# Дурная наследственность Аё

Лента Ососкова

Наверное, если бы не крокодилья морда и ветвистые оленьи рога, Аё можно было бы назвать вполне симпатичным юношей. Но увы, дурная наследственность! Вызвать Аё несложно. Достаточно завязать шнурки на левом ботинке хитрым двойным узлом, трижды позвать Аё по имени и зайти в последний вагон подъехавшего поезда через последнюю дверь. На следующей станции Аё в тот же вагон и войдёт...
<font color=green>Черновик. Читайте полную версию на litexit.

Ососкова Лента

Дурная наследственность Аё

Origin: http://samlib.ru/o/ososkowa_w_a/ayo.shtml

Создан: 12/10/2018, изменен: 12/10/2018, 21k

Рассказ: Мистика

Наверное, если бы не крокодилья морда и ветвистые оленьи рога, Аё можно было бы назвать вполне симпатичным юношей. Но увы, дурная наследственность! Вызвать Аё несложно. Достаточно завязать шнурки на левом ботинке хитрым двойным узлом, трижды позвать Аё по имени и зайти в последний вагон подъехавшего поезда через последнюю дверь. На следующей станции Аё в тот же вагон и войдёт...

Черновик. Читайте полную версию на litexit.

============================================================

## Дурная наследственность Аё

"...А явившись на твой зов в третий раз, чудовище заберёт твоё лицо - навечно!"

Наверное, если бы не крокодилья морда и ветвистые оленьи рога, Аё можно было бы назвать вполне симпатичным юношей. Но увы, дурная наследственность!

Рога ему достались от прадеда по матушкиной линии - была у того такая неприятная особенность организма, встречающаяся у выходцев одного английского графства; ну а крокодилью морду с выразительными карими глазами Аё унаследовал от своего залётного египетского батюшки.

Впрочем, кровей, намешанных в Аё, хватило бы на целый этнографический атлас.

Если вы часто бываете в метро, вы наверняка его видели, а уж он вас - тем более. И зря вы думаете, что такого красавца невозможно не заметить! Аё не любит, когда на него пялятся, и, понятное дело, знает массу хитростей, как не привлекать к своей выдающейся внешности внимания.

Ну а если же ничего от чужих взглядов не спасает и вообще утро не задалось, Аё просто быстренько похитит чьё-нибудь лицо. Он, всё-таки, обитающий в метрополитене монстр, а не кто-нибудь!

- Лицо украсть - дело нехитрое, - объясняет Аё вызвавшему его Никите. - Особенно если не навсегда, а так, поносить. Ловишь взгляд по-особому, тянешь его на себя и, как клубок за ниточку, всё лицо себе и вытягиваешь. Я, конечно, не моя двоюродная бабка, чтобы прямо человека всего спрясть, но правда ничего сложного. А ты думаешь, почему в метро все сидят, опустив глаза, и ни за какие коврижки взглядом ни с кем не встречаются?

Никите десять, он ясноглаз и рыж, словно ирландец, хоть и коренной москвич. Никита вызвал Аё впервые и теперь слушает, открыв рот, под рёв и стук поезда.

Вызвать Аё несложно. Достаточно завязать шнурки на левом ботинке хитрым двойным узлом, трижды позвать Аё по имени и зайти в последний вагон подъехавшего поезда через последнюю дверь. На следующей станции Аё в тот же вагон и войдёт.

Только, пожалуйста, не зовите Аё в час пик! Представляете, как неудобно ему будет к вам протискиваться?!

- А ты зачем меня вызвал-то? - уточняет у Никиты Аё на всякий случай. - Ты учти, я не джинн и не фея-крёстная. Я простой метрошный монстр... - по виду Никиты ясно, что он Аё не верит. - Эй, так зачем?

Удивительно, но в шумном вагоне Никита его прекрасно слышит. Вот только что ответить?

Сопит, вздыхает, потом честно признаётся:

- Да потому что это круто. Я вообще не верил до того момента, как ты, ну, в вагон вошёл.

Аё вздыхает тоже, озадаченно чешет основание правого рога.

