# Тайные истории Северного Эдзо

Ноунака Фумио

В старину Сахалин (Карафуто) японцы называли Северным Эдзо. Из-за того, что этот заброшенный и загадочный остров находился в самых глубинах владений клана Мацумаэ, где не росли злаки и не могли жить люди, к нему издревле относились как к чужой стране. Именно поэтому среди коренного населения, наряду с сильной эмоциональностью, бытовало множество совершенно непостижимых, странных и тайных историй, а также преданий. Однако литературы по этой теме было крайне мало, и Карафуто прошлого представлялся людям исключительно как таинственный остров. В этих обстоятельствах то, что репортер газеты "Карафуто Нитинити Симбун" господин Фумио Ноунака издал книгу под названием "Тайные истории Северного Эдзо", является бесценным краеведческим трудом, помогающим понять Карафуто. Это редкое и увлекательное чтение, раскрывающее тайную историю колонизации. Прочитав эту книгу, каждый обязательно сможет оценить масштабы тяжелого труда (а может быть и вранья)автора.

Автор: репортер газеты "Карафуто Нитинити Симбун" Фумио Ноунака


Тайные истории Северного Эдзо (Следы айнов Карафуто)

ПЕРЕВОД И ФОТОГРАФИИ: AI GOOGLE

ПОД РЕДАКЦИЕЙ А.Е. ОСТАШЕВА


Предисловие

В старину Карафуто называли Северным Эдзо. Из-за того, что этот заброшенный и загадочный остров находился в самых глубинах владений Мацумаэ, где не росли злаки и не могли жить люди, к нему издревле относились как к чужой стране. Именно поэтому среди коренного населения, наряду с сильной эмоциональностью, бытовало множество совершенно непостижимых, странных и тайных историй, а также преданий. Однако до сегодняшнего дня литературы по этой теме было крайне мало, и Карафуто прошлого представлялся людям исключительно как таинственный остров.

В этих обстоятельствах то, что репортер газеты "Карафуто Нитинити Симбун" господин Фумио Ноунака издал книгу под названием "Тайные истории Северного Эдзо", является бесценным краеведческим трудом, помогающим понять Карафуто. Я нисколько не сомневаюсь, что это редкое и увлекательное чтение, раскрывающее тайную историю колонизации.

В наши дни, когда Карафуто совершенно преобразился благодаря развитию транспортного сообщения после его перехода под управление Японии, обращаться к истории многовековой давности и исследовать тайные предания - это, несомненно, труднейшая из задач. Прочитав эту книгу, каждый обязательно сможет оценить масштабы тяжелого труда автора. Я искренне надеюсь, что это сочинение будет тепло встречено широкой публикой.

Конец декабря 1932 года. Начальник железнодорожного управления Карафуто Тадаясу Осима.

Предисловие

Мой друг Фумио Ноунака показал мне рукопись "Тайных историй Северного Эдзо" и попросил написать предисловие. Вообще-то я не из тех, кто пишет предисловия, но ради любопытства решил полистать её на досуге. Книга оказалась настолько интересной, что я увлекся и, сам того не заметив, прочитал её до конца! И я сразу почувствовал, что на Карафуто, который всегда считался исторически сухим и невыразительным, наконец-то появилась книга подобного рода - долгожданный первопроходец, созданный нашим дорогим господином Ноунакой.

Её содержание начинается с тайных историй об исследовании Карафуто и включает в себя двадцать четыре главы, охватывающие историю освоения Карафуто до установления официального управления. Здесь есть полные захватывающего интереса повествования: четырехсотлетняя история освоения Карафуто, история битвы с пиратами на острове Тюлений (Кайхёто), удивительные рассказы о Сирануси, свидетельства о пребывании святого Нитидзи, продолжение истории профессора Пилсудского и многое другое. Более того, книга предлагает поистине удивительный коктейль из тайн и страстей: вневременная война между айнами и орокками, жестокие истории о беглых русских, тайны тюрем Карафуто, трагическая история любви японской девушки и айнского юноши. Все это предстает как свиток из исторических фактов, легенд и грез, прослеживающий следы борьбы, процветания и гибели нескольких народов - японцев, русских, айнов, орокков - на протяжении сотен лет в заснеженных просторах диких полей.

Как я слышал, автор в течение двух лет досконально изучил все документы, касающиеся Карафуто, обошел самые разные уголки острова для детального исследования исторических фактов. Порой он неделями жил в домах вождей, погрузившись в работу под искренней заботой и особым гостеприимством юных прекрасных пирика-меноко (айнских девушек), что наглядно показывает его глубокую страсть к исследованиям.

Какую главу ни прочти - все это удивительные факты, похожие на сон, изложенные привлекательным, живым, современным и стильным языком, благодаря чему книга читается легко. Она, несомненно, заслуживает внимания не только жителей Карафуто, но и всех, кто интересуется этим островом, независимо от их положения в обществе. Именно поэтому я беру на себя смелость рекомендовать её.

Декабрь 1932 года. В день, когда за окном гора Судзуя покрылась снегом

В своем жилище в Тоёхаре, директор Тоёхарского завода бумажной фабрики "Одзи" Матасабуро Киносита


(Подпись к фотографии): Айны, помогавшие автору. Справа налево: вождь Найто, айн Кимура Тотэкоро, дочь вождя Окоу-san и автор.

Авторское предисловие

Хотя до настоящего времени выходило множество публикаций, посвященных исследованию истории Карафуто, все они носили лишь поверхностный характер. Похоже, что "изнанка" истории до сих пор оставалась неизученной. Если провести аналогию с городом, прежние исследователи ходили только по главным улицам, никогда не заглядывая в переулки и тупики. Но если осматривать город только с главных проспектов, невозможно увидеть его истинный облик. С этой мыслью я поначалу и занялся изучением айнов, но в процессе работы мне пришлось исследовать и связанную с ними историю. Углубляясь в поиски, я выслушал множество историй от самих айнов и незаметно для себя стал ходить по тем самым "переулкам и тупикам" истории. И там я обнаружил скрытые, доселе неизвестные и чрезвычайно интересные вещи. Изучая айнов, я захотел собрать все эти материалы вместе, пока они не забылись, в качестве оборотной стороны истории Карафуто. Около двух лет назад я начал записывать воспоминания старейшин айнов, сверяя их с письменными источниками.

Поскольку мне пришлось иметь дело со старейшинами, которые совершенно не знали письменности, собрать все это воедино было далеко не простой задачей. Во многих случаях у меня возникало подозрение, не легенда ли это, поэтому подобные рассказы я решил отложить для другого случая в качестве преданий, а сюда включил главным образом то, в достоверности чего я был уверен как в реальных фактах. Так как реальные истории легко перепутать с художественным вымыслом, я постарался не переступать эту грань и по возможности избегал приукрашивания текста. Из-за этого слог местами может показаться шероховатым, но прошу отнестись к этому с пониманием. Труд все еще остается несовершенным, поэтому я намерен продолжить исследования, вносить дополнения и переработать рукопись при следующей возможности. Ради занимательности изложения я не стал придерживаться строгого хронологического порядка при редактировании. Кроме того, "Сахалинское путешествие" Чехова в настоящее время уже стало библиографической редкостью, и поскольку я посчитал его ценнейшим документом, я специально добавил его сюда. Ранее это описание путешествия уже публиковалось на страницах газеты "Карафуто Нитинити Симбун", но здесь оно представлено в еще более подробном виде.

В заключение, в связи с выходом этой книги в свет, я выражаю глубокую благодарность моему уважаемому старшему коллеге, начальнику железнодорожного управления Осима Тадаясу, и инженеру Киносите, директору Тоёхарского завода компании "Одзи", за предоставленные предисловия. Также благодарю айнских вождей Найто Сокити, Кимуру Тотэкоро, исследователей айнской культуры Хисинуму Уити, Кобаяси Кинзо и Мацуду Сэйсаку за их многообразные наставления и руководство. Выражаю признательность господину Кэнъитиро Симадзу за каллиграфию названия книги и господину Тору Катасэ за оформление обложки.

20 января 1933 года. Взирая на сосульки под карнизом В здании редакции "Карафуто Нитинити Симбун". Фумио Ноунака.


Верхний заголовок:

"Её старший брат - бывший президент Польши, а ныне министр сухопутных войск этой страны" (Речь идет о Юзефе Пилсудском).

Главный заголовок главы:

Слепая старая меноко плачет (Меноко - женщина на айнском языке)

Подзаголовок:

"Она и сейчас в айнском поселке Сирахама ждет возвращения своего умершего мужа" (Её мужем был этнограф Бронислав Пилсудский).


Слепая меноко, прижимающая к себе внука.


Остров-ад, остров Сахалин

Прежде чем поведать эту историю, необходимо вкратце описать положение дел на Карафуто (Сахалине) в период, когда он находился под властью России.

Земля Карафуто, за которую проливали кровь многие наши предшественники, в 8-й год эпохи Мэйдзи (1875 г.) по договору об обмене Сахалина на Курильские острова окончательно перешла во владение Российской империи. Российское правительство посчитало, что освоение Сахалина невозможно без использования труда заключенных, и в 14-й год эпохи Мэйдзи (1881 г.) учредило каторжную тюрьму в Корсакове (ныне поселок Кусунтан / Куноки-мати), куда стали один за другим этапировать осужденных за тяжкие преступления.

Однако попытка освоить Карафуто силами каторжан потерпела полный крах. Даже выходя на свободу, бывшие заключенные почти не занимались честным крестьянским трудом; они проводили дни и ночи в пьянстве, азартных играх, докатываясь до грабежей и убийств, из-за чего Сахалин в буквальном смысле превратился в остров-ад, в остров каторжников. В этот момент российские власти впервые осознали провал колонизации силами заключенных, однако исправить ситуацию уже казалось невозможным. Главным и сложнейшим вопросом оставалось одно: как наставить этих людей на путь истинный и перевоспитать их?

После долгих размышлений правительство решило, что этих свирепых преступников нужно в первую очередь обучать и воспитывать. В качестве главного кандидата на роль просветителя был выдвинут поляк, ученый-физик и известный антрополог, профессор Московского университета господин Пилсудский (айны называли его Будзусуки). Исполняя волю правительства, весной 1896 года (29-й год эпохи Мэйдзи) профессор переправился на Сахалин на борту добровольческого судна, перевозившего партию каторжан.

Впоследствии профессор женился на айнской меноко (на айнском языке - "женщина"), прожил с ней в совместном браке несколько лет, и у них даже родились дети. Однако с началом Русско-японской войны, чтобы присоединиться к движению за независимость своей родины Польши, возглавляемому его родным старшим братом господином Пилсудским, он в одиночку вернулся на родину. Оставленная им супруга долгое время считалась пропавшей без вести, но совершенно случайно её обнаружили живой в одном из глухих айнских кочевий Карафуто - теперь уже ослепшую старую женщину.

Рассказ, приведенный ниже, был составлен на основе воедино собранных слов этой меноко. Автор почтет за величайшую радость, если благодаря этой главе старший брат её мужа - бывший президент Польши и нынешний министр сухопутных войск этой страны господин Пилсудский - узнает, что его невестка-меноко всё ещё жива и здорова.

Корабль с заключенными прибывает в порт Корсаков

Весна в северных краях наступает поздно. Хотя шёл уже апрель, всю акваторию залива Анива сковывал толстый слой дрейфующего льда, и пронизывающий холодный ветер обжигал щеки. Обогнув мыс Крильон (Ноторо), военный корабль с множеством каторжников на борту держал курс на Корсаков (порт Кусунтан). Судно время от времени натыкалось на плавучие льдины, издавая жуткий, скрежещущий треск. Заключенные с наполовину обритыми головами и к тому же с кандалами на правых руках суетливо собирали свои пожитки в трюме. Их лица и без того выглядели зловеще, а наполовину выбритые головы придавали их облику еще более свирепый и опасный вид. Они копошились в темноте трюма, напоминая выводок пятнистых псов.

- Эй вы, скоро Корсаков! Хватит копаться, живее готовьтесь к высадке! - надзиратель изо всех сил ударил по лицу одного пожилого каторжника. Старик бессильно повалился на дощатый пол. Остальные заключенные даже не обратили внимания на несчастного старого товарища.

- Ах ты, старый одр, что ты там копаешься? Вот и получил по зубам. Ссылаешься на плохое здоровье? Слышать не желаю, тьфу!

Надзиратель с растрепанной рыжей бородой и лицом ещё более свирепым, чем у самих каторжников, тяжелыми шагами подошел к старику. Взмахнув плетью, он принялся без разбора избивать его, а затем со всей силы пнул сапогом в область поясницы. Старик сжался в комок и покатился по полу. Надзиратель громко и издевательски расхохотался.


(Подпись к фотографии): Высадка русских каторжников в Корсакове (30-й год эпохи Мэйдзи).

Среди этих грубых и жестоких тюремщиков находился один господин средних лет, которого все уважительно звали "профессор". Надзиратели, завидев этого джентльмена, старались держаться от него подальше, словно испытывая перед ним страх. Господин подошел к старому заключенному, который не мог даже подняться на ноги, позаботился о нём и вытащил из кармана лекарство. На глазах старика выступили слезы благодарности, и он тихо заплакал.

Кем же был этот благородный господин? Это был профессор Московского университета, поляк господин Будзусуки, направленный в то время российским правительством на Сахалин для воспитания и просвещения освобождающихся каторжников. Профессор стоял на палубе и пристально разглядывал в бинокль приближающийся Корсаков. Перед взором профессора предстал остров Сахалин (русское название Карафуто в те годы), покрытый дремучими, девственными лесами и редкими домами ссыльнопоселенцев.

"Я останусь на этом острове вместе с каторжниками до конца дней, таков мой долг и миссия, возложенная на меня", - незаметно для него самого лицо профессора приняло выражение суровой и трагической решимости.

Вскоре военный корабль вошел в Корсаковский порт. Двести заключенных по команде "Выходи!" были высажены на берег Корсакова. Там их уже поджидали свирепые русские стражники с пистолетами в руках. Каторжники один за другим прошли строгий личный досмотр и были отправлены в Корсаковскую тюрьму. Профессор отказался садиться в повозку, присланную за ним начальником тюрьмы, и молча вошел в тюремные ворота. Около полугода после этого профессор жил бок о бок с многочисленными заключенными прямо в тюрьме, исполняя обязанности их наставника.

Просветительская работа господина Будзусуки среди каторжан

В то время в различных частях Карафуто бывшие каторжники уже основывали поселения и вели самостоятельную жизнь. Чтобы заняться их просвещением, в конце сентября профессор покинул Корсаков и отправился в путешествие по переселенческим деревням.

Небо было затянуто хмурыми тучами, казалось, вот-вот пойдет дождь. Собрав вещи, профессор оставил Корсаков и направился в сторону Владимировки (Соэхама). По пути, встречая дома русских переселенцев, он заходил к ним и обращался со словами искреннего утешения и поддержки. Однако большинство из них совершенно не желало честно заниматься освоением земель; они забивали и съедали даже тех коров и лошадей, которых правительство выделяло им в ссуду для ведения хозяйства. Когда же еда заканчивалась, они совершали налеты на чужие жилища и грабили продовольствие.

