-нибудь складского помещения, а не жилой комнаты. Очень твёрдые были полы, горбатые, точно в бутовых замках эпохи Вильгельма Завоевателя, на этом полу её впервые и изнасиловали, поимели с пристрастием.


В принципе, Ксана была не против, она и так дала бы, за тем, собственно, и пришла, это вполне входило в её планы, куда же в таких случаях без поёбки, но Молофос всё равно взял её насильно и грубо, с ожидаемым акцентом на физической боли и унижении. Он просто и по-звериному над Ксаной надругался, в этом, по общему мнению, и состояла их особенность: вампиры были садистами до мозга костей и всегда совокуплялись на грани фола. Для любой барышни половой акт с вампиром оборачивался сущей экзекуцией, и каждый раз, даже если она не сопротивлялась, её имели с особой жестокостью, драли в хвост и в гриву. С человеческой точки зрения, интимная близость с вампиром - явление глубоко адское по своей сути. По всей видимости, упыри не умели по другому, или не хотели, или, что гораздо вероятнее, по другому не могли. Ксана об этом слышала, но то что случилось на квартире Молофоса превзошло все её ожидания и стало для молодой женщины настоящим откровением, в чём-то даже религиозным. Вампир так сходу и так жестоко взял её в оборот, что шок, который при этом испытала Ксана, носил почти мистический характер.


Молофос даже не соизволил раздеться, он просто расстегнул ширинку офицерских галифе и удивил девушку своим увесистым конским членом. Началось всё со страшного горлового минета. Ксана ещё не успела сориентироваться,


как уже стояла на коленях и смаковала крупную кирзовую сливу вампирской залупы. У Молофоса был очень тёмный, словно негритянский, пенис размером немногим больше среднего. Его, точно каучуковая, головка едва помещалась у Ксаны во рту. Молофос безжалостно орудовал им в полости чужого рта, нисколько не обращая внимания на её хозяйку. Ксана задыхалась: вампир, глубоко и плотно насадив её на свой хуй, долго не давал женщине вздохнуть. Она апоплексически раскраснелась, стала почти пунцовой, пуская от удушья обильные коровьи слюни. Подобного бесчеловечного минета у Ксаны ещё не было. Она перепробовала, наверное, с дюжину мужских членов, если не больше, она, без сомнения, знала в минетах толк, но в тех случаях Ксана чувствовала себя первой скрипкой, вела свою партию как хотела, произвольно, на своё усмотрение, в случае же с Молофосом всё происходило наоборот: он жестоко и безапелляционно трахал её в гланды. Но это было только начало, дальше всё пошло, как по сценарию какого-то дешёвого ужастика.


Оральный секс естественным образом перешёл в вагинальный, а тот таким же естественным образом - в анальный, и всё это без малейшего стеснения, бескомпромиссно и по-скотски. Он трахал Ксану, как горец трахает обольстившую его козу, нисколько не заботясь о нуждах несчастного животного. В ход пошли и жуткие хирургические инструменты, без дела отсвечивавшие на деревенской штукатурке стен. Он больно кромсал ими нежнейшие участки женского тела, зная его самые потаённые сакральные закоулки, и всё более распаляясь от чужого страдания. Несколько раз Ксана теряла сознание, на некоторое время выпадая из шокирующей реальности. Потом она вновь приходила в себя и опять захлёбывалась криком, уже не понимая от чего кричит,


то ли от боли, то ли от нестерпимого наслаждения. Она запуталась в своих ощущениях, была уже не в состоянии отличить муку от блаженства, а половой акт всё продолжался и продолжался. Ксане казалось, что её ебали целую вечность, вампир кончал в неё несколько раз, без разбора - во влагалище, в задний проход, на лицо - и тут же, практически не вынимая, снова продолжал долбить с неиссякающим упорством кретина. Он драл Ксану во все дыры, ни в чём себе не отказывая; часами корпел над нею, словно решив затрахать до смерти, размочалить в лохмотья. Это было пекло, но сквозь это чудовищное и адское в сознание девушки вдруг прорезались какие-то феерические, неизвестно откуда бьющие молнии экстремального счастья, которые тут же гасли, погружая всё её содержимое в кромешный мрак, но забыть о которых было уже невозможно. Только с наступлением утра Молофос прекратил свой порнографический тест-драйв и, оставив вконец раздолбанную жертву в покое, снизошёл в семейный сундук своего герметичного гроба, возлёг на железное ложе.


Ксана была уничтожена на корню. Неужели всё это произошло именно с ней. Как в дурных порнографических фильмах. Она чувствовала себя грязной и раздавленной. Господи, неужели такое возможно? Но откуда ей было об это знать? О возможности подобного секса она, нюхнувшая уже не один мужской член, даже не подозревала. Всё что было до этого, было как бы не в серьёз, понарошку, а вот сегодня ночью секс её наконец-то настиг. Настиг и подавил, размазал по стеночке. Жить как прежде, как будто сегодняшнего траха не случилось, Ксана уже не смогла бы. Сегодняшний трах всё менял, он застрял, как кость, поперек горла всей её жизни. Однажды, ещё будучи отпетым панком, Ксана имела неосторожность согласиться на


гэнг-бэнг. Ну как имела неосторожность, неосторожность конечно, но ей было просто чертовски интересно, и она сама напросилась. В тот неувядаемый вечер её пользовали шестеро падких на свежачок, ражих мужиков; около трёх часов Ксана пищала под действием их крепких, регулярно меняющихся пенисов. Но даже это беспардонное и сугубо физиологическое действо не оставило в её душе такого следа как сегодняшняя ночка. Сегодняшняя ночка оказалась вне конкуренции, она перелопатила естество Ксаны до самого основания, до самых изнеженных залежей матки.


Ксана лежала ломтиком выжатого лимона. У неё дрожали руки, груди и бёдра темнели пятнами обширных синяков, ей было больно шевельнуть языком, а натёртый задний проход щемил невыносимо. Раздавленная и охреневшая, она валялась на холодном полу, подобно куче разбросанного мусора. Да, именно на этом полу всё и свершилось, именно на нём её впервые взяли силой и так отпердолили, что хрустнула ломкая девичья коробочка души. Какой-то гигант размазал её по поверхности пола подкованным каблуком своего армейского говнодава - от Ксаны не осталось и мокрого места.