- Вот же дети пошли! Ну и чего тебе теперь от меня надо?

- Н-не знаю... О, а ты можешь из метро выходить?

- Ну разумеется! Смею заметить, ты тоже не круглые сутки дома сидишь.

- Тогда... может, проводишь меня? Ну, до дома от метро...

- По тёмному району?

Никита виновато сопит, как рыжий ёжик. Кажется, это его первая реакция на любой вопрос.

Аё же со свойственной истинным монстрам проницательностью и капелькой доставшегося от прабабки ясновидения констатирует:

- Поздним вечером в пятницу полтора квартала мимо трёх пивных ларьков и одного общежития. Замечательно! Куда смотрят твои родители?!

- Папа в командировке, а мама думает, что я у друга в соседнем доме... И, в общем... Так проводишь?!

- Нет.

- Почему? Тебе-то что, ты же монстр! - с обидой в голосе возмущается Никита.

- Я, конечно, монстр, но мне категорически, подчёркиваю, категорически! запрещено волноваться перед сном! У меня тонкая душевная организация и хрупкая нервная система. И дурная наследственность. Одна моя тётка, двоюродная, и вовсе... Впрочем, не хочу о ней. Так что и не проси, - Аё скрещивает руки на груди и демонстративно отворачивается, чуть не снеся рогами шляпку сидящей рядом с Никитой девушки.

- Тоже мне монстр, - Никита зеркально повторяет его жест, хотя без оленьих рогов это выглядит не столь убедительно. - Монстр, который сам всего боится.

- И что? - не оборачиваясь, отзывается Аё. - Во-первых, не боюсь. Опасаюсь последствий. А во-вторых, люди меня сами должны бояться. А моё отношение - дело десятое.

- И вообще, два из трёх ларьков уже будут закрыты, когда мы приедем.

- И что?

- И общага у нас тихая, там через дом от них - полицейский участок.

- Ну и?

- И автобусы ещё ходят. От остановки идти всего пять минут.

- Вымогатель.

- Ну, я же тебя вызвал, и ты сам спросил, зачем!

- Учти, это первый и последний раз.

- Я больше не буду так поздно один ехать, честное слово!

Глаза у Никиты честные-честные, совсем как когда он стоял с родителями в кабинете у директора после того, как первого сентября в первом классе разбил стекло шкафа в кабинете. Лбом одноклассника.

...- Первый и последний раз, первый и последний, - бормочет Аё всю дорогу до Никитиного дома.

Вернувшись к себе, Аё долго отмокает в горячей ванне, капнув туда чуть-чуть аммиачного раствора "для аромата", мелкими глотками тянет настой ромашки и слушает фортепианные сонаты Моцарта. К процессу отхода ко сну Аё относится крайне серьёзно, особенно в таком состоянии, и всё равно среди ночи просыпается с криком и отчаянной надеждой, что успел проснуться вовремя.

Вскочив, Аё лезет в холодильник, щедро смешивает в стакане газировку, лёд, мяту и лайм, заливает всё это из тёмной бутыли и вот так, с мохито в одной руке и бутылью в другой, отправляется прочь.

Рассвет он встречает на крыше одного из небоскрёбов. Смотрит на краешек солнца, часто моргая - проклятые крокодиловы слёзы! - и загадывает: пусть он всё-таки проснулся вовремя, пусть. Размытые остатки сна - огонь, крики, чувство падения - тают, как лёд в мохито.

...Вечером СМИ захлёбываются сообщениями о трагедии. Аё и рад бы не смотреть на донельзя знакомые кадры с обугленными обломками, но об авиакатастрофе говорят буквально в каждом вагоне каждого поезда.

"Это был первый и последний раз, - бормочет Аё, на нервной почве раньше срока сбросивший рога. - Больше никаких стрессов и всего такого. Займусь йогой. Буду медитировать по утрам и очищать сознание перед сном по древним китайским методикам. Каждый день, каждый божий день..."

И проклинает дурную наследственность.

## ***

- Ты ведь знаешь, что случится, если вызовешь меня в третий раз? - уточняет Аё у Никиты.