Проехав через Мицулёвку (Накадзато), профессор прибыл во Владимировку (нынешний старый город Южно-Сахалинска). Здесь он решил остаться на некоторое время и пожить вместе с поселенцами. Во Владимировке насчитывалось около пятидесяти изб ссыльнокаторжных.

Как-то ночью в соседнем с профессором доме четверо или пятеро русских уселись в круг и урегулировали азартную игру. В конце концов из-за дележа денег между ними вспыхнула яростная драка. Один несчастный старик получил удар ножом в живот и рухнул, истекая кровью. Остальные русские бесцеремонно оттащили его труп в угол земляного пола и, как ни в чем не бывало, снова принялись за игру. Профессор, став очевидцем этой ужасающей сцены, лишь еще сильнее укрепился в своей решимости посвятить себя просвещению каторжан.

Так господин Будзусуки обошел и осмотрел самые глухие уголки всех каторжных поселений на острове. Был случай, когда он попал в руки к свирепым разбойникам: его раздели донага и едва не убили, бросив в реку, подернутую тонким слоем льда. Вскоре зима миновала, и наступила весна. Для господина Пилсудского этот год выдался невероятно тяжелым, и страдания его были неописуемы.

Любовь профессора и меноко

Исходив весь остров, в начале мая профессор наконец прибыл в крупное айнское стойбище Оохама (Найро). В то время в Оохаме проживал старейшина Кимура Бафунке, который считался главным вождем всех сахалинских айнов. Его авторитет и приказы признавались айнами по всему острову. Благодаря гостеприимству и благосклонности вождя Бафунке, профессор остался здесь на постой. Именно отсюда начался его первый шаг в глубоком исследовании айнского народа.

У вождя была красавица-дочь. Ее звали Синкинтёу (Синки). Ей едва исполнилось восемнадцать лет, но она выглядела взрослее своих сверстниц. Отец Бафунке души в ней не чаял и ласково звал её "Синки, Синки". Синки была невероятно красива и умна, так что другие девушки-меноко из поселка не могли с ней сравниться. Местные юноши называли её пирика-меноко (прекрасная девушка), и она всегда была главной темой их восторженных разговоров.

Окруженная таким вниманием, Синки, тем не менее, всегда оставалась скромной, серьезно и усердно трудилась. Более того, она стала во всем помогать профессору и заботиться о его быте.

"Похоже, я начинаю по-настоящему любить Синки", - в груди профессора вспыхнуло глубокое нежное чувство к юной айнской девушке.

- Неужели Москва такая красивая? Я бы тоже очень хотела побывать там хоть раз...

Она всегда ласково прижималась к господину Пилсудскому, и рассказы о далекой, еще неведомой ей России были для неё единственной и самой большой радостью. Профессор же, в свою очередь, расспрашивал Синки об айнских словах и составлял словарь - это и было его главной работой. Прежде Синки считала, что все русские - это жестокие и злые люди, которые только и делают, что обижают айнов, но теперь она впервые открыла для себя совершенно иного, бесконечно доброго человека. Сама того не замечая, она всем сердцем привязалась к образу господина Пилсудского. Поначалу это чувство казалось едва уловимым, чтобы назвать его любовью, но чем больше она думала о нем как о человеке невероятно умном и великом, тем сильнее становилась её нежность. Отношения между ними крепли с каждым днем и вскоре переросли в глубокую, осознанную любовь.

В ту ночь звезды сияли на небесах, словно на чистейшем черном хрустале. На пустынном берегу моря, шурша мелкой галькой под ногами, стояли двое и шептали друг другу слова любви.

- Даже если мы поженимся, вы наверняка со временем разлюбите такую простую меноко, как я. Думая о том, какое горе меня тогда ждет, я чувствую, что, возможно, для меня было бы большим счастьем вовсе не выходить замуж... - Синки печально опустила голову.

- У меня в России нет ни жены, ни детей, и никто не ждет меня на родине! Моя жизнь была одинокой и безрадостной, и именно ты спасла меня от этого одиночества. Как же я могу оставить тебя, мою любимую и дорогую? - с горячей решимостью ответил профессор и крепко сжал руку Синки.

Какая же она милая и чистая меноко. Я не могу предать эту девушку, которая так добра ко мне. Я обязательно женюсь на ней! - этот искренний крик души шел из самого сердца. Это не была мимолетная любовная интрижка ради утешения в далеком путешествии. Он глубоко понимал, что подлинное исследование коренного народа возможно только тогда, когда ученый полностью разделяет с ним жизнь.

Просвещение каторжников - это мой долг перед правительством, но, возможно, моя истинная миссия заключается также и в том, чтобы дать знания этим угасающим айнам и поднять их жизнь на новый уровень", - при этой мысли Синки показалась ему еще более трогательной и беззащитной. Объятия профессора, крепко сжимавшие девушку, наполнились невиданной прежде силой.

В маленьком селении весть об их отношениях распространилась мгновенно. Осознание того, что первейшая красавица-меноко досталась чужеземцу, заставило местных айнских юношей затаить обиду на профессора. Однако, поскольку среди коренного населения он пользовался славой "доброго роская" (русского), никто не осмеливался высказать свой ропот вслух. Отец девушки, вождь Бафунке, возвращаясь с медвежьей охоты, не раз видел их вместе весело беседующими. В такие моменты старейшина делал вид, что ничего не замечает, хотя на его лице невольно проступала тень радости.

- Моя любимая дочь, к тому же дочь великого вождя, как же мы можем отдать её в жены чужеземцу? - мать Синки поначалу выступала против брака с иностранцем, но, видя искренние чувства своей трогательной дочери, не смогла долго сопротивляться.

В конце сентября, когда осень уже полностью вступила в свои права, в присутствии всех жителей стойбища была сыграна на редкость пышная и торжественная свадьба. Жениху, господину Пилсудскому, было тридцать лет, а Синки - восемнадцать.

Примерно в то же время в соседнем с Оохамой селении Сакаэхама (Стародубское) стали собираться русские, отбывшие каторжный срок в Корсаковской тюрьме, и основывать свои переселенческие поселки. Однако они по-прежнему не желали честно трудиться на земле, а открыто проводили дни в пьянстве, азартных играх, грабежах и убийствах, постоянно устраивая кровавые разборки. Профессор твердо решил, что для умиротворения этих русских и искоренения их свирепости жизненно необходимо обучение их детей. Он сумел добиться от начальника Корсаковской каторги выделения суммы более двух тысяч иен, построил в селении прекрасную школу и сам возглавил её, взяв на себя обязанности директора и учителя. Разумеется, Синки стала правой рукой мужа, во всем помогая ему и обеспечивая надежный тыл.

Благодаря наставлениям мужа, Синки в то время развивала свой ум с поразительной быстротой. В отсутствие профессора она сама заменяла его, обучая как русских переселенцев, так и айнов. Вскоре она уже могла свободно преподавать базовую арифметику и даже русский язык. Под благотворным влиянием супругов Пилсудских русские каторжане постепенно менялись к лучшему, и в деревне Сакаэхама, по крайней мере, прекратились случаи притеснения и угнетения айнов. Школа изначально создавалась для обучения детей русских переселенцев, однако среди учеников было и множество айнских ребят. Более того, за парты садились не только дети, но и взрослые айны, разменявшие четвертый десяток. Синки чувствовала невыразимую радость, видя, как хотя бы один человек из её родного племени делает шаг к просвещению.

"Даже мой отец Бафунке, вождь всех сахалинских айнов, не умеет толком считать вещи. Я должна в первую очередь научить моих соплеменников-утари счету", - думала Синки, остро ощущая необходимость вытащить свой народ из невежества. С этого момента она начала убеждать отца и сама учить айнов арифметике. Ей было невыносимо больно смотреть на привычный образ жизни соплеменников, которые, едва добыв рыбу или медвежье мясо, пропивали всё и проводили дни в праздном сне. Жизнь айнов должна быть изменена к лучшему. "Наши меноко слишком сильно подчинены мужчинам, они должны стать гораздо свободнее!" - мужественно взывала она к спящему сознанию своего народа...

Конечно, многовековые традиции и уклад жизни айнов невозможно было изменить в один миг. Тем не менее, молодые люди из стойбища Оохама благодаря её усилиям смогли в общих чертах освоить грамоту и русский язык. С тех пор, продавая рыбу русским купцам, айны больше никогда не позволяли себя обманывать.

К тому времени у господина Пилсудского и Синки уже подрастали двое детей: четырехлетняя девочка и годовалый мальчик.

- Когда дети подрастут и научатся хорошо ходить, я обязательно отвезу вас всех к себе на родину, чтобы показать своей семье! - профессор нежно прижимал к себе малышей и весело улыбался. Глядя на его радостное лицо, Синки тоже заливалась счастливым смехом. Эта семейная жизнь, напоминавшая настоящий рай, вызывала добрую зависть у всех жителей селения.

Проклятие и ужасы войны

Так в мгновение ока пролетели три года, и наступил октябрь 1904 года (37-й год эпохи Мэйдзи). Остров Сахалин, где до сих пор сохранялось хотя бы видимое спокойствие, внезапно погрузился в тяжелую, гнетущую атмосферу. Началась Русско-японская война.

Из Корсаковского гарнизона регулярно прибывали военные отряды, которые обходили русские деревни и спешно набирали ополченцев. В это же время господин Пилсудский стал тайно получать шифрованные телеграммы со своей родины от старшего брата. Читая эти депеши, профессор понимал, что дела России на фронте идут крайне плохо. Вскоре пришла телеграмма: "Порт-Артур накануне падения". Однако русское военное командование на острове продолжало заявлять о непрерывных победах и полном разгроме японских войск, насильно забирая в армию каждого трудоспособного мужчину. Снабжение продовольствием, доставлявшееся прежде из России, полностью прекратилось, и с прилавков магазинов исчезли даже самые элементарные продукты питания. Видя это плачевное положение, профессор окончательно убедился в неизбежном поражении России. И всякий раз, читая шифровки от брата, на лице профессора отражалась странная смесь ликования и глубокой, щемящей тоски.

Его старший брат Пилсудский был отважным борцом и революционером, горевшим пламенной любовью к отечеству. Он рассчитывал, что в случае поражения России нельзя упускать этот исторический шанс, и планировал поднять восстание, чтобы вновь вернуть Польше независимость. Из Польши профессору одна за другой летели шифровки, полные горячего призыва: "Ради наших угнетенных соотечественников, ради нашей родины - вступай в борьбу!"

Война между двумя державами становилась всё более ожесточенной. Падение Порт-Артура, считавшегося неприступной крепостью, стало лишь вопросом времени, и даже внутри самой России поползли слухи о неминуемом поражении. Слыша эти известия, старший брат Пилсудский в далекой Европе тайно и удовлетворенно улыбался.

Профессор понял, что пришло время, когда он больше не имеет права колебаться. Однако при мысли о горячо любимой жене и двоих обожаемых детях его решимость таяла.

Его супруга Синки в последнее время замечала необычное, странное поведение мужа и терялась в догадках. Непрерывно доставляемые секретные телеграммы явно указывали на то, что происходит нечто чрезвычайно важное, но её сердце сжималось от такого страха, что она не находила в себе сил расспросить его. Прежде перед каждым ужином профессор обязательно возносил молитву Богу, после чего брал детей на руки и весело смеялся; но с тех пор, как пришла та зловещая телеграмма, он каждую ночь погружался в тяжелые думы и больше ни разу не улыбнулся.

- Ваша страна ведь побеждает в этой войне? Я уверена, что она ни за что не проиграет. Сегодня солдаты из Корсакова снова говорили о победе... - Синки пыталась поддержать мужа, хотя в глубине души сама уже смутно подозревала, что Россия терпит поражение. Думая, что муж страдает из-за неудач своей страны, она говорила эти неискренние слова лишь ради того, чтобы хоть немного подбодрить его.

В ответ на её слова господин Пилсудский лишь молча качал головой и не произносил ни слова.

Местные айны, видя русских переселенцев, жестоко страдавших от нехватки продовольствия, тоже начали понимать, что "роскаи" терпят поражение. И хотя сами айны, веками терпевшие притеснения, не принимали прямого участия в войне, они искренне желали поражения России.

Для профессора настал момент, когда необходимо было принять окончательное решение - в его руки попало известие о полной сдаче Порт-Артура. Он долго и неподвижно смотрел на бланк телеграммы; затем его руки задрожали, губы плотно сжались, и по всему его виду было понятно, что выбор сделан.

"Да, я не должен умирать за интересы России. На мне лежит священный долг и ответственность - бороться за возрождение моей родной Польши!" - в его сердце с новой силой вспыхнула любовь к родине. И он впервые отправил старшему брату Пилсудскому ответную телеграмму: "Выезжаю немедленно".

Разрушенная любовь, горькое расставание

В ту ночь на улице валил густой, тяжелый снег. Профессор без утайки открыл всю правду тестю, вождю Бафунке, и стал умолять его разрешить забрать жену и детей с собой в Европу. Однако Бафунке ответил наотрез: "Если я отпущу дочь в чужую, неведомую страну, я больше не смогу смотреть в глаза своим соплеменникам", - и ни за что не соглашался. Синки тоже со слезами на глазах умоляла отца, но непреклонный вождь отверг её просьбы коротким и резким отказом. Профессор, утешая безутешно рыдающую супругу, твердо пообещал ей:

- Я обязательно вернусь за вами! Ты только береги себя и детей, не болейте и живите счастливо...

Настал день отъезда. И хотя муж утешал её обещанием вернуться, для Синки этот день стал днем невыносимого, черного горя. Множество айнов и русских переселенцев, пришедших проводить своего просветителя, со слезами прощались с ним. Вскоре профессор, укутанный в теплую меховую одежду, сел на нарты, запряженные десятком собак. Его жена Синки, прижимая к груди крошечного грудного младенца, стояла посреди заснеженного поля, из последних сил сдерживая разрывавшую сердце скорбь. Нарты тронулись. Словно предчувствуя недоброе, профессор оглянулся назад с тяжелым чувством, что это прощание станет их последней разлукой в жизни.

Синки, которая до этого момента стояла молча, опустив голову и глотая слезы, вдруг потеряла над собой контроль. Словно обезумев от горя, она с громким плачем и криками бросилась бежать по глубокому снегу вслед за уходящими нартами. Однако мчащаяся собачья упряжка и не думала останавливаться. Профессор высоко поднимал руку, снова и снова оборачиваясь назад и прощаясь с любимой. Обессилев, Синки упала лицом прямо в снег и зарыдала во весь голос на всю бескрайнюю снежную равнину. На глазах у наблюдавшего за этим вождя Бафунке тоже выступили горячие слезы...

Нарты, пробиваясь сквозь яростную метель, стремительно уходили вдаль, держа курс на Александровск-Сахалинский.

Прошли годы. Вернувшись на родину, профессор вместе со своим старшим братом Пилсудским посвятил себя революционному движению. Преодолевая многочисленные опасности и ведя подпольную деятельность, они упорно стремились к независимости своей отчизны - Польши.

Вскоре разразилась Первая мировая война, и в России вспыхнула революция. Воспользовавшись этим историческим моментом, Польша обрела полную независимость. Старший брат Пилсудский впоследствии был избран главой государства (начальником государства/президентом), и братья наконец достигли своей многолетней цели, принеся свободу двадцатимиллионному польскому народу.