С наступлением рассвета Молофос убрался восвояси. Он захлопнулся в жестяную шкатулку своего гробика, предоставив девушку самой себе. За весь вечер и за всю ночь он, наверное, не произнёс и дюжины фраз: немногословный, деловой, могущественный. Ксана ясно слышала с каким отвратительным скрежетом легла на прежнее место верхняя створка гробового моллюска. Как будто сработал запирающий механизм тысячелетней субмарины, собирающейся кануть в грузные архаичные воды небытия. Крышка захлопнулась и теперь...


теперь Ксана вольна была делать всё что угодно, её никто не удерживал. В замочной скважине двери торчал заветный ключик. Что могло быть проще: повернуть ключик, шаг за порог и снова сво-бо-да. Забыть об этом адском эпизоде, навсегда выскоблить его из коры головного мозга, а друзьям по сопротивлению сообщить, что так мол и так, не получилось, кишка мол тонка, оказывается, не всё по зубам её маленькой мускулистой вагине. Да, неприятный разговор, всё-таки не оправдала доверие, то-сё, но это лучше, чем устроенная упырём половая преисподняя. А ведь он не только насиловал её, но и по ходу сосал кровушку; припадал к её венам и с жадностью тянул в себя, словно опоражнивая ведро с водой. Потчевал себя любимым вампирским десертом.


Ксана вытерла лицо от крови: разбитая нижняя губа саднила, между ног сильно жгло, словно там всё тщательно промазали йодом. И вдруг она поймала себя на мысли, что сомневалась. Едри твою налево. Ксана не поверила себе: после того, что с ней сотворил Молофос, она СОМНЕВАЛАСЬ.


Краем мутного сознания Ксана видела себя со стороны: она поднимается, на заплетающихся ногах подходит к входной двери, отпирает её, распахивает и с выхлопом выпрастывается наружу; потоком нестерпимого света её выносило на волю. Ксана, кажется, даже плакала от радости, но, когда слёзы высыхали, она снова находила себя на прежнем месте, лежащей на холодном полу, на том самом полу, на котором от неё осталось разве что мокрое место. Кровь ли это, пот ли, или вагинальные выделения - не важно, мокрое место да и мокрое место, главное - от неё.


Хотя с другой стороны, очень даже важно, мокрое место мокрому месту рознь. Какое мокрое место осталось от Ксаны, она тогда и сама не понимала: может обоссалась, а может обкончалась - в голове её путалось, словно после обильной всенощной попойки. Не исключались оба варианта, но одно было ясно: крышка гроба задвинулась, а Ксана продолжала оставаться на холодном полу, хотя имела несомненную возможность сбежать, сделать ноги. Но нет не сделала, даже не шевельнулась, а почему?


Потом, задним числом, разговаривая с собой, Ксана тысячу раз оправдывалась в своём поступке. Она настойчиво себя уверяла, что осталась из-за чувства долга, что стыдилась, не солоно хлебавши, вернуться и взглянуть в глаза товарищам по сопротивлению, что в таких делах нужно идти до конца, иначе не имело смысла. Но чем больше она себя в том уверяла, тем больше сама сомневалась, уж больно всё казалось правильно, логично и напоказ, чересчур прямолинейно, а Ксана никогда не верила в подобную очевидную прямоту, не верила в логику; за неё можно было спрятаться, но принять за правду - никогда. Может причина в чём-то другом, может сокрыта она гораздо глубже, настолько глубоко, что Ксана не без оснований опасалась за ней опуститься, ибо в тех глубинах, как правило, водились причины очень сомнительного характера, о которых порой не расскажешь даже самому себе.


Как бы там ни было, Ксана так и не шевельнулась, не сделала долгожданные ноги. У неё мучительно ныли вагина и анус, кровоточили разбитые колени, на шее и бёдрах краснели запёкшиеся розочки от укусов, и всё же она не ушла. Её как будто посадили на цепь, приневолили, и теперь она лежала на твёрдом полу, охраняя ржавый саркофаг своего хозяина.


Ксана шла по знакомым киевским улочкам. День обещал быть ослепительным, в просветлённых лужах отражалась нереальная обоюдоострая синева. Отражаясь в лужах, синева резала глаза без ножа. В этом резком и до боли контрастном мире Ксана чувствовала себя неуютно, словно среди глупых театральных декораций. Нагромождение света и синевы её удручало, столько помпезности и чего ради? Прекрасный осенний день ничего не мог изменить по сути, всё оставалось на своих местах, и вампиры, и люди.


Ксана редко выходила на улицу днём, впрочем, как и ночью, но ночью и днём она не выходила по разным причинам. Если ночью она не выходила, потому что в это время суток из гроба восставал её ненасытный истязатель, с которым она проходила все сладкие круги ада, то днём... днём ей было просто неинтересно.


День перестал её привлекать, день был для неё потерян, всё самое захватывающее происходило именно под покровом темноты, в том числе и СЕКС. Если честно, то кроме секса ночью ничего более не происходило, но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы Ксана похерила светлое время суток. Что удивительного могло приключиться днём, а вот ночью, ночью - совсем другой разговор. Ночью из неё пили кровь, мучили и трахали во все дыры и это было восхитительно. Иногда это был один Молофос, а иногда к нему заявлялись друзья бравые офицеры и секс принимал форму оголтелого гэнг-бэнга. Но это был не тот гэнг-бэнг, который Ксана однажды интереса ради испробовала, нет, тот не годился этому гэнг-бэнгу и в подмётки. Этот гэнг-бэенг происходил с пристрастием и балансировал на грани человеческих возможностей. Ксану не жалели, пускали по кругу вновь и вновь, заливая струями спермы, а когда она обессиливала или теряла сознания, её продолжали насиловать, как бесчувственное бревно. Насилие не прекращалось в любом случае.


Гэнг-бэнг в исполнении вампиров всегда принимал форму экзекуции и происходил исключительно в экстремальных условиях, но Ксана была не против, со временем она почувствовала к подобным утехам вкус, ей даже нравилось, что на неё не обращают внимания и ебут, как шлюху. От подобного обращения она ловила недетский кайф, бесправное скотское положение жертвы приводило её в восторг. По ходу экзекуции Ксана испытывала множественные оргазмы, и под конец, обескровленная и обвафленная, чувствовала себя счастливой.