Никите четырнадцать. Он худ, нескладен и всё так же огненно-рыж. Под глазом наливается фингал, губа кровит, и Никита её то и дело трогает языком.

- Ага, знаю. Ты навечно заберёшь мою рожу. Но я ж не дурак тебя в третий раз звать!

Мешковатые камуфляжные штаны на три размера больше на Никите удерживает только широкий ремень, но сильнее всего Аё раздражает дурацкая кепка с модным плоским козырьком.

И взгляд исподлобья. Взгляд молодого волчонка.

- И куда смотрят твои родители? - риторически вздыхает Аё.

- Ты мне нянька, что ли? - тут же огрызается Никита и снова облизывает губу. - Никуда они не смотрят. Папа из последней командировки ещё краше приехал. Ну, то есть, официально-то он в отпуск с друзьями ездил, но я ж его знаю. И вообще, ты хоть выслушаешь, зачем я тебя вызвал, а?! - голос у него даёт петуха от напряжения.

Аё вздыхает:

- Слушаю.

- Ты девчонку одну найти можешь?

- Здесь, в метро?

- Ага.

- Могу, - Аё вздыхает ещё раз.

- Ну, так ищи!

Аё молчит. Вызов в Никитином взгляде потихоньку гаснет, и пацан, совсем как четыре года назад, виновато сопит. Уже не волчонок, уже смущённый рыжий ёжик.

- Ну, это... пожалуйста и всё такое, - наконец, выдавливает он. - Мне без неё не жить, ясно?

Аё очень хочет сказать, что это не так, но молчит. Он всё-таки монстр, а не фея-крёстная.

Тем более Никита слишком уж искренен.

- Ну, Аё... Первый и последний раз, ладно? - совсем жалобно просит Никита.

Аё сосредоточенно скребёт ногтем правый рог. Прошлые рога он сбросил два месяца назад, поэтому отросшие им на смену панты уже отчаянно чешутся.

Наконец, Аё сдаётся:

- Идём, - и, взяв Никиту за руку, выходит из вагона прямо сквозь закрытую дверь, на полном ходу.

Отыскать нужного человека Аё несложно, спасибо прадедушке Херну. Пару минут - и вот они с Никитой уже на нужной станции. Девчонка - по-цыгански черноглазая, размалёванная тенями-помадами, как африканский божок, и в юбке такой коротенькой, что даже Аё сглатывает - целеустремлённо бежит по ступенькам перехода.

Аё выпускает руку Никиту, и пацан несётся следом.

Догоняет.

Девчонка сначала что-то ему говорит, потом толкает в грудь, вырывается, когда Никита хватает её за руку... Потом они уже целуются, прямо на ступеньках, не обращая внимания на торопящихся мимо них людей. Кажется, нет в природе той силы, которая оторвала бы этих двоих сейчас друг от друга.

Аё сутулится, суёт руки в карманы и уходит прямо сквозь стену.

Иногда капля ясновидения, доставшаяся от прабабки, кажется Аё самым дурным наследством, даже хуже тех снов.

А Никита был всё-таки слишком искренен.

## ***

В тот день Аё совершил непростительную ошибку. Наведался на стройку нового участка метро и там обнаружил, что рабочие убрали в три узеньких трубы подземную речушку из тех, в которых монстру с крокодильей головой так здорово валяться и булькать, высовывая из воды один только кончик носа.

Пытаясь как-то справиться с разочарованием, Аё попугал парочку рабочих, стянул лицо у старшего инженера, польстившись на чудесные сомьи усы последнего, после чего повторно напугал всё тех же рабочих - уже не рогами и крокодильей мордой, а явлением начальства, - и с грустью констатировал, что начальства современные рабочие боятся больше монстров...

Ничего не помогало. Раздражение пухло в груди, как набухают по весне шишки будущих рогов. И так же тянуло, зудело и болело.

Аё три часа отмокал в Неглинке, пытаясь убедить себя, что она куда лучше безымянной речушки с окраины Москвы - тут и глина пожиже, и ржавчины побольше, и аромат аммиака... Ну да, не батюшкин Нил, конечно, но для одного скромного метрошного монстра - в самый раз!.. Но только понапрасну измаялся.