Старая меноко плачет

Покинув Карафуто, господин Пилсудский проводил дни в непрерывных и напряженных трудах. Нельзя сказать, что он забыл о своей жене Синки и любимых детях, но, так и не сумев исполнить данное обещание, он несчастливо и безвременно скончался в Париже (покончил с собой, утонув в Сене). Позже старший брат Пилсудский, смутно знавший о том, что во время службы на Карафуто его младший брат женился на айнской меноко, предпринял попытку разыскать Синки и её детей. Пять лет назад через господина Патека, бывшего посла в Японии, а ныне пребывавшего в Москве, он направил на остров секретаря посольства для выяснения их местонахождения. Однако тот вернулся ни с чем, так и не узнав, живы они или мертвы. Власти Карафуто, к которым тогда обратились за помощью в расследовании, ответили, что это дела времен прежнего русского правления, и поскольку никто толком не знал, кем был господин Пилсудский и чем он занимался, дали официальный ответ, что таких людей на острове нет.

Сейчас Синки полностью ослепла. Она одиноко живет в айнском стойбище Сирахама на восточном побережье Карафуто, и над её убогим жилищем струится тонкий дым. С тех пор как профессор уехал, она каждый день смотрела на север, устав ждать того дня, когда муж вернется за ней, и проводила жизнь в слезах. От этих бесконечных горьких слез её глаза воспалились и полностью вытекли, оставив её слепой.

Так рассказывает сама меноко. Прежняя красавица Синки теперь превратилась в 52-летнюю старуху, а у её двоих детей уже подрастают собственные внуки. Прежде очень умная, Синки после потери зрения стала еще сильнее страдать от тоски по мужу, так что порой едва не сходила с ума. И все же она утешает себя мыслью: "Мой муж обязательно вернется". Сделав эту надежду единственной опорой в своей безрадостной и темной жизни, она, несмотря на недуги, продолжает безмолвно и упорно трудиться.

Уезжая, профессор строго наказал ей: "Никому и никогда не рассказывай обо мне". Синки свято хранит этот завет и по сей день неохотно говорит на эту тему. Почти все айны, знавшие её в юности, уже умерли, и эта слепая старуха теперь не получает никакой благодарности от соплеменников, оставаясь всеми забытой и заброшенной.

Послесловие автора

Во время моих неоднократных посещений айнского стойбища Сирахама я случайно услышал эту историю от одного старейшины и сразу же отправился к дому Синки. Сначала она наотрез отказывалась говорить, но я, щадя чувства слепой Синки, мягко расспрашивал её, сказав: "Я хочу передать весточку вашему мужу-роскаю (русскому)". И тогда старая женщина, перебирая обрывки памяти, заговорила на смеси айнского и японского языков. Но когда рассказ дошел до счастливых мгновений их любви с господином Пилсудским, она неожиданно разрыдалась и упала лицом на пол. Автор, глядя на эту одинокую, согнувшуюся в плаче старую меноко, не смог сдержать подступивших к глазам горячих слез.

Я так и не нашел в себе сил сказать старухе: "Твой муж уже мертв". И по сей день, вслушиваясь в завывания зимней метели и вспоминая своего любимого супруга, слепая старая меноко Синки продолжает тихо плакать.


Памятник освоению Карафуто в Сирануси

Заслуги айнского вождя Окэры

Необычайная покорность айнов


(Подпись к фотографии): Окрестности побережья Сирануси на южной оконечности Карафуто, близ мыса Крильон (Ноторо).

В тридцати кэнах (около 55 метров) к северу от межевого знака рыболовного промысла Сирануси No1 в прежние времена располагалась Сиранусиская ставка (фактория) клана Мацумаэ, служившая административным центром управления Карафуто. Перед местом, где, по всей видимости, находился фасад этой ставки, на возвышении установлена двойная гранитная надгробная плита толщиной 1 чи (около 45 см) и шириной около 3 чи (около 90 см). Судя по великолепной полировке этого надгробия и масштабам его основания, изначально оно состояло как минимум из десяти ярусов. Однако, к большому сожалению, самого памятника сегодня там уже нет. Считается, что примерно до 20-го года эпохи Мэйдзи (1887 г.) этот монумент еще стоял, но в последующие годы был кем-то унесен. Мало кто знает, кем и почему был воздвигнут этот памятник на этой земле, поскольку никаких официальных записей об этом не сохранилось.

Изначально Сирануси занимал исключительно выгодное географическое положение для захода японских судов ("ямато-бунэ") и служил узловым пунктом сообщения на западном побережье залива, из-за чего в эпоху клана Мацумаэ здесь и была учреждена ставка. В те времена ставка совмещала в себе функции административного, военного и транспортного узла. Это было внушительное здание с фасадом шириной в 30 кэнов (около 55 м) и глубиной в 9 кэнов (около 16 м), а центральный коридор был настолько просторным, что по нему можно было проходить, держа копье вертикально. Имелось три парадных входа, и чиновники ставки поднимались и спускались через разные двери в зависимости от своего ранга. Рядом со ставкой также располагались три типа великолепных жилых построек. В те времена Сирануси занимал такое же центральное положение, какое сегодня занимает Тоёхара (Южно-Сахалинск), а конторы откупщиков ("унёдзё") в Кусюнкотане (Корсаков) или Мауке (Холмск) были подобием нынешних филиалов окружных управлений.

Человеком, установившим этот памятник, был глава купеческих домов Датэ и Намихара из Хоккайдо, которые в то время расширяли свой рыболовный промысел по всему Карафуто. Монумент был изготовлен из провинциального бидзэнского гранита по приказу правителя Мацумаэ. Однако этот памятник не был ни монументом в честь умиротворения земель, ни мемориалом, воздвигнутым в честь заслуг первопроходцев Карафуто. На самом деле это был памятник карафутскому айну, которого звали Окэра. Почему же два купеческих дома, обладавших в то время колоссальным влиянием на Хоккайдо и Карафуто, воздвигли столь величественный памятник обычному айну? В этом скрывается глубокая историческая драма.

Если вернуться назад более чем на триста лет, Карафуто фактически являлся территорией маньчжурского правительства (династии Цин). Однако, говоря о правах на эту территорию, доктор Сиратори отмечает: "Маньчжурское правительство завладело Карафуто вовсе не из каких-то политических или стратегических соображений. Просто торговые карабаны с берегов Амура, преследуя соболей и стремясь к выгоде от торговли соболиными шкурами, постепенно проникли на Карафуто, который в итоге и стал их территорией". И действительно, существует множество моментов, подтверждающих, что всё происходило именно так. В те времена на Карафуто заходили исключительно эти торговые карабаны, которые вели активную меновую торговлю с айнами. С другой стороны, рыболовный промысел находился в зачаточном состоянии, и никакой системной деятельности в этой сфере практически не велось.

Однако нельзя сказать, что в то время вся торговля находилась в руках одних лишь маньчжурских караванов. Так называемые японские суда ("ямато-бунэ") в летний период также приплывали для торговли в окрестности Хонто (Невельск) и вели меновый обмен. Поэтому каждый год в июле айны как с восточного, так и с западного побережья собирались в Иританнаи (ныне Хонто) и вели бурную торговлю. В те времена айнскими племенами Карафуто управляли пять вождей: Окэра из Мауки, Макураи из Тарантомари, Найро из Икоманаи (это был дом Ян Чудина, обладавшего знаменитыми древними маньчжурскими документами, известными в научных кругах), Бэнкукари из Кусюнкотана и Басирара из Сирутоко. (По результатам исследований господина Тэнкай Ямано, опубликованных в газете "Карафуто Нитинити Симбун" в 42-й год эпохи Мэйдзи). Среди этих пяти вождей вождь Мауки по имени Окэра решительно превосходил остальных как умом, так и проницательностью.

Он полностью держал в своих руках нити как внутренней, так и внешней политики, управляя всеми делами племени. Однако Окэра размышлял следующим образом. Видя, что их соплеменники, сояские айны, находясь под покровительством правителя Мацумаэ, трижды в день едят рис и ведут беззаботную, мирную жизнь, он испытывал к ним глубокую зависть. А какова была жизнь их самих, карафутских айнов? Несчастные люди пробовали белый рис разве что на смертном одре. Более того, добытые ими соболиные шкуры за бесценок отбирались сантальцами (нивхами/ульчами, выступавшими посредниками в торговле с маньчжурами), взамен им навязывались бусы и мечи по безумно завышенным ценам, а возникавшие долги приводили к тому, что их увозили в верховья Амура. Там они становились пожизненными рабами и умирали на чужбине.

Какая трагическая участь! "Если бы Карафуто перешел под покровительство правителя Мацумаэ, и если бы здесь появились такие откупщики, как дома Датэ и Намихара, насколько счастливее могли бы стать карафутские айны! Во-первых, они смогли бы есть рис, а во-вторых, это стало бы местью сантальцам". Так размышлял Окэра. Он пришел к выводу, что пускать в страну сантальцев и при этом не пускать "сямо" (японцев), считая их злом, было верхом слепоты. Таким образом, Окэра стал ярым сторонником открытия страны. Он немедленно созвал других вождей, убедил их, и в результате его мнение в конечном итоге возобладало. Было решено в корне изменить государственный курс и подчиниться княжеству Мацумаэ.

Однако те, кто не соглашался с этим, были другими айнами. Считая, что наступили времена, когда решается судьба существования их народа, айны повсеместно собирались группами, изучая и бурно обсуждая вопрос открытия страны. Но в итоге всё решилось в соответствии с мнением вождей. Чиновник Сояской ставки выступил в роли представителя, и айны переправились в Соя, где подали прошение. Содержание прошения сводилось к следующему: "Мы, айны, находимся в крайней нищете, поэтому просим принять нас под покровительство господина (князя) и оказать нам помощь так же, как и эдзоским (хоккайдским) айнам. Взамен мы обязуемся безропотно выполнять любые повинности и работы". У правителя Мацумаэ не было никаких причин отказывать на такое прошение, и он тут же дал свое полное согласие. Так было заключено соглашение, до крайности курьезное. Говорят, что оригинал этого документа и поныне хранится как сокровище в одной из семей южных провинций, а условия правителя Мацумаэ, выдвинутые айнам в качестве ответных обязательств, были следующими:

1. Для освоения Карафуто необходимо, чтобы японцы оставались там на зимовку. Однако Карафуто - это край крайне суровых морозов, и у костров или под простыми одеялами люди рискуют замерзнуть насмерть. Поэтому в качестве средства защиты от холода, а именно "живых перин" ("мясных перин"), во время сна японцев по обе стороны от них должны укладываться по две молодые девушки-меноко. Это является обязанностью и ответственностью вождя, независимо от согласия или несогласия самой девушки.

2. Японцы и айны изначально различаются по своему человеческому сословию и рангу. Посему, если айны убьют одного японца, в качестве возмещения за это будут казнены семь айнов, и никаких протестов и недовольств против этого заявляться не должно. Настоящее вменяется к строгому исполнению.

Эти условия были более чем деспотическими, вернее сказать - донельзя абсурдными. Глядя из сегодняшнего дня, нельзя не поразиться их дикости и нелепости. Однако тогдашний правитель Мацумаэ применял подобные жесткие меры для контроля над айнами, безошибочно разглядев их покорную натуру, склонную преклоняться перед силой.

И эти условия свято и строго соблюдались. Благодаря этому среди айнов практически не бывало ссор или убийств в отношении японцев. Но с другой стороны, японцы, находясь под защитой столь выгодных для них условий, порой проявляли такую жестокость и произвол, которые не поддаются описанию. Тем не менее, айны терпеливо сносили все унижения, и утверждают, что на протяжении последующих двухсот лет среди них вообще не было случаев убийств японцев. Особенно поражает в этом договоре пункт о "живых перинах" из девушек-меноко по обе стороны, и это условие действительно строго выполнялось. Даже самый простой, заурядный рыбак, если только он был японцем, получал по правую и левую руку по прекрасной пирика-меноко. Это наглядно показывает, насколько абсолютным и всеобъемлющим был произвол японцев. Более того, хотя в договоре упоминались зимние холода, костры и одеяла, это правило беспрекословно исполнялось даже в летний период. Сами меноко в те времена скорее радовались этому, а их избрание считалось честью для всего дома и рода, так что для них это, возможно, не было столь уж мучительным бременем. И то, что сегодняшние меноко питают своего рода восхищение перед японцами, имеет под собой множество причин, но и этот исторический факт, возможно, послужил одной из них.

В итоге, благодаря заключению столь жесткого договора, купеческие дома Датэ и Намихара получили возможность нанимать айнов за бесценок. Они развернули масштабную деятельность на Карафуто: в Сирануси была построена ставка, а в Кусюнкотане учреждена величественная контора откупщиков. С постепенным проникновением японского влияния айнская "республика" Карафуто фактически прекратила свое существование, и остров стал территорией Японии. Маньчжурское правительство не заявило по этому поводу никаких протестов. Маньчжурия никогда не рассматривала Сахалин как полноценное государство, а лишь колебалась в вопросе - признавать или не признавать его частью своей территории. Поэтому, не встретив никаких возражений, остров естественным путем перешел во владение Японии.

Действия вождя Окэры в значительной степени игнорировали права его собственных соплеменников. Однако айны, бывшие по своей природе абсолютными индивидуалистами, не имели понятия о государственности, а потому скорее радовались переменам и уж точно не выказывали никакого недовольства. К тому же то, что силами купца Намихары из рабства у сантальцев были выкуплены и возвращены более шестидесяти их соплеменников, стало для них одним из благодеяний. О том, насколько мирные и благополучные дни (главным образом в материальном плане) проводили айны под покровительством Намихары, можно судить по тому, как во время эвакуации с Карафуто в 9-м году эпохи Мэйдзи (1876 г.) они один за другим последовали за домом Намихара на Хоккайдо. Благодаря этому мужественному решению Окэры владения правителя Мацумаэ расширились, а казна стала пополняться огромными налогами. Дом Намихара также извлек колоссальные богатства из Карафуто, и в последующие годы Окэра почитался как главный благодетель Сиранусиской ставки и пользовался исключительным уважением и привилегиями. После смерти Окэры, в знак признания его заслуг как великого благодетеля освоения Карафуто, дом Намихара по тайному указанию правителя Мацумаэ воздвиг этот памятник. Говорят, что на его обратной стороне был высечен текст восхваления, насчитывавший более тысячи иероглифов, но то, что сегодня от него не осталось и следа, вызывает глубочайшее сожаление. Рассказывают, что во время установки памятника под его основание было заложено тело самого Окэры, так что он и поныне мирно спит в земле под каменной плитой.

Кроме того, по словам старейшин, после того как остров перешел под власть России, памятник был повален русскими и оказался погребен в зарослях бурьяна неподалеку, а затем и вовсе исчез. Примерно в 44-м году эпохи Мэйдзи (1911 г.) совершенно случайно этот памятник Окэре был обнаружен в парке одной небольшой деревни в четырех-пяти ри (около 15-20 км) к северу от Владивостока. Зачем его туда увезли? По одной из версий, во время захода во Владивостокскую эскадру под командованием вице-адмирала Макарова для исследования течений в проливе, адмирал, услышав историю этого памятника, посчитал, что в будущем он может стать международной помехой, и приказал погрузить его на военный корабль и увезти во Владивосток.