Кстати, всё это чушь собачья про укус вампира, вампирами через укус не становятся, кусай-не кусай, это так не работает. А как работает? Долгое время это оставалось тайной, вампиры тщательно шифровались от людей, скрывая от них свой способ размножения. Но всё тайное, как известно, рано или поздно становится явным. Как открылось впоследствии, ни хрена не половым путём они размножаются, вернее половым, но далеко не все. Вампиры могут трахаться (ещё как, Ксане ли этого не знать), но без последствий, то есть, удовольствие они испытывают, но вхолостую. Для большинства из них, секс - это просто секс, один из способов ублажить себя и ничего более, истинный смысл половых отношений им недоступен, правда не всё так просто. Есть-таки среди вампиров и особи способные к воспроизводству, вернее особь, очень редкий специальный и специфический экземпляр - Царица кровопийц. Вот она-то трахается не просто так, не токмо для души, хотя и для души, наверное, тоже, но и по делу. Именно Царица роя отдувается за всех, ведь именно она ответственна за детопроизводство. Исключительно на её физиологии почиет ответственность за продолжение рода вампиров.


Никто из живых людей до сих пор не видел Царицы в лицо, а может и видел, но не ведал. Говорят, что Она выходит по ночам на охоту в ночные клубы разных мировых столиц и там подыскивает себе мужчину по вкусу и покрепче. Она неотразима, и никто из живых не способен ей отказать. Всякие дикие слухи курсируют о Царице, некоторые даже утверждают, что она и есть упоминаемая в Библии пресловутая "багряная блудница", несущая погибель всему человечеству, начиная с украинцев - самая кошмарная и прекрасная особь на планете. Насколько она багряна из живых никто в точности не в курсе, но то, что несёт погибель - согласны все. Большинство мужчин и боятся, и мечтают с ней встретиться. Репродуктивная способность Царицы поражает, уж очень она злоебучая, как и положено, настоящей царице - должность у неё такая. Как известно, суть любой царицы - секс, секс и ещё раз секс, но вампирская, безусловно, даст форы самой темпераментной из своих коллег любого человеческого королевства.


Генетический материал она черпает исключительно из человечества, за сутки Царица вампиров может совокупиться больше сотни раз и каждый коитус заканчивается одинаково - гибелью полового партнёра. Царица занимается любовью беспощадно, как в последний раз. Забеременев, она быстро откладывает кожистое яйцо и продолжает вести богемный образ жизни, остальное не её проблема. Всё дальнейшее - удел специально обученных для этого терпеливых бабок, они и высидят, и воспитают. Конечно, не каждый трах оборачивается яйцом, но за сутки соорудить два-три яйца Царица вполне в состоянии. Из всей поступающей спермы она выбирает самую качественную и даёт ей ход, то есть, дозволяет развиться в нетрадиционный вампирский эмбрион. Все остальные случаи коитуса исключительно для внутреннего употребления, удовольствия ради не более того, что-то вроде личной жизни без отрыва от производства и за его счёт.


Ксана шла по улице, почти не обращая внимания на встречных людей. Худенькая, издёрганная с замусоленным рюкзачком за плечами, она производила впечатление сбежавшей с уроков старшеклассницы, но, по правде говоря, уже давно была не такой - её выдавали глаза: глубокие, мрачные, притаившиеся. Была уже давно и далеко не школьницей, её внутренняя одинадцатиклассница навсегда сгинула в адской круговерти жутких половых отношений; над нею конкретно потрудились и надругались, надругались самым бесчеловечным и волшебным образом, её реально попрали. После такого обратной дороги не отыскать, дверь школьницы захлопнулась для неё навеки.


Встречные люди казались Ксане чудовищами, но чудовищами не страшными, а отвратительными. Внутри них наглядно булькала жирная кровавая слякоть. Девушка видела их вялыми, аморфными, бесформенными; лучи солнца пронизывали их толщу, словно дрожащие куски холодца. Это были скорее амёбы, чем люди. Пнёшь такую легонько ногой и в её податливом мягоньком боку сразу же появиться послушная вмятина, словно наступил на подушку. В последнее время Ксана не любила людей, всех "человеков" без исключения. Она и раньше-то не особенно жаловала род людской, а с тех пор, как заплелась с вампирами и подавно. Как можно любить это расслабленное, желеобразное, потёкшее, это всё равно, что любить фруктовый кисель. Зато к Тем, другим, грубым и очерствевшим, словно схватившимся на морозе,


она испытывала сильнейшую привязанность. Те, другие - конечно вампиры. Если честно, она их обожала. Они казались сделанными из металла - твердющие, несгибаемые, неумолимые. Из них получились бы хорошие гвозди. Сталкиваясь с ними, ты рисковал своим всем, напоровшись на такого упыря твоя кожица могла лопнуть, как перезревшая. При таком столкновении твоё естество легко прорывалось, а из рванного целлофана оболочки наружу лезла липкая жёлтенькая слизь человеческого.


Если взять толстый ломоть железа и ценой неимоверных усилий преломить его надвое, подобно обыкновенной житной буханке хлеба, то что мы увидим, заглянув внутрь такого разлома? Мы увидим истинную суть любой архаики, в том числе и вампира. Глубинная сущность вампира наглядно демонстрируется этой разломанной пополам зубодробительной буханкой железа. Ты мог бы любоваться её изнанкой до бесконечности - чрезвычайно неправильным, очень фактурным и каким-то пещерным ландшафтом разлома. Не сомневаюсь, он буквально заворожил бы тебя своей беспощадной, грубо-материальной исковерканной кривизной, и каждый раз, когда Ксана вспоминала Молофоса, перед её внутренним взором вставал этот


прекрасный в своей архаичной выразительности, чудовищно-фактурный разлом. Всеобщая ржавая буханка истории треснула и людям предстало невиданное по своей откровенности зрелище. И всякий, заглянувший в эту пропасть, невольно себя спрашивал: как можно не любить преисподнюю, как можно ею не восхищаться, как можно отторгать архаику? Разве это жуткое, первобытное, изуверское не прекрасно? Что может сравниться с этой бессердечно и безупречно развороченной кромкой, такой зернистой и такой пещеристой, как набухшая головка члена старого негритоса. Это была страшная лошадиная залупа, разрывающая слабенький анус нашего диетического мировоззрения, рвущая его на немецкий крест. И всякий, кто смотрел в ту сторону, невольно рисковал свернуть себе шею, шею своего ментального здоровья, разумеется.