Не помогла и домашняя генеральная уборка с большой стиркой любимых клетчатых рубашек, последнюю из которых Аё глиной как раз и заляпал. Только хуже стало - рубашка не отстиралась, любимое блюдце Аё случайно разбил, после чего уже специально расколотил и комплектную к ней чашку, а пылесосить бросил ровно на середине коридора.

К вечеру Аё так извёлся, что все обязательные ритуалы вроде чая с ромашкой и сонат Моцарта вылетели у него из головы. Закутался в плед, свернулся клубком, уткнувшись мордой в специальную обнимательную подушку, порыдал немного крокодиловыми слезами (неприятно, но полезно!), и закрыл глаза.

Думал, не заснёт, но отрубился, как миленький, всего разок прокляв всех современных строителей метрополитена ("Чтоб у вас стройка никаких проверок с первого раза не проходила!").

...Проснулся опять с криком и отчаянной надеждой, что успел, не досмотрел сон до конца, а значит - вроде как и не видел.

Вроде как и не сбудется.

На часах около полуночи, обнимательная подушка на полу... а перед глазами всё стоит залитое кровью лицо.

- Нет-нет-нет, - бормочет Аё, вскакивая. Торопливо натягивает джинсы и ещё сырую рубашку, замирает на секунду, потом вешает на шею крепко закупоренный глиняный сосудик на кожаном шнурке - наследство тётки, но не той двоюродной, о которой не любит говорить, а другой, матушкиной сводной сестры.

Сегодня никакого мохито на крыше. Не до него.

- Давай ты просто спишь дома в кровати, а? - просит Аё того, кто ему приснился. - Пожалуйста! И никуда завтра не пойдёшь. И ни за что, ни за что меня не вызовешь!

Но чутьё метрошного монстра не даёт обмануться и ведёт по пустынным в этот час переходам до нужной станции.

Никита здесь - сидит на перилах моста над путями. За два минувших года ещё вытянулся, обзавёлся усами в три волосинки и шрамом под губой. Штаны всё такие же камуфляжные и безразмерные, а вот кепки, раздражавшей Аё в тот раз, больше нет. Вместо неё выбритые виски, колечко в ухе и ещё один шрам, ожоговая каракатица чуть ниже виска.

А третий - на запястье.

Аё очень не хотел бы знать, как Никита их получил, но от прабабкиного ясновидения никуда не деться.

- О, ты всё-таки пришёл, - кивает Никита даже без удивления. - Хотя я как вошёл, так сразу же и выскочил, из соседней двери.

- Это не считается, - поспешно говорит Аё, но уверенности в своих словах не чувствует. - Ты меня не звал, я бы почувствовал.

- Но ведь ты пришёл?

А взгляд у Никиты пьяный и затравленный.

Не должно быть у шестнадцатилетних парней такого взгляда, не должно, не должно...

- Я... - Аё вздыхает и не договаривает. Чутьё истинного монстра умоляет валить отсюда, и поскорее.

Но Аё не может.

Потому что Никита его всё-таки вызвал?

- Зачем? - наконец спрашивает монстр.

- А скажи... Когда ты навсегда лицо отнимаешь... что случается с человеком?

- Ничего хорошего, - сердито бормочет Аё. - Я же всё-таки монстр, а не фея-крёстная.

- А и ладно! - с вызовом в голосе отвечает Никита. - Давай. Хуже уже не будет.

- Ты так уверен? - с тоской спрашивает Аё. В такие моменты он больше всего на свете ненавидит свою природу, доставшуюся в наследство от дикой смеси египетских божков, якутских шаманов, английских призраков, греческих сивилл, балтийских дэйв и ещё один Бог ведает кого.

Монстр.

Чудовище.

Тот, кого можно вызвать несложным обрядом... Дважды - себе на пользу. А на третий раз монстр возьмёт свою плату.

- Ну? - торопит Никита, и Аё видит - парень боится передумать.