Так гласит предание. В любом случае, основание этого памятника является уникальным и бесценным памятником в истории освоения Карафуто, и хотелось бы навсегда сохранить это место. Однако то, что сегодня никто даже не вспоминает о нем, вызывает крайнее сожаление.

Пиратский корабль "Алеут"


(Подпись к фотографии): Памятник капитану Нею.

(История любви русского капитана и О-Мицу)

На одном из уступов южной возвышенности городка Маока (в районе Такахама-тё), обращенный к морю, стоит каменный памятник высотой около четырех сяку (около 1,2 метра) и шириной два сяку (о60 см). На его лицевой стороне высечена надпись на английском языке:

IN MEMORY OF E. NEY CAPTAIN OF THE RUSSIAN SCHOONER "ALEUTE" WHO DIED HERE 3D-OCTOBER 1884. ("В память об Э. Нее, капитане русской шхуны "Алеут", который скончался в этом месте 3 октября 1884 года").

Когда начинаешь исследовать историю этого памятника, овеянного какой-то тайной, обнаруживаешь скрытую за ним удивительную повесть. О происхождении этого монумента и самом капитане Нее ходит множество различных слухов, однако все они полны домыслов и догадок, и нет человека, который поведал бы чистую истину.

Мое собственное расследование, возможно, тоже не лишено некоторых неточностей, однако мне удалось сопоставить рассказы, услышанные от одного айнского старейшины, с дошедшими до нас письменными источниками, и в результате получилась следующая история.

Кораблекрушение у побережья Хонтомари

Шел начальный период сентября 1883 года (15-й год эпохи Мэйдзи). В тот год зима застала остров необычайно рано. То и дело принимался идти редкий снег, небо окрасилось в пепельно-серые тона, и мрачные дни тянулись один за другим. Потемневшее, свинцовое море вздымалось огромными волнами, которые с грохотом обрушивались на побережье. Айны лишь тяжело вздыхали, глядя на бушующую стихию и не зная, когда наконец наступит затишье.

В один из таких дней, когда короткое зимнее солнце уже клонилось к закату, в море неподалеку от Бонтомари (Хонтомари) в окрестностях Маоки показалась двухмачтовая шхуна (парусное судно). Яростные волны швыряли её из стороны в сторону, словно щепку. В конце концов судну каким-то чудом удалось подойти ближе к берегу.

По всей видимости, корабль очень долго трепало жестоким штормом - корпус его был сильно поврежден. Палубу заливало водой, мачты были переломлены, паруса разорваны в клочья, а сами матросы, промокшие до нитки, дрожали от пронизывающего холода.

Неподалеку находился один айнский рыболовный стан. Понимая, что перед ними - терпящее бедствие судно (хотя оно и казалось странным и чужим), рыбаки-айны отважно сели в свои лодки-долбленки и направились на помощь. Парусник уже сел на мель примерно в трех тё (около 330 метрах) от берега и наполовину накренился. Матросы с истошными криками бегали по палубе, пытаясь спустить на воду единственный уцелевший бот. Приблизившись, айны разглядели команду. Матросы своим видом и одеждой походили на тех самых "роскаев" (русских), которые прежде не раз притесняли и обижали их. Некоторые закричали: "Это точно роскаи, не помогайте им!". Однако по приказу "нисибы" (хозяина стана), объявившего: "Если бросить их - они погибнут, спасайте!", айны принялись одного за другим пересаживать полуживых матросов в свои лодки.

В итоге все четырнадцать человек были благополучно доставлены на берег. Их разместили внутри промысловой казармы (караульного дома), где жарко разожгли очаг, чтобы отогреть замерзших людей. Матросы, обессиленно повалившиеся у огня, наконец почувствовали себя в безопасности и, расслабившись после страшного напряжения, один за другим погрузились в глубокий сон. Но среди этих суровых, грубых мужчин, к великому изумлению айнов, находилась одна красивая японская женщина. Ее присутствие казалось совершенно неестественным и чуждым среди этой команды диких матросов.

Изумленные взгляды айнов то и дело останавливались на этой женщине.

- Кто она такая? Похоже, это девушка из "сисямов" (японцев). Наверное, она заложница или полюбовница здешнего нисибы... - хозяин промысла, оглядываясь на остальных айнов, удивленно шептался со своими людьми.

Среди спасенных матросов выделялся один человек лет тридцати семи или тридцати восьми, одетый в добротную, красивую одежду. По его выправке, покрою платья и фуражке с первого взгляда можно было безошибочно признать капитана этого судна.

Но кем же была эта женщина другой расы, находившаяся рядом с ним? Возможно, матросы где-то похитили её и силой удерживали на корабле? Нет, за этим скрывалась совершенно иная, полная глубокого драматизма история, связавшая её и капитана шхуны.

Пиратский корабль, наводивший ужас на побережье Сибири

В те годы на просторах бурного Охотского и Японского морей, то и дело появляясь у побережья Сибири, промышляло одно загадочное парусное судно. Оно регулярно совершало налеты на рыбацкие промыслы, атаковало проходящие торговые корабли и грабило их грузы, после чего призрачно и бесследно исчезало в морских просторах. Мореплаватели и купцы со страхом крестили это странное судно "кораблем-призраком" или "дьявольским кораблем". Если этот парусник совершал нападение, даже самое крупное судно было вынуждено немедленно сдаться на милость победителей.

Капитан этого судна часто стоял у капитанской рубки с биноклем в руках, пристально всматриваясь в морскую даль. Его обветренное, сильно загорелое лицо, крепкие, мускулистые руки и плотно сжатые губы как нельзя лучше подходили к образу предводителя пиратов.

- На абордаж! Курс на север! Всем приготовиться к бою! - звучала его команда, и корабль немедленно устремлялся к намеченной цели. Этот пиратский корабль грабил суда без разбора, невзирая на их размеры, и активно занимался контрабандой награбленного добра. Однако у капитана было одно незыблемое правило: во время налетов он строго-настрого запрещал своим матросам калечить или убивать команду противника.

И вот теперь корабль держал курс на юг. Судно шло прямиком в порт Нагасаки.

- Еще один день хода - и мы в Нагасаки! Там тебя заждалась твоя японская краля, капитан! А ну, взбодрись, еще одно усилие! - с язвительной усмешкой проговорил молодой матрос, обращаясь к боцману Денби - человеку с осунувшимся лицом и мелкими морщинами, который производил впечатление крайне злобного и завистливого человека.

- Тьфу! - с досадой сплюнул боцман. - Нагасаки - это только для капитана Нея. Нас-то там никакие бабы не ждут, разве что кабак да выпивка, - ворчал он, сердито распутывая канаты, сваленные в кучу на палубе.

В ночном квартале Нагасаки

В ту же ночь в одном из нагасакских ресторанов (чайных домов) появилась фигура капитана Нея. Находясь наедине с прекрасной японской женщиной, капитан предавался хмельному забытью и пил вино. Долгие месяцы суровой и опасной морской жизни ожесточили его сердце, но теперь, в объятиях любимой женщины, слушая её страстные и нежные речи, капитан Ней забывал обо всех перенесенных невзгодах.

- Целый год разлуки... Для меня это время тянулось так мучительно долго, что казалось вечностью. Почему вы не могли вернуться ко мне пораньше? - женщина, изливая свою тоску, капризно поводила округлыми плечами и нежно дулась, словно юная девушка. Вскоре её тонкие руки крепко обвили шею капитана.

- О-Мицу, О-Мицу... Неужели ты действительно так сильно любишь меня? У меня ведь на родине есть жена и дети, и всё равно ты... - капитан Ней, глядя на неё хмельными глазами, крепко сжал её ладони.

Ночь в кварталах Нагасаки тем временем постепенно подходила к концу.

Эта история берет свое начало за два года до описываемых событий, когда капитан Ней вел бродячую жизнь в Нагасаки. Как-то раз от одного китайца он услышал, что в Китае существует колоссальный спрос на морскую капусту (комбу). Загоревшись идеей экспортировать комбу в Китай, он переправился во Владивосток. Там ему удалось убедить еврея Семенова - купца, обладавшего в те годы огромным влиянием и богатством, - одолжить ему судно. Поначалу Ней действительно честно занимался добычей и заготовкой морской капусты в окрестностях Маоки. Однако его широкая, авантюрная натура, жаждавшая легкой и быстрой наживы, вскоре пресытилась этим мирным трудом. Спустя год он забросил промысел и целиком переключился на контрабанду и морской разбой.

В те дни, когда он еще метался по Нагасаки в поисках заработка, судьба случайно свела его с О-Мицу, которая работала служанкой в одном из домов. О-Мицу родилась в бедной крестьянской семье в окрестностях Нагасаки. Каким бы скудным ни был их быт, её детство прошло безмятежно, но весной, когда ей исполнилось пятнадцать лет, родители из-за крайней нужды продали её в городской трактир. С этого момента началась её полная слез, скитальческая жизнь. Из трактира она попала в портовую таверну, оттуна в ресторан служанкой, и наконец стала "расямэн" (наложницей иностранцев). Всего за восемь лет О-Мицу испила всю чашу земных страданий и унижений. Переходя из рук в руки, её некогда чистая душа ожесточилась: она пристрастилась к вину, научилась обманывать мужчин и с каждым днем всё глубже погружалась в пучину порока. Капитан Ней поначалу тоже видел в ней лишь временную спутницу, способную скрасить одиночество на чужбине, но постепенно непреодолимая сила её порочного очарования настолько привязала его к ней, что он уже ничего не мог с собой поделать.

- Я не скажу, что люблю тебя, но ты мне и не противен, - О-Мицу порой вспоминала капитана Нея наедине с собой и усмехалась, хотя в такие минуты её щеки невольно заливал легкий румянец. Для неё, привыкшей менять мужчин и коротать ночи на чужих подушках, крутить мужчинами как угодно не составляло ни малейшего труда. Поначалу она не вкладывала в эти отношения глубокого смысла, её привлекал лишь его суровый нрав, но вскоре и это чувство угасло, и её мысли свелись к одному - лишь бы платил деньги. Капитан Ней, прибыв в Нагасаки, каждую ночь проводил у О-Мицу, и вот сегодня он снова пил вино, созерцая свою возлюбленную.

- О-Мицу, если я заплачу тебе много денег, ты отправишься со мной куда угодно? Неужели тебе так сильно нужны эти бумажки? - капитан Ней посмотрел на неё и горько, бессильно усмехнулся.

- Да, поеду куда угодно, лишь бы мне хорошо заплатили! - О-Мицу протянула руку.

Капитан вытащил из кармана толстую пачку банкнот и швырнул её на стол. Свет лампы слабо озарял неуютную комнату. Деньги веером рассыпались по полу.

Безумие О-Мицу на пиратском корабле

Посреди бурных вод Японского моря, раздувая паруса навстречу ветру, шло судно, держа курс на далекий север. На его борту красовалась небольшая надпись: ALEUTE. Это был тот самый корабль, на котором капитан Ней и О-Мицу покинули порт Нагасаки.

Когда шхуна снималась с якоря в порту Нагасаки, О-Мицу впервые по-настоящему задумалась. Какими бы огромными ни были деньги, ей было страшно и не хотелось бросать родину и отправляться в чужую, неведомую страну в качестве наложницы иностранца. Однако отступать было поздно, и отказаться она уже не могла.

"Была не была, поеду! Все равно рано или поздно помирать, какая разница, где кости сложить", - с чувством полного отчаяния она взошла на палубу. Долгое плавание тянулось бесконечно, а море становилось всё более бурным и зловещим. Огромные валы швыряли "Алеут", словно щепку.

- Море беснуется из-за того, что капитан взял на борт бабу! Это всё её проклятие и вина капитана! - боцман Денби принялся подговаривать молодых матросов, настраивая команду против Нея. - Выбросить эту девку за борт, в пучину! Вот увидите, море сразу утихнет!

Боцман в ярости подговаривал матросов схватить О-Мицу и утопить её в море. В такие моменты капитан Ней со всей силы швырял бунтовщиков на палубу, закрывая О-Мицу собственным телом.

Однако О-Мицу оставалась порочной нагасакской девкой. Втайне от капитана она вскоре сошлась с одним молодым и красивым матросом, и между ними завязалась тайная любовная связь. Как-то ночью, когда вся команда уснула, они уединились в темном трюме для тайного свидания. Капитан Ней застал их на месте преступления. Вне себя от бешеной ярости, он выхватил нож и, прежде чем любовник успел опомниться, глубоко вонзил лезвие в плечо матроса. Этот кровавый случай лег тяжелым бременем на душу капитана, однако отказаться от О-Мицу он был не в силах. Любовь к ней настолько ослепила Нея, что ради этой женщины он был готов пойти на любое безумство и риск - его сердце было до краев наполнено слепой страстью к О-Мицу. Именно в таком состоянии корабль попал в шторм и в конце концов потерпел крушение у побережья Хонтомари.

Жестокая схватка в казарме

Благодаря неожиданному и искреннему гостеприимству айнов, матросы вскоре полностью восстановили свои силы. Несмотря на тесноту, они сняли пустующую казарму и временно устроили там свое жилище. После этого команда попыталась заняться ремонтом разбитого "Алеута". Однако парусник, наскочивший на острые рифы, был сильно поврежден волнами: его днище оказалось пробито, и о ремонте не могло быть и речи. Делать было нечего, и команде пришлось остаться здесь на зимовку. Матросы всем сердцем проклинали этот глухой, безлюдный край. Они уговаривали Нея: "Надо пробираться в Корсаков, оттуда ходят попутные суда, мы сможем уехать!". Однако капитан, погруженный в какие-то свои думы, лишь молча качал головой в ответ на все их просьбы.

Молодой О-Мицу тоже было невыносимо тяжело. После шумного и веселого Нагасаки этот дикий берег казался ей сущим адом, и для неё потянулись мрачные, тоскливые дни.

"Неужели я действительно люблю этого капитана? Нет, я не могу его любить, всё это только ради денег, ведь он просто купил меня..." - думала О-Мицу. И все же в глубине её порочной души еще оставалась капля чистой женской натуры. И это чувство постепенно перерастало в искреннюю привязанность к капитану.

- О-Мицу, неужели ты действительно любишь меня такого, какой я есть? - лицо прежде хмурого капитана в последнее время всё чаще озарялось светлой улыбкой. Вдвоем они часто поднимались на вершину холма, подставляя лица холодному северному ветру. Однако это вызывало ярую злобу у остальных матросов.

- Из-за этой девки наш корабль пошел на дно! Если бы её не было на борту, мы бы давно были дома! - с каждым днем ненависть матросов к О-Мицу становилась всё более непримиримой.

Коварный и злобный боцман Денби к тому же сам тайно воспылал к О-Мицу грязной страстью. Видя, как капитан и О-Мицу нежны друг с другом, его вожделение переросло в бешеную, черную зависть. Как-то ночью, когда на улице бесшумно валил густой снег, матросы, подстрекаемые Денби, толпой ворвались в комнату капитана.

- Отдай девку! Из-за нее мы лишились корабля! - разъяренные матросы схватили Нея за грудки.