Ксана вышла на безлюдную улочку, солнце начинало не по-осеннему припекать. Со стороны набережной подуло старинной днепровской сыростью и не только ею повеяло. Что-то такое зашумело над головой, развернулось, подобно незримым крыльям; живо зашелестело, захлопало. Сонм архангелов, может быть, пролетая над днепровскими кручами, живо зашелестел и захлопал своими незримыми крыльями? Ксана подняла голову к небу, но ничего такого там не обнаружила - синяя пустота осенних небес царила над ней. Она свернула за угол и тут же


заметила ЕГО. Вернее, она заметила невзрачную тёмную фигурку, почему-то очень неестественно стоящую в этой части города, но сомнений не было -


это был Он. Почему так неестественно - чёрт его знает, может потому, что она его сразу узнала и это наложило отпечаток на последнее впечатление: если бы здесь стоял кто-то совсем незнакомый, это выглядело бы, пожалуй, куда органичней и не так резало бы глаза. Скорее всего, да, хотя и это объяснение так себе. Как бы там ни было, но впечатление неестественности отчётливо резануло Ксану по обеим полушариям застигнутого врасплох сознания. Наверное, в этом крылась какая-то маленькая толика жалости, объяснить которую было проще всего именно неестественностью положения. Пожалеть фигурку по другой причине было гораздо труднее и не так сподручно. В общем фигурка выглядела неестественно и фигурка, судя по всему, было знакомой.


Пётр Вениаминович - отец Ксаны, стоял у какого-то ларька, томительно переступая с ноги на ногу. Он не сразу увидел дочь, но увидев её, Пётр Вениаминович деловито сунул правую руку в карман куртки и нарочито решительным шагом направился навстречу. А как же неестественность? Да, некоторая неестественность при этом сохранилась. Пётр Вениаминович был плохим актёром, ничего не умел он спрятать в шахтёрских недрах своего естества, всё наличное легко читалось на чувствительной поверхности его физиономии. А читалась там не решительность, а растерянность и сомнение читалось на ней. Ксана невольно замедлила шаг, притормозила, словно в предчувствии удара. Было ясно, как день: предстоял тяжёлый разговор. Опять, что они все сегодня сговорились что ли? Собственно, отец по-другому и не умел: только вперёд и только с песнями, напролом, по рабоче-крестьянскому. Вечно он со своими доисторическими пролетарскими замашками.


Итак, Ксана невольно замедлила шаг, денёк действительно обещал быть солнечным и загруженным под самую завязку.

- Это правда? - ещё издали грубо, без обиняков спросил Пётр Вениаминович. Он спросил, как будто замахнулся мужланистым кулаком в лицо дочери.


Конечно, Ксана сразу поняла о чём речь и могла сразу же без проволочек ему ответить. Более того, без проволочек ответить её так и подмывало, руки так и чесались ответить какой-то дерзновенной грубостью, сходу и плашмя, чтобы отрезать раз и навсегда и более не возвращаться. Внутренне она была к этому готова, но что-то всё-таки её удерживало, мешала какая-то дребедень, сущая безделица, что-то вроде отпрянувшей на роговицу тонюсенькой реснички. Кто знает, не жалость ли тут была сокрыта, ведь, как не крути, а стоящий перед ней человек являлся Ксане отцом. И не просто отцом, а ОТЦОМ.


Когда-то они были близки, подтрунивали над дешёвым стяжательством матери, убегали от её психопатических изысков на речку. Когда-то отец не чаял в ней души, а она когда-то была типичной папиной дочуркой. Но в том-то и дело, что "когда-то", на текущий момент "когда-то" уже не считалось. На текущий момент не было никаких "они", "они" давно закончилось, теперь каждый существовал порознь от другого, в разорванном виде, отдельным и отдалённым существованием. И всё равно, несмотря на это, Ксана постеснялась резать по живому, отец всё-таки. Для подобных случаев у неё про запас валялся другой вариант поведения - более сложный, более непрямой, более женский. Именно его она и достала из глубин своих молоденьких бабских погребов. Ксана, просто-напросто, включила маску лохушки, сделав вид, что не понимает о чём, собственно, речь. Наивняк, да и только.


- Что правда? - как опытная актриса, она затупила самым непосредственным образом, вступив, тем самым, на поле чистой игры. - Не понимаю?

- Не ломай комедии, я-то знаю, что ты понимаешь.

- Всё равно не понимаю. Очень жаль, но ты, кажется, меня переоцениваешь.

- Это правда... что ты... ты, что... сожительствуешь с вампиром?

Ну конечно, отец был в своём репертуаре: сразу с места в карьер. Правильно, что тянуть кота за хвост. И слово-то какое нашёл "сожительствуешь", и смех, и грех, не отцовское слово-то, не пролетарское. Спросил бы прямо, в упор: трахаешься или нет? Отец требовал игры по собственным боксёрским правилам, но Ксану просто так голыми руками не возьмёшь, когда хотела она могла быть женщиной до мозга костей, способной улизнуть из самой тупиковой ситуации. Сейчас она этого хотела, не так чтобы очень, но достаточно, чтобы вильнуть в сторону.


- Ты несправедлив, отец, среди них есть и хорошие, как и среди нас.

- Не морочь мне головы. Я спрашиваю у тебя: это правда?

- Да, - просто ответила Ксана, оставив в покое свою умудрённую опытом внутреннюю женщину. Ну её, сама разберусь. Что действительно ломать комедию.


Услышав это, Пётр Вениаминович даже как-то расслабился, так бывает, когда поставишь все точки над i - словно гора свалилась с плеч. Конечно, для него это был удар, удар тяжёлый, но и освобождающий тоже, отколовший от родительского позвоночника увесистый кусок горной породы. После такого удара хочется вздохнуть полной грудью, вздохнуть с облегчением. Всё кажется легко после такого удара, всё нипочём, ибо самое страшное уже свершилось, уже позади:

- Когда ты путалась со всякой убогой шпаной, я тебе ничего не сказал, когда связалась с панками, я тебя ещё мог понять, когда ушла в сопротивление, я тебя поддержал, но сейчас, сейчас, Ксана... это же КРОВОПИЙЦЫ, бездушные и бесчеловечные твари, исконные наши враги.

- Всё это пропаганда, отец.

- Пропаганда? Ксана, они сосут нашу кровь - это самый неоспоримый факт. Какая нахуй пропаганда?