- Зачем? - почти беззвучно спрашивает Аё, оттягивая неизбежное.

Но Никита слышит - и рассказывает. Про ту цыганистую девчонку, про сладость и боль бессонных ночей, про неминуемую расплату и внезапные последствия...

- Ви-ика... - стонет он, качнувшись спиной назад, и Аё торопливо ловит его за плечо. Взгляд у Никиты - напрочь потерявшегося ребёнка. - А отец сегодня возвращается, уже вернулся, наверное, и как я ему в глаза посмотрю?! А она не простит того, что я с ней сделал, не простит, Вика, Вика... Мне без неё не жить!

От него пахнет дрянным дешёвым алкоголем и ещё более дешёвыми сигаретами. Он потерян, зол, он боится и цепляется за слова "Мне не жить", как за заклинание, которое решит все его проблемы.

Он всё так же рыж - как пламя. И, кажется, из него-то он и соткан. А кто сказал, что огонь не обжигает сам себя - до боли, до горькой золы?

- Вика, она... Эй, Аё! - спохватывается Никита. - Так что ты ждёшь, а?

- Зачем тебе? - повторяет Аё.

- Чтобы меня не было, - отрывисто и зло бросает Никита.

Аё случайно, рефлекторно ловит его взгляд - но и этого довольно.

- Нет-нет-нет, - бормочет Аё, поспешно моргая, но природа берёт своё.

"Ты всё-таки монстр, Аё, - шепчет она вкрадчиво. - А не фея-крёстная..."

Ниточка за ниточкой тянется чужой взгляд, чужое лицо, чужая жизнь. Огненно-рыжие волосы, шрамы, выбритые виски, заросший пирсинг в брови, отчаянные глаза волчонка.

- Смотри, смотри на меня, это не больно, - врёт Аё, легонько касаясь пальцем лба Никиты, а другой рукой продолжая держать за плечо. - Глупый человеческий мальчишка, который трижды позвал монстра...

Конечно, Аё не его двоюродная бабка, всего человека не спрядёт, но вот уже в руке рыхлый ком нитей - всего и делов, что собрать их в лицо да надеть. На этот раз - ничего вернуть уже нельзя, так что же переживать о случившемся?

Главное - не смотреть на безликого пацана, замершего на перилах. Выпустить его плечо и отвернуться.

"Это всё дурная наследственность, Аё, и никуда от неё не деться".

А потом безликий парень вдруг вслепую сдёргивает его руку со своего плеча. Замирает на мгновенье в шатком равновесии и, качнувшись - падает назад. Аккурат перед показавшимся в туннеле последним поездом.

"Отвернись, - колотится у Аё в основании рогов, как у людей колотилось бы в висках. - Отвернись, не смотри, твоя тонкая душевная организация не должна пострадать... Уйди, исчезни, закрой глаза. А то снова приснится чья-то смерть, и..."

"Всё уже приснилось", - возражает себе Аё.

И, перемахнув через перила, коршуном падает на Никиту, подхватывает его ещё в воздухе - о, потомки египетский божков и английских призраков умеют обращаться со временем и пространством! - и проваливается дальше, сквозь рельсы, сквозь землю, туннели, трубы, всё ниже, ниже, до тех древних пещер, куда ни одному смертному хода нет.

Уложив Никиту - ту безликую оболочку, что от него осталась - на землю, Аё опускается на колени и кладёт свою ладонь ему на лоб... на то место, где должен быть лоб.

Слёзы текут по крокодильей морде, и Аё впервые думает, что ничего они не крокодиловы.

Обычные честные человеческие слёзы. Человеческие...

Аё хватает глиняный сосудик, срывает с шеи - и замирает.

Тёткино наследство, человеческая кровь. Его, Аё, кровь.

Якорь, счастливый амулет, единственное сокровище...

Значит - не будет больше мохито на рассвете и ромашкового чая по вечерам? Не будет сонат Моцарта, клетчатых рубашек и тяжести глиняного сосудика за воротом?