- Оставьте его! Убирайтесь из этой комнаты! - О-Мицу отчаянно пыталась заслонить капитана своим телом. В этот момент один из матросов с силой толкнул Нея, и тот повалился с кровати прямо на пол. До этого момента капитан молча сносил оскорбления, но тут он стремительно поднялся и в ярости обрушил на бунтовщиков свои тяжелые кулаки. Одного за другим он принялся избивать и швырять матросов, и в мгновение ока вся банда была жестоко избита и усмирена. За всей этой кровавой сценой из темноты злобно и молча наблюдал боцман Денби.

В объятиях О-Мицу уходит в небеса

Долгя зима наконец миновала, и в море у Маоки повеяло мягким весенним теплом. Боцман Денби, вспомнив, что капитан Ней прежде успешно занимался заготовкой комбу в этих местах, провел разведку по всему побережью. Убедившись, что морская капуста растет здесь в неисчерпаемом изобилии, Денби собрал матросов и тайно уехал с ними во Владивосток.

Капитан Ней и О-Мицу наотрез отказались возвращаться с ними. Во Владивостоке Денби явился к купцу Семенову и, расписав ему перспективы промысла, сумел заполучить от него огромные деньги. Вернувшись тем же летом на Сахалин, Денби развернул масштабную заготовку морской капусты.

Прежний капитан, оставшись без корабля, теперь превратился в обычного нищего приживала. Ней, великолепно владевший искусством картографии и навигации, поселился в доме Денби на правах бедного нахлебника, ведя жалкую жизнь и вместе с О-Мицу занимаясь съемкой побережья.

В сентябре капитан сильно простудился и слег в постель. О-Мицу не отходила от него ни на шаг. Она не спала ночами, преданно ухаживая за Неем, однако болезнь не отступала. Капитан таял на глазах, и вскоре у него уже не оставалось сил даже говорить.

- О-Мицу... Скоро я умру. Я купил твое тело за деньги, и эта мысль до сих пор камнем лежит на моем сердце... - тяжело переводя дыхание, капитан превозмогая боль посмотрел в лицо О-Мицу. Затем он тихо положил свою исхудавшую руку на её колени - его пальцы были тонкими, как высохшие ветви. О-Мицу разрыдалась. Горячие слезы крупными каплями упали на щеку Нея.

- О-Мицу, не плачь... У меня на родине остались жена и дети, но в этой жизни я больше всех на свете любил только тебя...

Едва договорив эти слова, капитан испустил последний вздох, и из его глаз выкатились две крупные слезы, скатившись по обветренным щекам. О-Мицу впервые в жизни видела подлинные человеческие слезы. И в её некогда порочной, ожесточенной душе словно пробудилось новое, чистое и светлое начало.

Она прижалась лицом к щеке капитана и безутешно зарыдала. Душа капитана Нея отправилась в свое последнее, вечное плавание, из которого уже нет возврата.

А море вокруг продолжало грозно шуметь, словно оплакивая его кончину.

Послесловие автора

Впоследствии О-Мицу стала наложницей боцмана Денби, у которого находилась на содержании, и проводила дни в беспробудном пьянстве и пороке. Однако затем в её душе произошло глубокое раскаяние. На следующий год на том самом холме, который был так дорог сердцу Нея при жизни (где сейчас стоит памятник), Денби на свои деньги установил каменное надгробие. Текст на английском языке был высечен из-за того, что Ней изначально был подданным Великобритании и лишь впоследствии принял российское подданство. Летом 1927 года (2-й год эпохи Сёва) во время расширения территории станции Маока рабочие раскопали этот холм и обнаружили побелевшие кости капитана Нея, которые были бережно перенесены и захоронены на общем городском кладбище. Нынешний памятник стоит чуть южнее того места, где он был погребен изначально. Что касается О-Мицу и её младшего брата, то в настоящее время они мирно проживают в городе Хакодате.


Песня освоения Карафуто

Айнское сказание "Танбамосири"

Колоссальная сила и эффект старинной песни


(Подпись к фотографии): Побережье Сирануси, ставшее самым первым открытым местом на Карафуто.

Песня "Танбамосири"

Среди старинных айнских песен существует древнее сказание под названием "Танбамосири". Говорят, что среди старейшин сахалинских айнов еще есть те, кто помнит её, однако когда я расспрашивал двух или трех айнов о тексте и мотиве этой песни, все они ответили, что не помнят её. Согласно письменным источникам, эта песня "Танбамосири" является песней освоения Карафуто, а на айнском языке это выражение переводится как "Этот остров". Ниже приведен полный текст этой песни:

Танбамосири (Этот остров) тэйда оттано (в этом месте) конинси утари (пять человек/вождей) тоно ниман (корабль господина/японское судно) тэярэ укэкадо (очень хотели впустить) тохасэ утари кири (не раз и не два) рэвасэру тари (не трижды) усиукаку сиуто (сильно беспокоились) тоно ниман, тэёи укэкато (корабль господина наконец приплыл) мосири танба фуру (по всему острову) утари сикафунакано (все люди/соплеменники) икукураму синнэ (обрели великий покой и мир) ицукиру итаван (конец песни).


Эта песня "Танбамосири" была самой первой песней, которую заставили петь айнов при освоении Карафуто. О происхождении этой песни до нас дошли следующие исторические факты.

Это произошло около ста сорока лет назад. Чиновники Сиранусиской дежурной ставки (военно-административного поста) по случаю торжественного открытия этого поста пригласили айнских вождей и специально обучили их этой песне, чтобы её пели айны во всех стойбищах. Это было сделано для того, чтобы воспеть великие добродетели Японии и, с другой стороны, послужило мерой для умиротворения и расположения к себе айнов.

Если говорить о том, когда японцы впервые ступили на эту землю, то это началось в 4-й год эпохи Кэйан (около 279 лет назад), когда правитель Мацумаэ направил своего вассала Какидзаки Дэнъэмона для исследования Карафуто. После этого на остров один за другим прибывали такие исследователи, как Оиси Иппэй, Могами Токунаи, Мамия Ринзо и Мацуда Дэндзюро. Постепенно существование Карафуто получило широкое признание, начало развиваться морское сообщение, и в первые годы эпохи Кансэй (около 140 лет назад) рыбаки из северных провинций Японии стали регулярно переправляться на остров. Видя, что число прибывающих рыбаков ежегодно увеличивается, правитель Мацумаэ ощутил необходимость установления официального управления островом и учредил дежурные ставки (посты) в Кусюнкотане (Корсаков) и Сирануси (Крильон), возложив на них всё административное управление. Разумеется, тогдашняя административная система была крайне примитивной, однако весной 2-го года эпохи Кансэй (1790 г.), несмотря на неполную готовность, здания новых постов были окончательно достроены, и там разместились несколько чиновников.

Эффективность в умиротворении айнов

В те времена айны были рассеяны по всему острову. Даже когда японские купцы открывали здесь свои рыболовные промыслы, привезти сюда японских рыбаков в достаточном количестве было крайне трудной задачей. По этой причине для ведения промысла было необходимо привлекать к труду местных жителей, однако в те времена айны неохотно шли на контакт с японцами. Поэтому чиновники ставки прилагали огромные усилия для умиротворения коренного населения, и в качестве одной из мер они собрали в Сирануси пять главных вождей со всего острова, устроили в ставке грандиозный пир и заставили их исполнить песню "Танбамосири" под руководством чиновника, знавшего айнский язык. Во время этой торжественной церемонии айнам было официально объявлено: "Этот остров по воле и предзнаменованию богов отныне переходит под управление Японии".

Эта песня была не просто обычной народной песней коренного населения, её по праву можно назвать гимном открытия Карафуто. Если подумать о том, насколько колоссальной силой и эффектом обладала эта песня в те времена для завоевания доверия и умиротворения айнов, она, несомненно, сохраняет значение одного из важнейших документов в истории управления Карафуто.

Упомянутые в песне "пять человек" - это пять главных вождей острова, среди которых были Окэра из Сирануси (Мауки) и Хитокорэран из Наёро, имена же остальных вождей восточного побережья (Сакаэхамы) и Кусюнкотана до нас не дошли (pp. 15, 27). С тех пор песня "Танбамосири" стала пользоваться глубоким почитанием среди коренного населения. Если среди них вспыхивали междоусобные распри или личные ссоры, стоило лишь запеть эту песню, как вся враждебность и дурные чувства айнов мгновенно таяли, словно лед.

Впоследствии проведение этой церемонии вошло в обычай. Каждый год, как только японское судно ("ямато-бунэ") с чиновниками на борту бросало якорь в Сирануси, они в обязательном порядке приглашали пять главных вождей и заставляли их исполнять песню "Танбамосири". Из года в год эта традиция неизменно повторялась, служа верным средством для поддержания доброго расположения духа у коренного населения.

Заключенные и алкоголь

Трагедия на почве алкоголя в деревне Макунтан

Зверское убийство красавицы-жены


(Подпись к фотографии): Драка каторжников из-за азартных игр, один пытается зарезать другого ножом (снимок сделан во Владимировке/Сакаэхаме в 21-й год эпохи Мэйдзи / 1888 г.).


Свирепые русские и алкоголь

В 8-й год эпохи Мэйдзи (1875 г.), после заключения договора об обмене Южного Сахалина на Курильские острова, вся южная часть Карафуто перешла во владение Российской империи. В сентябре того же года Сахалин был передан под юрисдикцию генерал-губернатора Приамурского края, а вся полнота исполнительной власти была возложена на военного губернатора. Ставка администрации разместилась в посту Александровском, а сам остров разделили на три округа: Тымовский, Александровский и Корсаковский, в каждом из которых было учреждено окружное управление под надзором губернатора.

Тогда же российские власти пришли к выводу, что освоить Сахалин путем привлечения обычных переселенцев невозможно, поэтому они решили ссылать туда исключительно преступников, совершивших тяжкие злодеяния, превратив остров в каторгу. Предполагалось, что после отбытия срока каторжане, переведенные в разряд ссыльнопоселенцев, займутся освоением земель. Политических преступников распределяли в Александровский округ, а уголовников - в Корсаковский (поселок Кусунтан). Силами каторжан велись все работы: прокладка дорог, расчистка пашен и строительство самих поселений. Поскольку ссылаемые в те годы на Сахалин русские были поголовно отъявленными и клеймёными рецидивистами, человеческая жизнь для них имела не больше ценности, чем жизнь собаки или кошки. Соответственно, их жестокость и свирепость превосходили любое воображение.

Из-за этого японские промышленники и рыбаки терпели неописуемые бедствия. К примеру, стоило японцу пойти в лавку за покупками, и если каторжники замечали у него деньги, они тайно выслеживали его и убивали одним ударом. Если же у кого-то видели золотые часы или цепочку, несчастного обязательно грабили и затем лишали жизни. Они всегда имели при себе пистолеты, топоры или ножи. Обнаружив прохожего в безлюдном месте, они нападали со спины - наносили удар или стреляли из пистолета, после чего забирали все ценности.

Для этих русских убийство ради ничтожной суммы денег стало обыденным делом, к которому они относились как к повседневному чаепитию. Едва освободившись из тюремных застенков, они даже не думали о честном труде, а рыскали повсюду, давая волю своей свирепой натуре. По этой причине японские рыбаки, отправляясь вглубь острова или в дальние поездки, были вынуждены собираться в отряды по десять-пятнадцать человек и брать с собой оружие для защиты от нападений.

Местная полиция совершенно не справлялась с надзором за этими ссыльнопоселенцами и фактически бездействовала, из-за чего на острове царила полная анархия.

Так бесчинства русских из года в год становились всё более жестокими. Однако в 27-28-й годы эпохи Мэйдзи (1894-1895 гг.), после блистательной победы нашей страны в Японо-китайской войне, русские, осознав, что японцев не стоит недооценивать, заметно изменили свое отношение к лучшему. Но до этого времени они приравнивали японцев к айнам, а порой обращались с ними еще хуже.

Особенно поражало поведение самих представителей российской власти. Они относились к своим обязанностям спустя рукава. Например, когда русские открыто заявляли чиновникам, что идут грабить японский стан, те закрывали на это глаза, поскольку в случае запрета или задержания преступников чиновникам самим грозила смерть от их рук. Более того, среди чиновников были и те, кто поощрял эти злодеяния и даже участвовал в дележе награбленного имущества, что вызывало крайнее изумление.

У этой медали - безудержной жестокости ссыльнопоселенцев, державших в страхе японских рыбаков и мирных жителей, - была одна главная подспудная причина. Это был алкоголь, полностью парализовавший их рассудок. Не способные прожить и дня без спиртного, эти люди в конечном итоге пускались на любые преступления ради того, чтобы раздобыть денег на выпивку. Что еще хуже, пьянство до предела разжигало их свирепость, которая находила выход в убийствах и нанесении увечий, причиняя огромные страдания окружающим.

В конце концов российские власти признали, что пагубное влияние алкоголя приняло угрожающие масштабы. Чтобы пресечь это зло, было решено ввести строгие ограничения, граничившие с полным сухим законом. На один двор в год разрешалось выдавать всего две бутылки спирта емкостью по четыре го (около 0,7 литра), причем употребление алкоголя дозволялось исключительно по большим праздникам - на Новый год и 2 апреля (праздник Пасхи).

Само собой разумеется, для людей, для которых алкоголь сделался неотъемлемой частью жизни и предметом первой необходимости, этот запрет стал источником мучительных страданий. Но еще сильнее от введения этого закона пострадали сами представители власти. Издав такое строгое правило, они больше не могли употреблять спиртное открыто. Для обеспечения тотального контроля за соблюдением сухого закона властям пришлось полностью перекрыть каналы поступления спиртного на остров, и они ввели строжайший запрет на ввоз алкоголя для японских рыбопромышленников. В случае нарушения этого запрета конфискации подлежало всё: само судно, товары и весь улов. Более того, в зависимости от обстоятельств промышленников лишали прав на рыболовные участки и взыскивали колоссальные денежные штрафы.

Однако здесь также крылась крайняя непоследовательность: официально запрещая спиртное на словах, на деле российские чиновники активно брали взятки алкоголем от японских промышленников. Когда японские суда прибывали на Сахалин для ведения промысла, они были обязаны сначала зайти в Корсаков для оформления всех документов. Однако эти бюрократические процедуры, несмотря на установленный регламент, продвигались крайне медленно и порой затягивались на долгие дни. Ждать было невозможно, и суда часто шли прямиком к своим рыболовным угодьям без надлежащих бумаг. Но если у промышленника не было при себе официального разрешения, чиновники на местах наотрез запрещали высадку рыбаков и выгрузку снастей, даже если косяки рыбы уже подходили к берегу. В таких ситуациях стоило лишь тайно сунуть бутылку спирта в карман чиновнику, как разрешение на выгрузку выдавалось мгновенно. Из-за этого японским рыбопромышленникам приходилось идти на неимоверные ухищрения ради контрабандного ввоза алкоголя на остров.

Алкогольная трагедия

Чтобы наглядно показать, до какого звериного состояния алкоголь доводил рассудок этих людей, приведу один трагический и страшный пример реальной истории.