- Сосут, ну и что? Да, сосут, а те люди, которые власть предержащие, разве они не сосут нашу кровь? Всю жизнь только то и делают, что сосут, всю жизнь её смокчут. Так в чём разница, отец? Все они кровопийцы, только ты этого раньше не хотел замечать. Тебе действительно не всё равно кто из тебя сосёт кровь? Ты думаешь люди делают это как-то деликатнее?

- Значит это правда: ты одна из них.

- Нет, отец, это, к сожалению, не правда. Я не одна из них, но очень хотела бы ею стать. Ты даже не представляешь, как мне этого хочется. Увы, это закрытый клуб, посторонним вход воспрещён.

- Вот именно, Ксана, посторонним вход воспрещён, куда ты, дурёха, лезешь. Мы люди и должны держаться вместе, нам дано быть только людьми, а это, поверь мне, не так уж и мало.

- Возможно и немало, но не так чтобы очень. Если сравнить с ними - сущая чепуха.

- Не говори глупостей. Быть человеком очень тяжело, даже не каждому человеку по плечу, но и почётно тоже. Да, да, это "звучит гордо", не сравнить с вампиром, который просто-напросто паразит.


- А ты пробовал им быть - вампиром-то? Быть человеком тяжело, но стать вампиром... боюсь это не по зубам никому из нас. Возможно для нас это есть самая великая ноша - стать вурдалаком, перешагнуть через себя, выпрыгнуть вон из своей от века нам отмеренной шкуры. Человеку только и остаётся, что быть человеком - это легко, слишком легко, проще пареной репы. Не такая уж это тяжёлая ноша - быть тем, чем быть тебе суждено по рожденью.

- Легко говоришь, так отчего же у тебя не получилось?

- Может оттого, что мне этого мало.

- А быть предательницей человечества, своего народа, своей страны тебе этого уже достаточно?

- К сожалению, всегда приходится кого-то предавать - или человечество или себя. Я выбрала человечество, предать род и свою страну мне оказалось гораздо проще.

- Значит я пришёл напрасно?

- Да, отец, я уже не вернусь, слишком поздно. У меня другие планы, в которые человечество не вхоже. Прошу только одно - попробуй понять.

- Поздно. Тоже уже слишком поздно, - и Пётр Вениаминович в совершенно расслабленном состоянии, со спокойным видом вынул из кармана куртки неказистый чёрненький пистолет. - Не этому я тебя учил, доченька, нет, не этому.


Пётр Вениаминович стоял какой-то на удивление безучастный. Оружие в его руке и безучастный вид сильно контрастировали. Стоило ли - вот в чём вопрос. Стоило ли вынимать эту маленькую чёрную штукенцию, когда весь твой вид совершенно с ней не гармонирует, не стильно как-то получается, безвкусно. Может и не стоило вовсе, пусть бы лучше лежала в кармане рабочей куртки, такая маленькая, такая удаленькая. А то неровен час возьмёт, да и выстрелит, бабахнет в кого-то, и всё так безвкусно, и всё так негармонично - моветон просто. Но случилось то, что случилось: Пётр Вениаминович стоял безучастный и как ни в чём не бывало


тыкал неказистым пистолетиком в лицо своей дочери. Небольшая кругленькая дырочка заглянула Ксане в самый бурелом кишок, там где прел нежнейший оковалок души. Пустой ствольный взгляд упёрся в девичьи потроха и как будто принюхался. Взгляд был, как шило, и Ксана невольно попятилась, чтобы не дай бог случайно не проколоть какую-то слабенькую кишку: проколешь, потом не запломбируешь. И вдруг, совершенно вопреки происходящему, в пику несгибаемым реалиям мира, однозначным и требующим немедленной реакции, Ксана


почувствовала страшную усталость, года в одночасье обрушились на неё залежами всех мыслимых геологических эпох. Не страх и не трепет захлестнули её сознание, а именно усталость. Ксана, словно пробежала тысячи километров по бездорожью своей незаасфальтированной жизни. Неимоверная тяжесть охватила все её члены, а ведь нужно было ещё довести этот разговор до конца, закруглить как-то начатое, а если придётся, то и схлопотать пулю, хотя никаких сил уже не было, а было одно желание: побыстрее свернуть всё это к чёртовой матери и будь, что будет. Ксана только представила, что сейчас придётся что-то говорить, как-то оправдываться, искать единственно верные слова, как ей тут же сделалось дурно. Ей тут же поплохело, словно она опять


беременная. Нет уж, лучше пулю в морду, чем эта тошнотворная комедия. Как же мне всё надоело, как же всё чудовищно остопиздело. Сколько ещё слов придётся из себя выдавить прежде чем всё это схлопнется раз и навсегда. Молофос, Молофос, где же ты, такая твёрдая и простая, бессмертная ясность? Почему я вновь и вновь вляпываюсь в это гадкое, липкое, человеческое? Неужели мне не дано другой судьбы и другой жизни, кроме жизни одной из людского племени? Какая незавидная участь, какое дерьмо собачье.


Они стояли друг против друга, Ксана и Пётр Вениаминович, погружённые каждый в свою маленькую мыльную ноосферу, а над ними


что-то такое веяло, что-то такое носилось. Всё то же древнее неумолимое хтоническое носилось над ними, всё то же древнее неумолимое хтоническое развевалось над ними и реяло, словно подхваченные ветром помпезные штандарты Третьего Рейха: развевались и реяли, развевались и реяли. Только если раньше, в середине тридцатых двадцатого века, они действительно полоскались на ветру, развевались и реяли в реальности, то сейчас, почти столетие спустя, они развевались и реяли как бы, не в реальности вовсе, а в ощущениях людей, полоскались незримо, но от этого не менее внушительно и монументально. И вдруг под шелест этого незримого астрального мира Ксана поняла наконец, что ей нужно делать,


чтобы оборвать этот разговор бесповоротно, чтобы быстренько всё это завершить, а, если придётся, то и задвинуть навсегда люк собственного существования. Ничего нового она не придумала, но должно сработать: просто, глядя в зияющую скважину пистолетного ствола, сказать отцу всю подноготную правды, всю до последней сальной капельки. Быть может, самую последнюю нутряную правду из всей шелухи возможных постмодернистских правд. Этого должно было хватить. И Ксана, делая над собой неимоверное усилие, переворачивая напитанный кровью и калом пласт собственного естества (куда делась усталость), взглянула в глаза отцу:


- Ты хочешь знать почему? Что ж, я скажу тебе почему. Ты знаешь, что такое хардкор? Нет, я так и думала. "Хардкор" имеет много значений, но в порнографии это значит очень жёсткий и экстремальный секс, даже насилие. Не кривись так, отец, ты хотел знать правду, я тебе открою глаза, только не смей отворачиваться. Всё элементарно: я всех предала, потому что очень люблю ебаться. Вернее сказать, я люблю, когда меня трахают, и люблю, чтобы без шуток, пожёстче и поэкстремальней, с кровью и мясом. Люблю, когда мне делают больно, когда в постели со мной обращаются, как с последней шлюхой. Я тащусь от этого, понимаешь. Обожаю, когда меня дерут в жопу и стают немытыми ногами на лицо. Я больше не в состоянии вернуться к прошлым сюсюканьям, отец, это сильнее всего остального, и Родины, и народа, и семьи. Я только об этом и думаю. Человеческое для меня слишком человеческое, особенно когда дело касается секса. Хочу, чтобы надо мной издевались самым грязным образом. Теперь тебе понятно, кто такая твоя "доця" и чего она хочет. Ёбаная мазохистка твоя доця, ясно. Я предала тебя и страну, и всех, потому что у меня зудит между ног, из-за этого зуда и предала, только и всего. Ещё вопросы есть?


Ксана по-прежнему смотрела в глаза отцу, но уже без вызова, не борзо, не дерзновенно, как секунду назад, а с лёгким отвращением на самую себя, как иногда бывает, когда выльешь перед кем-то свои самые сокровенные помои. Усталость снова накрыла её с головой и накрыла сильнее прежнего. Ксана исполнила свою часть, она сказала, то что должна была сказать, обрубила концы, теперь всё дело за её отцом, мяч на его стороне, вернее - пистолет. Правда ли то, что она сказала, или неправда было уже неважно - дело сделано, теперь предстояло пожинать плоды. Отец стоял с вытянутой далеко вперёд правой рукой и пистолет в ней танцевал всё больше. Они стояли друг против друга и друг на друга смотрели - вконец опустошённая Ксана и до невозможности напряжённый Пётр Вениаминович. Они стояли друг против друга и друг на друга смотрели - вконец опустошённая Ксана и до невозможности напряжённый Пётр Вениаминович. Они стояли друг против друга и...


вдруг с Петром Вениаминовичем начала происходить оригинальная метаморфоза. Что-то странное начало с ним творится. Начал неожиданно сдавать он свои позиции, поддался, поплыл. Повёл себя Пётр Вениаминович, как подтаявшая у костра пластмассовая игрушка. Начал он терять свою форму, дрогнул изнутри, некрасиво деформировался, особенно конечностями: его дрожащая рука с пистолетом тихо потеряла эрекцию, скромненько обмякла, опустилась книзу. Стало ясно как день: не выстрелит Пётр Вениаминович в свою доцю, нет, не выстрелит. Даже после того, что она ему сказала, что на него вывалила, вылила, нет, не выстрелит. Они стояли друг против друга и


друг на друга уже не смотрели, насмотрелись уже - вконец опустошённая Ксана и вконец опустошённый же Пётр Вениаминович. Его крайнее напряжение схлынуло, он стоял, как будто раздавленный, и чёрный пистолетик в его руке казался чем-то лишним и до невозможности безвкусным; ни к селу, ни к городу казался этот пистолетик.

- Если хочешь стрелять - стреляй. Я заслужила: променяла свою Родину на хуй. Мне очень жаль, отец, твоя маленькая дочь оказалась просто мандой, - Ксана говорила голосом тихим, старушечьим, дребезжащим. - Можешь смело меня убить, я не против: одной потаскушкой больше, одной потаскушкой меньше, не важно, только стреляй сейчас, не тяни резину. Я тороплюсь, отец. Мне нужно... нужно идти, очень нужно. Извини.


Ксана передёрнула плечами, поправила лямки рюкзака и вяло, с задумчивой неторопливостью, очень медленно прошла мимо. Очень медленно, с задумчивой неторопливостью, словно испытывая судьбу, Ксана удалялась. Расстояние росло, но росло не так быстро как могло бы, что-то удерживало её, что-то её привязывало. Какие-то незримые силовые линии, прочные, как канаты, привязывали её к этому месту, тянули обратно к отцу - линии не до конца изжитых, не до конца ещё размагниченных кровных уз. Можно сказать, магнитное поле прошлого тянуло Ксану назад, держало в своих объятиях и не давало возможности вырваться прочь из токсичной среды отношений. Но Ксана, выстрелив в кровь последним зарядом воли, сделала над собой усилие и мощно рванула вперёд. Преодолевая сопротивление, она рванула вперёд так, что затрещали икроножные мышцы и казалось, задымилась от усилий горбатая детская спины. Словно в сильнейшую снежную метель, наклонившись туловищем, Ксана мощно рвалась вперёд. Сквозь сантименты, сквозь жалость, сквозь детские воспоминания. Прошлое не отпускало, но она слышала, как позади с лёгким высоким звуком лопаются его силовые линии. Они растягивались, словно резиновые, истончались до нереальной квантовой тонкости и лопались, одна за другой, одна за другой...


ти-и-инь и лопнула: они в воскресном зоопарке, отец держит её на своих плечах перед вольером с расплавленным на солнце львом, одуревшим от собственной безнаказанной лени.


три-и-инь и ещё одна линия лопнула: в воздухе кутерьма закатавших истерику бабочек, они с отцом весело хапают на лету их белые размочаленные лохмотья, а рядом катит свои воды древняя, ужатая камышами Рось.


ещё усилие и новая линия три-и-инькнула: отец несёт её уснувшую из гостей, несёт на руках, как огромный букет цветов, но она-то не уснула, хитрюга, ей просто нравится быть букетом и ароматно почивать в отцовской охапке.


три-инь и новая линия, истончившись до астральной тонкости, оборвалась, как и не было, а за ней следующая, а за той сразу же ещё одна - три-и-инь, три-и-инь, три-и-инь. Ксану уже почти ничего не удерживало, последние связи трещали, как гнилые нити; магнитное поле, считай, было преодолено. Ксана удалялась, зазор между ею и отцом рос с неопровержимой очевидностью.


Пётр же Вениаминович стоял, как вкопанный, он смотрел перед собой и, кажется, ничего не видел. Он тупо провалился внутрь самого себя, словно оступился в колодец, и теперь летел, летел, летел вниз головой в самую страшную гущу своей глубины. Слова дочери столкнули его в эту пропасть, дали крепкого пинка под зад, с размаху въехали ему пендюля и Пётр Вениаминович безропотно канул.