Одни только древние законы, чужие лица и чужой страх. Монстры живут подле людей, но одних от других отделяет незримая грань. И лицо станет личиной, чувства игрой, старые привычки потеряют смысл, а новых и не будет вовсе - к чему монстрам привычки, причуды и слабости?

- Ну и что! - говорит Аё сердито. - Нет уж, "мне не жить" - это не выход, Никит. Люди так не поступают. Поверь, со стороны виднее... Так что будешь жить, будешь, как миленький. И разгребать последствия своих поступков. И говорить с людьми. И... просто жить. С мохито, Моцартом и рубашками... ну, то есть, с чем там захочешь.

Сосудик трескается в руках легко и хрупко, словно первый осенний лёд. Кровь стекает по рукам на Никитино лицо - на то место, где оно должно быть.

Вот и сбылось, Аё. Залитый кровью Никита без лица, отчаяние и столь же отчаянная надежда.

Слёзы, земля и кровь смешиваются в колдовское зелье - непроста же человек был некогда создан из праха...

Аё лепит. Осторожно и вдохновенно, как гениальный скульптор-самоучка. Гладит пальцами, тянет, мнёт, являя из небытия - лицо.

Совсем иное, не Никитино. Ведь и кровь, и слёзы - Аё, на одну восьмую самого обычного якутского пацана с совершенно не якутским, разумеется, именем, ибо имя было дано остальным семи восьмым.

...Когда всё кончено, Аё встаёт и поднимает Никиту на руки. Аё рыж и ясноглаз, словно ирландец.

На секунду он замирает, а потом лёгкими шагами поднимается вверх - сквозь толщу земли, сквозь трубы, туннели и рельсы. Вежливо раскланивается с пожилой горгульей в углу станции, кивает мужчине в обличии совы... или сове в обличии мужчины?

Тот провожает Аё понимающим взглядом:

- Одна восьмая?

Аё перехватывает Никиту поудобнее и облизывает порезанный палец.

На монстрах, конечно, всё быстро заживает, но...

Кровь.

Солёная.

Аё никогда не обращал внимания, что у него тоже, как у людей, солёная кровь.

Но ведь глиняные черепки остались там, под землёй, так откуда же... Или всё-таки родную кровь ни в какой сосуд не заключить, не запереть, а тёткин подарок - всего лишь подарок, напоминание, символ и... подсказка тому, кто ещё не понял, но поймёт однажды?

- Одна восьмая? - переспрашивает Аё, но мужчина (или сова?) уже вылетел сквозь потолок станции.

Тогда Аё вновь замирает на мгновенье - и, приняв решение, поднимается следом и в два счёта оказывается на пороге Никитиной квартиры.

Дверь открывает дочерна загорелый - зимой-то! - седой мужчина, в котором Аё сразу узнаёт Никитины черты лица.

- Чуть-чуть у подъезда разминулись, - улыбается мужчина улыбкой десятилетнего Никиты и вешает на крючок песчаного цвета куртку с незнакомыми шевронами. - Ну, здравствуй, сын. А что... - он не договаривает.

Аё крепче перехватывает Никиту и просто говорит:

- У моего друга проблемы. Мы ведь поможем ему... пап?

Свойственная истинным монстрам проницательность и капелька доставшегося от прабабки ясновидения не подсказывают - уверенно говорят: мужчина понял.

Понял больше, чем может осознать. Почувствовал тем шестым, седьмым, восьмым чувством - тем самым, будящим за считанные минуты до обстрела, заставляющим пригнуться за мгновенье до выстрела, - кто на руках Аё.

- Как его звать-то?

- Никита, - говорит Аё.

И вдруг понимает, что скоро всё станет в порядке. Ясновидение ли это или обычная человеческая надежда?

В конце концов, можно позвать из Литвы бабДэйву. Или тётку из Якутска. Или...

Или даже справиться самому. Вернуть лицо, заставить поговорить с Викой, удержать их обоих от смертельной ошибки, помирить с матерью, научить говорить с отцом...

Можно - всё.

Потому что такова уж природа человеческая - делать непростой выбор и за него бороться. И совершать невозможное.

А у Аё, знаете ли, дурная наследственность.