Это произошло 2 апреля в 22-й год эпохи Мэйдзи (1889 г.). В деревне Макунтан (Магунтан) располагалось отделение Александровского почтово-телеграфного узла. Заведовал этим отделением телеграфист по фамилии Толмачёв. По случаю праздника он решил тайно угостить припрятанным спиртом местных ссыльнопоселенцев, работавших у него, и устроить катание на лодках по реке Макунтан.

Каторжники, которые до этого времени долгими месяцами не видели ни единой капли спиртного, дорвались до выпивки и принялись жадно глушить крепкий алкоголь. По мере того как хмель туманил их головы, их звериная свирепость стала проступать всё более отчетливо.

Как назло, в этот самый день супруга Толмачёва, которая по праву считалась первой красавицей на всём восточном побережье, помогала мужу принимать гостей: она готовила угощения, разливала спиртное и всячески заботилась о комфорте собравшихся. Жена телеграфиста действительно была ослепительно красива. Среди каторжан её красота была легендарной, её почитали чуть ли не как богиню, и она всегда оставалась объектом их тайных вожделений. Одурманенные чистым спиртом, заключенные полностью потеряли человеческий облик. Невзирая на яростные протесты и попытки Толмачёва остановить их, они внезапно набросились на женщину, повалили её на пол и принялись зверски насиловать прямо на глазах у мужа. Толмачёв отчаянно и насмерть бился за свою любимую супругу, но против десятка свирепых и сильных мужчин он был совершенно бессилен. Несчастная женщина была зверски осквернена на глазах у мужа, и более того, когда она в ужасе закричала, один из каторжников хладнокровно вонзил нож ей прямо в сердце. После этого безжизненное тело красавицы было сброшено в реку.

Толмачёв обезумел от горя и пытался мстить за жену, но его отчаянные попытки не причинили преступникам никакого вреда. Из-за того, что он сам нарушил закон государства, напоив каторжан запрещенным алкоголем, телеграфист даже не мог официально призвать этих диких зверей к ответу перед судом. Ему оставалось лишь молча глотать слезы и проводить дни в безутешном траурном горе.

Примерно до 28-го года эпохи Мэйдзи (1895 г.) у самого устья реки Макунтан, в месте гибели несчастной женщины, стоял небольшой каменный памятник, который Толмачёв воздвиг в память о своей любимой супруге. Однако впоследствии во время сильного наводнения этот монумент был смыт бурным потоком воды, и сегодня от него не осталось и следа.

Памятник святому Нитидзи

Свидетельства о деяниях святого

На основе устных преданий айнов


(Подпись к фотографии): Памятник святому Нитидзи в Ако (Аоку).


Если пройти около трех тё (приблиз. 330 метров) к северу от края селения Ако (Акои) в уезде Хонто, то можно увидеть невысокий холм. На склоне этого холма установлена каменная стела. Из-за многолетнего воздействия ветра, дождя и снега этот памятник раскололся пополам прямо по центру, и сейчас видна лишь половина его первоначального вида. Говорят, что на его обратной стороне была высечена семисимвольная мантра "Наму-Мёхо-Рэнге-Кё", однако сейчас эти иероглифы невозможно отчетливо разобрать. Люди называют этот памятник мемориалом в честь того, что высокопочтенный Нитидзи, видный ученик святого Нитирэна, поднялся на этот холм во время своей миссионерской поездки по Сахалину. Однако, кроме этого предания, никто, кого бы вы ни спросили, не может объяснить происхождение стелы и то, почему именно здесь она была воздвигнута. Тем не менее, мне случайно довелось услышать легенду об этом памятнике от одного старейшины айнов.

Святой Нитидзи, одержимый великим желанием распространять учение в чужих краях и постоянно искавший для этого возможность, передал Дхарму своим ученикам и отправился в путь в одиночестве с одним лишь посохом. Он покинул храм Рэнсуи-дзи в Садамацу провинции Суруга в первый день Нового года на третьем году эпохи Эйнин (1295 г.), когда ему было 46 лет (более 660 лет назад). Перед уходом он провозгласил: "Я намерен спасти чужие земли. Я вверяю свою жизнь Будде и патриархам, и даже если мне суждено стать пищей для речной рыбы, я не отступлю. Вам этого не вынести. Но если в ваших сердцах возникнет хоть капля сомнения, мое желание не исполнится". С этими словами он переправился на Хоккайдо. Сначала он поднялся на гору Хакодатэ, где на огромном камне высек семисимвольную мантру для установления кармической связи, а затем постепенно продвигался на север, проповедуя по всему острову, пока не достиг Вакканай. Оттуда, преодолев бурные волны пролива Соя, он переправился на Сахалин, землю северных айнов.

Местом его высадки было нынешнее Сирануси. Исторические хроники не дают четкого ответа на вопрос, где и как именно он проповедовал после этого, но достоверно известно, что от Сирануси он двигался на север вдоль западного побережья, а из Северного Сахалина переправился в Приморье и поднялся вверх по реке Амур (Хэйлунцзян).

Однако существует и другая версия, согласно которой он вернулся с Амура и скончался в Ако. В выпуске газеты "Карафуто Нитинити Симбун" от декабря 40 года эпохи Мэйдзи (1907 г.) была опубликована следующая статья о деяниях святого Нитидзи:

"По словам одного рабочего, прибывшего из Северного Сахалина, примерно в пяти тё к северу от Александровска посреди соснового бора на камне высечена семисимвольная мантра "Наму-Мёхо-Рэнге-Кё", а под ней написано "Химоти". Написание крайне неразборчиво, так что прочесть его можно лишь с большим трудом". Вероятно, "Химоти" - это ошибочное прочтение имени Нитидзи. Неизвестно, сохранилась ли эта надпись до наших дней, однако сообщается, что памятник с высеченной мантрой был также обнаружен на мысе Пронге на Амуре, а во время Николаевского инцидента следы пребывания святого Нитидзи были найдены и в районе Керби.

Давным-давно один айн, переехавший из Исикари на Хоккайдо, поселился неподалеку от реки Ако. Он был ревностным последователем сутры Лотоса, хотя толком и не знал, что представляет собой школа Хокке (Нитирэн), и верил почти слепо. Он исповедовал эту веру лишь в силу привычки, поскольку его предки тоже были верующими. Однажды ночью ему приснился сон: у его изголовья появился монах в черном одеянии и произнес: "Я - Нитидзи. На склоне холма лежит камень. Место, где находится этот камень, - это место, где я, Нитидзи, встретил свою кончину. Помни об этом и совершай там поминальные службы". Как только он это сказал, силуэт монаха растаял. Посчитав сон удивительным, на следующее утро он отправился на склон холма, чтобы осмотреться. О чудо, этот камень ушел глубоко в землю примерно на четыре-пять кэнов (около 7-9 метров) и поскольку он ушел под землю, айн решил, что это точно тот самый камень, откопал его и стал почитать - так и появилась нынешняя стела. Например, Хацудзо Мураками из Тарандомари рассказывал, что этот камень действительно странный: когда они были детьми, из земли виднелась лишь его верхушка, но постепенно он увеличивался и "вырос" до нынешних размеров.

Кроме того, если проследить за сохранившимися следами святого по айнским преданиям, то картина вырисовывается следующая: Когда святой спускался на юг из Северного Сахалина, намереваясь вернуться на родину, и приблизился к окрестностям Ако, разыгралась яростная метель. Превозмогая голод, борясь с лютым холодом и пробираясь сквозь глубокий снег, он кое-как добрался до нынешней деревни Ако. Однако из-за бурана он не смог разглядеть жилых домов, которые искал. День угасал, и святой, поняв, что это конец, тихо читал семисимвольную мантру и скончался прямо посреди метели. Говорят, что когда на следующее утро айны обнаружили его тело, его руки были крепко сомкнуты, и он выглядел так, словно мирно спал. Айны с глубоким почтением похоронили его под каменной стелой с высеченной мантрой, которую он сам оставил, когда шел на север.

Как бы то ни было, святой оставил свои следы на Сахалине несколько сотен лет назад, и хотя неизвестно, насколько можно верить этим рассказам, несомненно то, что этот памятник хранит память о его наследии. Стоя перед этой стелой и невольно воскрешая в памяти картины тех далеких дней, испытываешь глубокие чувства. Опавшие листья с тихим шорохом ложатся на памятник; дух святого, должно быть, вечно покоится здесь, под землей, а стела безмолвно продолжает повествовать о событиях прошлого.


История открытия острова Кайба (Монерон)

Айнская супружеская пара терпит бедствие; остров, почитаемый как священный; неисчислимое множество сивучей на острове.

Айны рассказывают о причинах открытия острова Кайба и его происхождении следующим образом:

Это случилось около двухсот лет назад. Супружеская пара айнов, жившая в окрестностях мыса Кису (Кэнуси) на западном побережье, однажды отправилась на лодке на рыбалку, но лодку унесло течением, и они не вернулись ни через несколько дней, ни позже. Их соплеменники прочесывали и море, и сушу, разделившись на группы, но никаких следов обнаружить не удавалось. В один из дней отряд, ушедший на поиски далеко в открытое море, уже отчаялся и собирался поворачивать обратно к берегу. Вдруг прямо с неба в их лодку упал кусок свежего мяса. Пораженные айны внимательно осмотрели его и поняли, что это мясо сивуча (морского льва). В небе кружило бесчисленное множество птиц. Айны подумали: "Кусок мяса, упавший в лодку, должно быть, выронила из клюва одна из птиц. Скорее всего, где-то поблизости есть остров. И если он существует, то, возможно, пропавших супругов прибило именно к нему". Вернувшись на берег, они созвали большой совет племени. После бурного обсуждения было решено выбрать десяток с лишним самых крепких и сильных молодых мужчин подготовили лодку и, разрезая волны, отправились в экспедицию.

Лодка дрейфовала по волнам, уносимая течением, и так прошло несколько дней. Взятые с собой припасы уже подошли к концу, но острова все не было видно. Даже эти отважные храбрецы начали падать духом и лишь растерянно переглядывались друг с другом. Они плыли и плыли, и вот, как раз на утро восьмого дня, в постепенно рассеивающемся тумане они внезапно различили темный силуэт. Айны воспрянули духом. Собрав все свои силы, они налегли на весла и направили лодку к этому силуэту. Когда они подошли ближе, перед ними предстал несомненный остров. Охваченные ликованием, все они высадились на берег. Вглядевшись, они заметили в нескольких тё от побережья один знакомый айнский дом. Они думали, что остров необитаем, но, к их удивлению, там уже жили их соплеменники. Раздираемые любопытством, айны приблизились к жилищу и обнаружили, что в нем живут те самые пропавшие без вести муж и жена. Радость спасателей была огромной, но и счастье супругов не знало границ. Они схватили друг друга за руки и заплакали от радости.

Супруги рассказали, что в день их выхода в море погода была прекрасной - ветра не было, а море оставалось спокойным. Однако по какой-то необъяснимой причине, как бы они ни старались грести, их усилия были тщетны, и лодку уносило все дальше и дальше в открытое море, так что им пришлось провести тревожную ночь на воде. Когда рассвело, они увидели перед собой остров. Кое-как им удалось причалить к нему. Но когда они попытались высадиться, у подножия прибрежных скал ревели и теснились тысячи сивучей, так что сойти на берег казалось невозможным. Их лодка была разбита стадами сивучей, и они едва не лишились жизней. В конце концов они все же выбрались на сушу, но лодка была полностью уничтожена, и пути назад не осталось. Им пришлось поставить хижину, охотиться на сивучей ради пропитания и так в тревоге и одиночестве жить до самого этого дня.

Об открытии острова Кайба существует вышеописанная легенда, и вполне вероятно, что она отражает реальные события. Говорят, что примерно до 20-го года эпохи Мэйдзи (1887 г.) на острове насчитывалось около тридцати айнских хозяйств. Айны называли это место "Островом Бога". Когда у старейшины айнов спросили, почему его так именовали, он ответил, что кусок мяса на лодку сбросил сам Бог. Бог сделал это для того, чтобы указать айнам на существование острова Кайба. Вплоть до 38-го года эпохи Мэйдзи (1905 г.) вокруг острова обитало бесчисленное множество сивучей, из-за чего к нему порой невозможно было подойти на лодке. Для айнов с западного побережья этот остров служил единственным источником существования, поэтому они глубоко почитали его; отправляясь на промысел сивучей, они за несколько дней до этого проходили обряд очищения и только потом садились в лодки. Примерно в 20-м году эпохи Мэйдзи по какой-то причине сивучи почти полностью исчезли, и айны, посчитав это проявлением божьего гнева, полностью покинули остров. После этого, вплоть до 30-х годов Мэйдзи, здесь вообще не было видно людей, однако осенью 31-го года (1898 г.) на острове обосновалась банда пиратов, начавшая активный и безжалостный промысел, из-за чего численность сивучей со временем сильно сократилась.

Памятная скала Макарова

Прямо под маяком на мысе Ниси-Ноторо (Крильон), на самой южной оконечности Сахалина, высятся причудливые скалы и валуны, омываемые прибоем. Посреди этих скал есть огромный камень высотой более одного дзё (около 3 метров), выступающий вверх. Примерно в семи сяку (около 2,1 метра) от низа этого камня высечена надпись на русском языке. Поскольку эти буквы обращены в сторону пролива Соя, проходящие мимо люди могут сразу их и не заметить, однако их можно разглядеть, если посмотреть вниз, пробираясь по рифам. Это памятный знак о проведении гидрографических измерений выдающимся русским флотоводцем адмиралом Макаровым. Всего надпись состояла из девяти букв, и хотя одна буква уже утрачена, в переводе это означает словосочетание "Вечная память". Имя вице-адмирала Макарова широко прославлялось как имя великого военачальника еще до начала Русско-японской войны. Будучи командующим эскадрой Тихого океана, он потратил три года на детальное изучение течений в проливе Соя, вокруг которого велись сложные дипломатические споры, и стал знаменит тем, что за эти заслуги был произведен в вице-адмиралы. Составленный им отчет о течениях переведен и хранится в управлении Сахалина. Он в любом случае был признанным в России мастером морской тактики, и в свое время даже некоторые наши морские офицеры относились к нему с большим уважением, поэтому, когда он возглавил Тихоокеанскую эскадру в Порт-Артуре и доблестно выступил против нас, это определенно внушило нам серьезные опасения. К несчастью, вице-адмирал Макаров погиб в бою вместе со своим кораблем, подорвавшись на выставленной мине, так и не успев до конца применить накопленный за жизнь колоссальный опыт. Говорят, что надпись на вершине этой скалы была высечена как раз тогда, когда трехлетние исследования были полностью завершены.

История деревянного надгробия

Остров Кайба - пиратское логово

Русские нападают на остров Кайба

Зверское убийство четырех японцев

Подвиг благородного айна

Из Тоонти (Энсэцу)

Окрестности пещеры Фунаири-до на острове Кайба, где происходило сражение.

Пиратское логово на острове Кайба

Между населенными пунктами Нератои и Ако, находящимися под юрисдикцией Хонто, стоит одинокое надгробие. Полупокрытый зеленым мхом, этот памятник почти никто не навещает, и на самом деревянном столбе нельзя разобрать никаких надписей. Прохожие обычно думают, что это просто межевой знак, установленный местными властями, однако за этим скрывается трагическая история, повествующая об ушедшей эпохе, и трогательный рассказ о благородстве старого айна, вызывающий слезы.