Говорят, что даже днём из глубокого колодца видны звёзды. Ни хрена, брешут. Может колодец Петра Вениаминовича оказался не таким уж глубоким, недостаточно бездонным, а может недостаточно яркие чиркнули над ним звёзды. Может быть, очень может быть, одно из двух, или-или. Вот так живёшь-живёшь, а под конец неожиданно обнаруживаешь, что всё не так как у людей, что и колодец твой слишком мелкий и любимую доченьку воспитать не сумел. И всё-таки нет, и всё-таки одна звезда блеснула,


прорезалась сквозь толщу бронированной тьмы, вызрела и с грохотом прорвалась. Взревела аж небо дёрнулось - очень сильная, резкая, потрясающая - звезда выстрела.


Десяток шагов отделял Ксану от Петра Вениаминовича, когда вдруг грянула звезда. Она эту звезду ждала, напрягая ракушку слуха, втягивая в себя тишину, в которой та должна была прогреметь. И всё же, когда звезда грянула, это оказалось полнейшей неожиданностью, потому что грянуть-то она грянула, но не туда. Не в ту сторону рванула звезда-то. Плечи Ксаны вздрогнули и на какую-то долю секунды она невольно застыла, ни жива ни мертва, но после... опять продолжила путь, как будто и не было звезды вовсе и в этом, наверное, скрывался самый главный элемент неожиданности: звезда проревела, но не для неё, вернее и для неё тоже, но не в её ночном небе - ночное небо оказалось чужим.


Пёрт Вениаминович выстрелил,


рявкнул своим пистолетиком, послал-таки звезду, и Ксана теперь точно знала куда. Даже из её колодца эту звезду, при желании, можно было прекрасно рассмотреть, налюбоваться и ужаснуться. "Только не оглядываться, только не оглядываться, только не оглядываться" - полоумно шептала она, бубнила себе в мозг, монотонно и бешено настаивая на своём. Это было последнее, что связывало её с отцом, а, возможно, и с человечеством вообще - возможность поддаться слабости и оглянуться, оглянуться и ВСЁ увидеть. А зачем? Что она могла там такого увидеть - обыкновенное человеческое кровопролитие - никчемное мимолётное эгоистичное - и что с того, что это был её ОТЕЦ, по сути это ничего не меняло. Только не оглядываться, только не оглядываться. И вдруг на какой-то совсем короткий миг Ксана ослепительно почувствовала: и я тоже - оно, тоже представительница земного рода, дерьма кусок, грёбанный говняный человек.


Река волновалась, Днепр по-своему обыкновению ходил ходуном. Вода глянцевито блестела, была тёмной, холодной, уже осенней. Отплыв подальше от берега Ксана сложила весла в лодку, дальнейшее на совести течения. В этом месте река заметно шевелила своей поверхностью. По глади проплывали одинокие жёлтые листья, словно вырванные из блокнота природы. Ксана опустила руку в воду и почувствовала мощь речного течения. Бледную пятерную её руки с силой омывали холодные струи. "Ревучий" не ревел, но ощутимо напрягал пласты своего водяного мяса. Внизу угадывалась страшная неподвижная глубина. В тяжести этой глубины было что-то отталкивающее, противоестественное. Ксана почувствовала, как ей в душу


заглянуло огромное головоногое. Огромное головоногое, заглянув Ксане в душу, скользнуло в дальнейшую днепровскую муть - днепровскую допетровскую. Ксану передёрнуло от омерзения: ей предстояло совершить нечто воистину противоестественное, нечто из ряда вон, с чем по заряду омерзительного могло поспорить только мифическое головоногое доисторического Днепра. Было ли это преступлением - несомненно, особенно с человеческой точки зрения, которая, несмотря на старания Ксаны, приклеилась к ней, как банный лист. Должно быть, для подобного действа в криминальном кодексе даже предусмотрена соответствующая статься, параграф с гадкими уточняющими подпунктами. Но думать об этом, как о криминальном действе для Ксаны было бы огромным облегчением, потому как для неё это было вовсе не преступление, не криминальный проступок, а


кошмарная, на грани человеческой психики, символическая мистерия. Если это и казалось действом, то действом мистериальным, абсолютно мистическим по своей сути. Накануне Ксана сотню раз повторяла себе, что просто совершает преступление, как уже не раз его совершала, но в глубине души чувствовала, что нет не всё так однозначно, что всё гораздо глубже и гораздо страшнее, что говорить о каком-то преступлении это сознательно понижать уровень совершаемого поступка. Подкоркой Ксана знала, что закон не только человеческий она преступает. О, если бы это было


просто преступление, заурядное криминальное деяние, но нет, этим деянием Ксана вступала в область гораздо более древнего, гораздо более гнусного и бесчеловечного. Ей предстояло общение с бездной более отвратительной чем какой-то навязший в зубах криминальный кодекс. И она, не откладывая в долгий ящик, приступила к общению с ней.


Отплыв достаточно далеко, Ксана сдёрнула с плеч рюкзачок. Поставив его у ног, она одним махом распустила молнию и развернула дермантиновые стенки полости. Внутри находился небольшой, аккуратно сделанный кулёчек - нечто завёрнутое в отрез белой простыни. Ксана бережно, словно речь шла о нитроглицериванной бомбе, извлекла свёрток наружу. Так бережно, так заботливо - может действительно бомба. Она не хотела его развёртывать, у неё даже мысли не было на этот счёт. Чтобы ещё раз взглянуть на содержимое - ни в коем случае. Ксана во что бы то ни стало желала поскорее со всем этим покончить, не вдаваясь в подробности, резко, на одном дыхании завершить адское мероприятие, единым рывком закрыть этот вопрос раз и навсегда. Она намеревалась без промедления бросить свёрток за борт, предать его тяжёлой омерзительной глубине, где муть, мрак и осклизлые толстые брёвна столетних мясоедных сомов. Но только Ксана решилась на последнее движение, как свершилось что-то чего она никак не ожидала:


свёрток в её руке дрогнул, дёрнулся, заелозил, что-то вяло шевельнулось в нём, что-то мягонькое и как будто сонное. И Ксана обомлела,


вся покрылась холодным потом как будто увидела в своей руке вырванное сердце, которое ещё сжималось и разжималось, сжималось и разжималось, обдавая ужасом окружающий мир. Причём, это сердце было её собственным: её собственное сердце сжималось и разжималось у неё в руке - ужас и жесть. Так вот оно что, понятненько: в кулёчке, и сонная, и тёплая, зашевелилась её собственная плоть и кровь - ДИТЯ.