В июне 37-го года эпохи Мэйдзи (1904 г.) на тогдашнем острове Монерон (ныне Кайба) существовали два независимых правительства. Одним из них было "Досикай" ("Общество единомышленников") во главе с Кани Сидой, а вторым - "Косин Гикай", лидерами которого являлись Такэхиро Хондзё, Мансаку Фукумото, Могэхати Абэ и другие. Все они были сорвиголовами, которым не находилось применения в мирное время; они кочевали из края в край и, не имея пристанища, в конце концов высадились на острове Монерон, сделав его своей базой для пиратства. Они принимали в свои ряды любого, кто разделял цели их общества. Бродяги, годами скитавшиеся по побережью Хоккайдо и брошенные обществом, один за другим стекались под их знамена. Среди них был человек по имени Канэмити Идзюин, уроженец Сацумы, влачивший жалкое существование мелкого клерка в окружной управе Отару. Решив, что настал его час нажиться на острове Кайба, он подговорил еще восемь искавших приключений ронинов, включая Тадаёси Оту, и, вооружившись до зубов, эта группа вышла из порта Осидомари на острове Рисири.

Это случилось как раз в июне 38-го года эпохи Мэйдзи (1905 г.), когда вот-вот должно было начаться великое Мукденское сражение. Переполненные надеждами, они воображали себя героями древности и на маленькой лодке двинулись к острову Кайба. Из всей десятки ни один человек не смыслил в морском деле.

- Пока стрелка компаса указывает между севером и крысой, мы доберемся до острова Кайба. До него ведь всего около двадцати ри по морю! При чем тут вообще морские навыки? - Идзюин бил себя в грудь и смеялся. Однако полагаться лишь на одну отвагу было роковой ошибкой. Как раз в тот момент, когда лодка проходила мимо оконечности острова Ребун, на нее внезапно налетел сильный шквал и опустился густой туман. Оказавшись в кромешной тьме, где не было видно ни зги, они дрейфовали двое суток, и даже эти храбрецы вскоре оказались в полуживом состоянии. По божьей воле перед ними неожиданно показалась суша. На радостях они попытались войти в устье гавани, но в самый последний момент не справились с управлением, и лодку с силой выбросило на плоские рифы мыса, где она разлетелась в щепки. Это место находилось у входа в порт Энсэцу, под юрисдикцией Хонто. Промокшие до нитки, они отчаянно пытались выбраться на берег.

В Энсэцу еще со времен русского правления находились рыболовные угодья, которыми управлял человек по имени Такэда. На этих угодьях работал старик по имени Касукэ Омура - редкий среди айнов рассудительный и мудрый человек.

Как-то утром, случайно взглянув на море, он обнаружил потерпевшее крушение судно. Он тут же вывел лодку, доставил десятерых пострадавших в караульную избу (банъя), высушил их одежду, выходил от усталости и проявил к ним максимальную заботу.

В те времена российские власти относились к японцам с крайней подозрительностью. Тем не менее, айн Омура, прячась от взоров властей, всячески помогал этой группе. Члены его семьи и другие айны были сильно напуганы. Если бы русские солдаты прознали об этом, кара незамедлительно обрушилась бы на них самих, поэтому соплеменники требовали как можно скорее прогнать выживших.

- Я не могу просто смотреть на людей, попавших в беду, и не помочь им. Мне все равно, враги они или друзья, и кто они такие, - твердо отрезал Омура. Идзюин был глубоко тронут его словами.

- Нам неловко обременять нашего спасителя, вернувшего нас с того света, и заставлять его семью беспокоиться. Мы сами покинем остров, так что не волнуйтесь, - Идзюин принял твердое решение и даже намеревался сдаться властям.

- Если я однажды спас вас, то все это будет напрасно. Прячьтесь здесь, пока не появится судно. Сколько смогу, я буду укрывать вас, даже ценой собственной жизни, - Омура до конца оставался добр к ним. Все плакали от благодарности за эти слова и оставались там более двадцати дней.

Внезапное нападение русских

В один из дней Омура отправился в Ако за покупками, и в его отсутствие внезапно разразилась беда. Японцев неожиданно обнаружил отряд из тридцати русских солдат; их всех связали и повезли под конвоем в сторону Маука. Услышав эту скорбную весть, Омура принял суровое решение.

- Какая жалость, ведь я указал им надежное укрытие, и все равно их нашли. Но если я оставлю все как есть, я не смогу считаться мужчиной перед лицом данного мною слова, - с этими мыслями Омура поспешил обратно к дому. Однако дома никого из них не было. "Пусть даже я лишь выскажу русским солдатам все, что должен, и в результате меня схватят вместе с ними, я не брошу их на произвол судьбы". Соплеменники и родные хватали его за рукава, умоляя отказаться от безрассудства. Однако благородный айн Омура решительно бросился в погоню за русскими солдатами.

Вдруг раздалось три-четыре ружейных выстрела. "Неужели их убили?!" - изменившись в лице, он побежал со всей быстротой, на какую был способен, и перед ним развернулась ужасающая картина. Там более тридцати русских солдат, обагренных кровью, окружили бежавших японцев и хладнокровно расправлялись с ними одного за другим - это было жуткое побоище.

Кровь бросилась Омуре в голову. "Я должен спасти их!" - и он отважно бросился в гущу событий. Но, увы, Идзюин и еще двое уже лежали мертвыми, истекая кровью.

Рассвирепевшие русские солдаты продолжали избивать прикладами мучившихся в агонии японцев. Это было неописуемо жестокое зрелище. Вдруг в кустах Омура заметил одного японца, которого вот-вот должны были забить до смерти. В нем с новой силой вспыхнуло благородство. Он мгновенно взвалил этого японца на плечи и бросился в глубь леса. Русские солдаты пустились в отчаянную погоню. Однако, несмотря на то, что айну Омуре было уже за шестьдесят, русские солдаты никак не могли угнаться за ним в лесной чаще. На глазах отрываясь от погони, он нашел надежное укрытие и спрятал там раненого. Чтобы спасти остальных раненых, он повернул назад по той же дороге и увидел, что кто-то прятался за скалами, кто-то в ложбинах, поваленные на землю и залитые кровью. Понимая, что нужно во что бы то ни стало избежать взоров русских солдат, он снова взвалил раненых на спину и спрятал их в горах.

- Что бы ни случилось, не выходите отсюда. Каждую ночь допоздна я буду приносить вам еду. Два или три дня, пока я жив, я буду спасать вас, - сказав это, он снова поспешил к побережью. Там Идзюин, Ота и еще двое были жестоко убиты. Упустив остальных шестерых, русские солдаты, подобные кровожадным демонам, прочесывали кусты туда и сюда, пытаясь расстрелять уцелевших. Понимая, что если его поймают здесь, то он лишится жизни, айн Омура пробрался по хребту, обошел их стороной и наконец вернулся в караульную избу. С самым невозмутимым видом он переоделся и стал готовиться к возможному приходу русских.

Русские атакуют остров Кайба

Как бы ни были разорваны дипломатические отношения между Японией и Россией в то время, почему русские солдаты пошли на такое жестокое убийство ни в чем не повинных японцев? Для их ярости была веская причина.

История восходит к тем дням, когда в 38-м году эпохи Мэйдзи наша армия одержала великую победу в Мукденском сражении, а затем в Цусимском сражении блестяще разгромила Балтийский флот, шедший из далеких краев, и пребывала в упоении от сокрушительной победы. Среди спасшихся русских кораблей крейсер "Новик", обойдя далекий Курильский пролив, пытался войти в Японское море, но был перехвачен в проливе Соя и вынужден отступить в Корсаков, где и был затоплен. В то время многие матросы из его экипажа вступили в ряды добровольцев на Сахалине, однако часть из них отказалась от этого и, обойдя мыс Ноторо из западного залива, пыталась бежать в Александровск. Это был отряд из тридцати двух человек под командованием унтер-офицера. В то время на мысе Ноторо находились русский наблюдательный пост и беспроводная телеграфная станция. Когда отряд направился к мысу Ноторо, пост уже был занят японскими войсками, поэтому им пришлось пересечь местность позади него и выйти к Сирануси. К тому времени их припасы полностью истощились, и некоторым из них было уже трудно даже идти. Как раз в это время они встретили проходившего мимо местного жителя и спросили его, как раздобыть провизию. Тот ответил, что поблизости еды нет, но если немного переправиться по морю то на острове Кайба живет много японцев. Если умело напасть на них, можно наверняка раздобыть немного еды. Местный житель сам подучил их ограбить японцев.

Они тут же тайно угнали две лодки (сампан) с рыбных угодий (нынешний Муроми) и, орудуя веслами, направились для атаки на остров Кайба. В то время остров Кайба уже был сборищем пиратов. Там существовали два частных правительства - "Досикай" и "Косин Гикай", и вся политика острова контролировалась этими двумя пиратскими бандами. На острове скопилось множество жителей острова Рисири, которые активно добывали трепангов и морские водоросли; жизнь там была настолько оживленной, что трудно было поверить, будто остров находится под контролем России.

В один из дней в море показались два подозрительных силуэта лодок. Когда островитяне присмотрелись, они поняли, что на лодках определенно идут русские солдаты. "Это нападение русских! Не терять бдительности!" - и тревога в мгновение ока разнеслась по всему острову. Все жители острова были пиратами, не знавшими страха в море. Посчитав, что пришельцы не представляют для них большой угрозы, они вооружились и стали поджидать их. Как раз в то время отряд "Косин Гикай" направил основные силы на незаконный промысел котиков на острове Тюлений (Кайхё), и на острове Кайба оставалось всего три-четыре сторожа. С другой стороны, из-за японо-русской войны суда у побережья не ходили, у членов "Досикай" не было ежедневной работы, и все - от председателя до рядовых ронинов - изнывали от безделья. Запасы еды у них подошли к концу, и они как раз оказались в ситуации, когда через четыре-пять дней им пришлось бы временно покинуть остров, так что это нападение русских вызвало у них немалое смятение.

Среди этой группы был человек по имени Мицудзо Аикава, считавшийся правой рукой председателя Сиды. Он был выдающимся храбрецом, обладавшим как огромной физической силой, так и проницательностью. В этой неожиданной ситуации он мгновенно придумал отличный план. Он крикнул группе:

- Мы должны использовать этот шанс, чтобы спасти находящееся на грани краха "Досикай"! Предоставьте все мне! - громким голосом подбадривал он запаниковавших товарищей. Председатель Сида и его подчиненные, обычно хваставшиеся своей силой, уже приготовились бежать, но после этих слов воспрянули духом и доверились руководству Аикавы.

"Какими бы ни были русские солдаты, они не станут бесчинствовать без причины. Мы должны остаться на местах и уладить все миром". Распределив людей по позициям, он в качестве представителя группы вышел на берег, встретил высадившихся русских солдат и вступил с ними в переговоры.

Русские солдаты были готовы к бою на случай непредвиденных обстоятельств, но, увидев дружелюбный прием Аикавы, ослабили бдительность и с радостью принялись грузить на лодки предложенную им провизию. В этот самый момент, улучив минуту, когда они потеряли бдительность, Аикава отдал приказ своим людям, с которыми договорился заранее. Спрятавшаяся за скалами группа по этому сигналу мгновенно забросала лодки бомбами, использовавшимися для нападения на суда, а затем открыла залповый огонь из ружей. Бомбы с грохотом взорвались, ударившись о скалы. Четверо русских солдат, задетые осколками, погибли на месте, а остальные двадцать восемь, не имея возможности нанести ответный удар из-за этой внезапной атаки, вместе с несколькими ранеными бросились спасаться на лодках в открытое море (в районе нынешней бухты Фунаири). Раздобыв совсем немного еды, потеряв четверых товарищей и получив несколько раненых, русские солдаты были в неописуемой ярости. Кое-как спасшись, их отряд двинулся дальше на север и на следующий день добрался до караульной избы в Энсэцу.

Группа русских шумно ворвалась в дом айна Омуры, где у очага грелись десять японцев. Для русских, чей крейсер "Новик" был затоплен, а сами они едва спаслись после нападения на острове Кайба и подвергались бесконечным опасностям, японцы были заклятыми врагами; их лица горели страшным гневом, который вскоре перерос в жажду мести.

С другой стороны, Идзюин был крайне растерян из-за этих внезапных пришельцев. У японцев не было оружия, и в случае сопротивления их наверняка убили бы. Переглянувшись со своими людьми, Идзюин попытался бежать через заднюю дверь, но это лишь вызвало подозрения у русских солдат. Они мгновенно окружили десятерых и, наставив на них дула ружей, приготовились расстрелять. Не знавшему русского языка Идзюину оставалось лишь подчиниться их воле. Вскоре десятерых японцев под конвоем вывели на улицу. Если бы в то время айн, понимавший русскую речь, не отлучился, возможно, они смогли бы благополучно выйти из этого положения. Однако боги судьбы были ироничны. Объяснения на пальцах между злейшими врагами, не понимавшими языка друг друга, скорее лишь ухудшали их положение, нежели приносили пользу. Непонимание становилось все глубже. Шаги ведомых на казнь десятерых японцев были вялыми и бессильными. Поняв, что это конец, они улучили момент по дороге и предприняли отчаянную попытку побега. Так здесь развернулось жуткое побоище.

Благородство айна Омуры

Расстреляв четверых и упустив шестерых, отряд русских солдат снова вернулся в караульную избу в Энсэцу. Войдя в дом, они обнаружили там айна, который только что унес раненого японца на спине и спрятал его в глухом лесу. Русские солдаты пришли в неистовство.

- Зачем ты помог японцу?! Куда ты его спрятал?! - рассвирепевший отряд приставил к нему штыки и грозно допрашивал. Омура, который заранее подготовился к этому, нисколько не испугался.

- Это какое-то недоразумение. Я сегодня утром ушел в Хонто и только что вернулся. Я лишь временно позаботился о потерпевших крушение японцах и собирался завтра же доставить их в Маока. Конечно, я не помогал им бежать и уж тем более не ходил в Ранетои, - дерзко и невозмутимо выпалил он. Однако видевший его пусть и издалека русский солдат не пожелал слушать его оправданий.

Чем больше он оправдывался, тем сильнее свирепели русские, но Омура оставался совершенно спокоен.

- Заявить, что вы помните мое лицо - это просто смешно. Когда мы, айны, смотрим на русских, вы все кажетесь нам на одно лицо. Точно так же, когда русский смотрит на айнов, они тоже кажутся ему одинаковыми. Ошибиться из-за сходства и устраивать тут допрос - это просто возмутительно, - спокойно отрезал он. В конце концов потерявший терпение русский солдат начал заряжать ружье боевыми патронами. Поняв, что теперь будь что будет, Омура решил идти до конца. Он мгновенно разделся донага и растянулся на земляном полу в позе "звезды".