Да, Ксана понесла от Молофоса. За всё время их кровавого сожительства это был уже второй раз, хотя полной уверенности, что именно от Молофоса не было и не могло быть. В первом случае Ксана разродилась, разрядилась мёртвым ребёнком - махоньким прелестным трупиком. Второй случай тоже не стал исключением. Ксана с трудом выдавила из ёмкости своей матки уже розовенького мертвеца. Сомнений не было, она сама держала в руках это влажное дохленькое тельце. Собственно,


иначе и быть не могло: женщины могли залететь, но выносить и родить живого вампирёнка им было не по плечу, по всей видимости, не те плечи были у них, у всех женщин земного шара. Так уж во Вселенной повелось, лошади не лупятся из птичьих яиц, а человеческую самку сколько не кесари, ничего путного, кроме хомо сапиенса, всё равно не выкесаришь, не придумали ещё такого сечения. Было бы странно ждать от простой смертной девы такой пощёчины реальному укладу вещей. Но иногда...


иногда, говорят, и такое случается, впрочем, очень и очень редко, как и полагается настоящему чуду. Что тут скажешь: мир, как оказывается, не без чудес. Те, кто утверждают такое, не уточняют причины подобной аномалии. Может большая любовь тому виной, а может у того какая другая не менее зверская подоплёка, кто знает, но, если ты, вопреки законам природы, сподобилась разрядить свою матку не в холостую, значит на тебе, как минимум, почиет чугунная господня благодать. Попрать вселенские устои, тут явно без благодати не обошлось. Вот в каком чуде была замечена Ксана, вот в каком чуде она была замешана.


Ксана извлекла свёрток в полной уверенности, что ребёнок мёртв, совсем маленькое уже окоченевшее поленце, но свёрточек дёрнулся, заворочался, забубнил - подал несомненные признаки жизни. Не может быть. Она ведь сама завернула тельце в чистый лоскут простыни. Тельце было прокрыто слизью и ко всему безучастным, ошибки быть не могло. И всё же она была - ошибка: кошмарная, всё ставящая с ног на голову, опрокидывающая реальность. Всё к чему так мучительно настраивала себя Ксана, вдруг пошло к чертям собачим. Все тонкие настройки души сбились в единый миг. Мир повернулся к ней своей самой уродливой стороной - потёкшей старушечьей сракой. Ксана отринула Родину, порвала с матерью, спровоцировала самоубийство отца, а теперь ещё и это. За что, почему именно она? В Киеве столько красоток с бешенством матки, любительниц разных экзотических извращений, но именно ей выпала эта "честь" - оказаться живородящий, вдохнуть огонь в мёртвое дитя, выстрелить в мир живёхоньким боевым вампиром. Это уже перебор, она ни хуя не просила этого.


Ксана, разворачивая содержимое свёртка, осторожненько отвернула край материи. Ультрамариновые звёзды глаз ударили ей в самую душу, такие синие, что от них не было спасения. Сквозь амбразуру души они прошибли естество женщины навылет. "Сука, сволочь, пидары, - более не сдерживаясь, грязно по-мужски забушевала Ксана. - Это нечестно. Это нечестно." Ребёнок, радостно плямкая, покоился в её руках. На вид обыкновенный прекрасный ребёнок, здоровенький и румяный, даже какой-то сияющий, ну вылитый Иисусик, каким его изображали мастера Возрождения. Только это был не Исусик, а она - ни хрена не Мария, да и эпоха не располагала к умилению - злобное, психованное время, полное садистов и кровопийц. Не Возрождение, скажем прямо. Даже если бы сегодня родился Иисус, не волхвы бы пришли к нему со своими нетленными дарами, а слетелась бы стая педофилов и извращенцев, чтобы поласовать кровью отпрыска божьего. Как навозные мухи на десерт и слетелись бы. И не восьмилучевая рождественская взошла бы над миром звезда, а


скорее уж - свастика. Странный астрономический объект торчал бы тогда над миром - кривой, угловатый, схематичный, зияющий в лучших традициях примерной фашистской пропаганды. И странное астрономическое явление наблюдало бы тогда человечество, стоило ему только поднять свою всенародную голову - ну ни хрена себе. И не какую-то банальную вспышку сверхновой оно тогда наблюдало бы, нет, а самую настоящую вспышку абсолютного зла и ненависти, которую олицетворяла бы эта взошедшая над миром Вифлеемская Свастика - кривая, торжествующая, распоясавшаяся.


Ксана понимала, что так нельзя, что ребёнок не виноват, что это, пожалуй, будет хуже любого фашизма, даже самого оголтелого, самого отвязного, вернее сказать, что это и есть самый настоящий беспримесный фашизм, апофеоз паднения в чистейшем его виде и всё же...


глядя в синие очи ребёнка, она тихо-тихо и даже как-то торжественно опускала его в воду, сама же, при этом, погружаясь в пучину отчаяния. Она опускала и погружалась одновременно, опускала и всё глубже погружалась. Ксана уже всё знала наперед, что ей после этого не будет жизни, что она себе этого никогда не простит, проклянёт, что она теперь навеки падшая и свободная, что эта мука её изведёт и всё равно опускала, и всё равно погружалась.


Почувствовав мокрое и холодное, ребёнок скривился, очевидно, намереваясь заплакать, но не успел. Синие звёзды глаз ушли в глубину, ещё некоторое время они били из-под воды, подобно лучам двух портативных гаринских гиперболоидов. Из воды пошли мелкие серебристые пузырьки в последний раз выдыхаемого воздуха. Ксана отвернулась, чтобы не угодить под бьющие наружу лазерные лучи детских гиперболоидов. Ребёнок почти не дёргался. Через минуту со всем было покончено, тельце перестало сопротивляться, оно затихло окончательно, и Ксана разжала онемевшие пальцы, чтобы отпустить его дальше, туда где муть и мрак и сопливые столетние брёвна мясоедных днепровских сомов. Мальчик, Ксана почему-то только теперь вспомнила, что это был мальчик, легко выпорхнул из её рук и белой куколкой скользнул во мрак глубины, в днепровскую допетровскую пропасть.