- Раз вы не слушаете моих объяснений, колите или рубите - делайте что хотите! Я тоже мужчина! Если мужчина сказал "нет", он не станет повторять дважды! - Омура бил себя в грудь, подставляя тело под удар. Пораженные его смелым поступком, русские солдаты подумали: "Раз он так говорит, это не должно быть ложью. К слову, тот айн, которого мы видели издалека, хоть и был сильно похож лицом, но одежда на нем, кажется, была совсем другой". В итоге они извинились за свою грубость и направились в сторону Маука. Успешно осуществив этот замысел, айн Омура с той же ночи, не пропуская ни дня, носил еду в укрытие в горах; он заваривал корни и кору местных трав и ухаживал за ранеными так, как не стал бы ухаживать даже за родными. Через несколько дней их раны наконец пошли на поправку. Как-то раз в Энсэцу зашло пиратское судно с острова Рисири; Омура попросил команду этого судна и отправил шестерых выживших обратно в Японию.

Крах пиратских замыслов

Настал час, когда выжившим японцам пришла пора покинуть Сахалин. Когда они выходили из Рисири, их было десять человек вместе с командиром Идзюином, но командир и трое товарищей были жестоко убиты русскими солдатами, и теперь уцелевшие шестеро возвращались ни с чем. Трудно представить, насколько велика была благодарность этих людей, дважды спасенных от смерти, по сравнению с провожавшим их Омурой; все они схватили Омуру за руки и горько заплакали. Лодка отошла от берега, и айн Омура стоял у самой кромки воды, пристально всматриваясь в удаляющееся судно, пока оно не скрылось из виду. На его глазах от радости навернулись слезы, подобные жемчужинам.

Примечание

Со временем этот инцидент стал широко известен среди курсировавших вдоль побережья пиратских судов; пираты решили, что айн из Энсэцу - не чужак и с ним безопасно, и при каждой необходимости укрыться стали собираться в этом порту. В те времена почти все рыболовные угодья на побережье подвергались набегам пиратов и часто разорялись, однако на угодьях в Энсэцу пираты строго предостерегали друг друга: "Здесь грабить нельзя!", благодаря чему оттуда не было унесено ни единой циновки.

После этого айн Омура с почестями похоронил тела четырех убитых японцев, установил над ними один деревянный надгробный столб и при приближении годовщины их смерти всегда устанавливал новые ритуальные стружки (инао) и совершал поминальные службы, однако весной 3-го года эпохи Тайсё (1914 г.) он скоропостижно скончался от болезни. После смерти Омуры никто больше не ухаживал за могилой, и сейчас она полностью сгнила; надгробие сиротливо стоит среди зарослей травы, подвергаясь воздействию ветра и дождя, словно донося до нас дух тех далеких дней. К слову, в настоящее время на острове Кайба обитает более двухсот диких лисиц; они расплодились после того, как в те годы командир пиратской банды Кани Сида выпустил в одном из уголков острова несколько лисиц. (По рассказу айна Тотэкоро)

Печаль остается...

Побережье Китанаёси. История трагической любви айна и айнской девушки (меноко), плакавших и погибших от безответных чувств.

Побережье Китанаёси было полностью сковано льдом, стоял декабрь. Лютый холод 42-го года эпохи Мэйдзи (1909 г.) пронизывал тело до костей. С жутким воем метель бушевала и днем и ночью на протяжении многих дней. "Неужели и сегодня ночью будет дуть?" - Такити, единственный сын вождя Стари-айна, сидел у очага, чиня свои кэри (айнская обувь), и тихо бормотал про себя, прислушиваясь к завыванию вьюги. Такити был самым умным среди айнской молодежи этого стойбища. Среди многочисленных молодых людей к мнению Такити всегда прислушивались, и даже старейшины относились к нему с уважением. К тому же Такити обладал мужественным лицом, крепким телосложением и сильными руками. Поэтому для деревенских девушек (пирика меноко) Такити был предметом тайных вздохов и восхищения.

"Если уж и связывать жизнь, то только с Такити" - девушек (меноко), которые так говорили и стремились быть в его окружении, было немало. Среди них была одна особенно красивая девушка по имени Сигути, дочь деревенского старейшины. Сигути, подобно Такити, была главной темой для разговоров среди деревенских юношей и предметом их восхищения.

Незаметно для всех Сигути отвергла ухаживания многочисленных юношей стойбища, и между ней и Такити вспыхнули чувства. Сигути было восемнадцать лет, а Такити - двадцать четыре. Их отношения крепли с каждым днем, а родители, скорее с радостью, молчаливо одобряли этот союз. Поговаривая, что со временем их обязательно нужно поженить, родители с обеих сторон от всего сердца благословляли будущее этой любящей друг друга пары.

Однажды ночью у хижины Такити подарил Сигути в знак помолвки макири (айнский нож), на рукояти и ножнах которого он сам вырезал красивые узоры. Они крепко пообещали друг другу сыграть свадьбу, как только сойдет снег. В этом маленьком айнском стойбище слухи об их помолвке мгновенно разнеслись повсюду, став единственной темой для разговоров. Из-за этого среди многих девушек, переживших безответную любовь к Такити, были даже те, кто сильно страдал от разбитого сердца.

Такити, мастеря кэри (обувь) и думая в этот вечер о Сигути, одиноко улыбался про себя. На следующий день он должен был вместе с отцом отправиться на охоту на медведя. "Разве можно выйти в такую метель?" - он прислушивался к завыванию вьюги, и его радость постепенно сменялась меланхолией. Отец, мать и младшая сестра уже крепко спали, издавая легкое посапывание. Изготовление кэри, которые он собирался использовать для охоты на медведя, было завершено. Молясь Камуи (богу) огня о том, чтобы завтра погода прояснилась, он свернулся калачиком и вскоре погрузился в глубокий сон. Несмотря на молодость, Такити был признанным мастером охоты на медведей. Даже старик Сутабио, считавшийся лучшим охотником в деревне, восхищался безупречным мастерством и отвагой парня.

На следующий день яростная метель словно утихла сама собой, установилась ясная погода, и солнце серебром искрилось на белом снегу. Такити с отцом обули новые торбаса (токари-кэри) и, вскинув на плечи ружья, отправились в горы. Там он подстрелил одного огромного свирепого медведя. Слава о нем в деревне возросла еще сильнее. Однако счастье Такити и Сигути не могло длиться вечно. Вскоре над влюбленными нависла тень сокрушительного краха, о чем они, не будучи богами, не могли даже догадываться.

В тот год весна пришла необычайно поздно. Стоял апрель, но пронизывающий северный ветер сильно дул, время от времени шел дождь со снегом, а порой вновь разыгрывалась метель. Тем не менее весна неумолимо брала свое: в некоторых местах снег таял, из земли пробивались молодые побеги, возвещая о приходе тепла. Айны выбирались из долгого зимнего заточения, чувствуя, как возвращаются к жизни. В то время в Китанаёси один за другим стали проникать японцы (вадзин), и даже в мирном айнском стойбище (хотя оно было крайне малочисленным) стало ощущаться национальное угнетение. Вскоре сюда прибыли две японки, приехавшие, по слухам, из Кусюнкотана (Корсакова) и Владимировки (Южно-Сахалинска): гейша по имени Фукусукэ и хостес (осяку) по имени Имасукэ. Обе они стали иметь огромное влияние в единственном в этой деревне японском ресторане (рёрикан) и вели себя крайне развязно. Фукусукэ была женщиной в летах, но слыла признанной красавицей. Их появление постоянно оживляло разговоры среди местной молодежи.

В то время Такити нанялся разнорабочим на рыболовные угодья, которыми управляли японцы. Он работал не покладая рук, без устали и честно, поэтому хозяин (ояката) проникся к нему особой симпатией, посчитав его парнем, о котором стоит позаботиться. Однажды вечером хозяин пригласил Такити с собой в деревенский ресторан. Для Такити это был первый раз в жизни, когда он увидел подобное заведение. Красивые кимоно, узорчатые пояса-оби, женщины с густым макияжем - все это показалось Такити слишком прекрасным и удивительным миром. По сравнению с их собственной жизнью, когда они пили мутную брагу (добуроку) у грязного очага, этот ресторан определенно казался Такити прекрасным миром грез. Из четырех женщин, работавших в этом заведении, Такити разделил ложе с Фукусукэ, которая вела себя там как королева, будучи единственной профессиональной гейшей, и этот союз связал его сладкими грезами.

Слова Фукусукэ, которые он слушал во время ночных бесед, должно быть, сильно разожгли пламя в груди Такити. Когда ее теплое дыхание касалось его щеки, Такити казалось, что он блуждает в мире снов. Хотя это была связь всего на одну ночь, любовная страсть Такити внезапно вспыхнула с огромной силой. Фукусукэ испытала то же самое: Такити показался ей необычайно красивым для айна, надежным и наивным мужчиной - от этих мыслей ее сердце таяло от нежности. Фукусукэ была на три года старше Такити, ей было двадцать семь лет, но она была обворожительной и красивой женщиной, не выглядевшей на свои годы, а ее голос звучал очень молодо. Если бы после той единственной ночи они расстались без всяких сожалений, эта история, возможно, разрешилась бы мирно. Однако путы судьбы не могли успокоиться, пока не подтолкнули Такити к самому краю пропасти.

Хотя у них было не так много возможностей для встреч, их отношения постепенно развивались. И теперь они уже стали парой, неспособной жить друг без друга. Подруга Фукусукэ по имени Имасукэ поначалу выступала в роли их тайной посредницы, но, видя их растущую близость и нежные отношения, она воспылала жгучей и мрачной ревностью. Понимая, что их связь уже ничем не разорвать, ей оставалось лишь с горечью смириться, однако женская обида страшна. Решив во что бы то ни стало занять место соперницы, Имасукэ в конце концов задумала ужасное злодеяние.

Соперничество между женщинами бывает низким и уродливым, особенно когда речь идет о много видавших на своем пути женщинах из увеселительных заведений, и методы их бывают пугающе жестокими. Чтобы заполучить Такити, ей нужно было во что бы то ни стало избавиться от Фукусукэ, и она решила, что лучший способ для этого - смерть соперницы...

Каким-то образом Имасукэ раздобыла яд стрихнин, подмешала его в сладости и попыталась угостить ими свою соперницу Фукусукэ. Однако затем Имасукэ подумала: "Убийство отравлением! От одной мысли об этом становится страшно". В ее душе заговорил остаток разума. С дрожащими руками она пристально смотрела на эти сладости и подумала: "Точно! Я отнесу эти сладости к врачу. Если он проверит и докажет, что там яд, этого будет достаточно. Я скажу, что Фукусукэ тайно пыталась отравить меня ими, и так смогу выгнать Фукусукэ из этого заведения".

Придя к такому коварному плану, Имасукэ, изменившись в лице, поспешила к врачу. Врач подтвердил, что в сладости подмешан яд. Однако он посчитал странным, что она узнала о наличии яда еще до того, как съела их, и заподозрил, что для этого есть скрытая причина. В ходе допроса Имасукэ не выдержала и во всем созналась.

После случившегося хозяин заведения решил, что не может больше держать их двоих вместе, и отправил Фукусукэ и Имасукэ порознь: одну - в Отару, другую - в Хакодатэ. К тому времени отношения между Такити и Фукусукэ стали настолько глубокими, что пути назад уже не было. Для встреч требовались деньги, но у Такити их не было. Он тратил все деньги, что зарабатывал честным трудом и продажей добытых медведей, чтобы насладиться редкими встречами, но это не могло продолжаться долго. С другой стороны, его невеста Сигути страдала, видя перемену в поведении Такити, и ее маленькое сердце разрывалось от боли. Однако вспыхнувшую страсть Такити невозможно было погасить слезами Сигути. Было много ночей, которые она проводила в горьких слезах до самого рассвета. Ей оставалось лишь утешать себя слабой и призрачной надеждой: "Когда-нибудь он опомнится и обязательно вернется в мои объятия". Настал день, когда Такити и Фукусукэ должны были расстаться навсегда. Как же горько было Такити! Однако по сравнению с искренним и простодушным парнем, сердце искушенной Фукусукэ оставалось на удивление холодным. Тем не менее влюбленный юноша, айн Такити, не мог легко остыть. Это принесло Такити и Сигути величайшее несчастье, и удар судьбы оказался слишком безжалостным.

Настал тот самый последний день, когда им нужно было расстаться. Предыдущую ночь Такити провел без сна, мучаясь и страдая. Спрятав за пазуху макири (нож), над которым он так долго трудился, он вскочил на ноги едва забрезжил рассвет и поспешил к берегу моря. Опершись на борт причаленного кунгаса (лодки типа кавасаки), он замер, охваченный мрачной тоской, готовый вот-вот разрыдаться. Даже шум волн, который он слушал каждый день, сегодня казался ему печальным плачем. "На этой лодке любимая женщина уплывает в далекую страну, и мы больше никогда не увидимся" - от этой мысли Такити не находил себе места. С силой пнув борт лодки, он внезапно рухнул на песчаный берег и стал в безумии кататься по песку, словно в предсмертной агонии.

Время разлуки неумолимо приближалось. Он подарил Фукусукэ точно такой же нож-макири, какой когда-то подарил Сигути. "Когда вы будете смотреть на него, обязательно вспоминайте обо мне, несчастном", - Такити со слезами на глазах, покрасневших от плача, крепко сжал руку Фукусукэ.

Фукусукэ тоже достала маленькое зеркальце и сказала: "Считай, что это мое отражение", сделав ему этот прощальный подарок. "В следующем году я обязательно приеду снова..." - дав это ни к чему не обязывающее обещание, Фукусукэ села в лодку.

Лодка постепенно удалялась. Такити от горя громко зарыдал и, поднимая брызги, бросился прямо в море. Вода дошла ему до колен, затем до пояса, до груди и наконец поднялась до самого подбородка. Такити бил руками по воде и громко плакал. Платочек, которым махала Фукусукэ, становился все меньше и меньше, пока лодка окончательно не скрылась за линией горизонта. Такити на песчаном берегу в полубезумном состоянии выкрикивал имя Фукусукэ. Однако ответом ему был лишь глухой шум прибоя.

В ту ночь Такити не вернулся домой. На следующее утро на берег выбросило безжизненное тело утопленника. Разумеется, этот труп принадлежал несчастному Такити. Тоскуя по любимой, он в ту ночь вошел в море, оступился на глубине и утонул. Спустя три дня после этой трагедии внезапно произошло еще одно скорбное событие: самоубийство его невесты Сигути. Ее тело выбросило на тот же самый берег, точно в том же месте, словно они сговорились. Лицо мертвой Сигути было прекрасным, как у куклы. Сердце Сигути, мечтавшей о дне свадьбы, которая растаяла как мимолетная роса, должно быть, страдало еще сильнее, чем сердце Такити... Жители стойбища похоронили два тела в одном месте и от всего сердца молились об упокоении их душ. Это случилось 22 июня 42-го года эпохи Мэйдзи. Дождь уныло и сиротливо мочил землю на кладбище.

К слову, Фукусукэ вернулась в Наёси в марте 42-го года, а до этого работала гейшей в заведениях "Какухо" и "Коутэй" во Владимировке (Южно-Сахалинске). Говорят, что Имасукэ в то время работала хостес под именем Комурасаки в небольшом ресторане "Ямагатая" в Отомари (Корсакове).

Трагедия на побережье Айрупу

Зверское убийство шести русских

Конец айнской семьи

Над японо-русскими отношениями сгущались тучи, и дипломатические связи между двумя странами становились все более угрожающими с каждым днем. Это случилось в начале декабря 36-го года эпохи Мэйдзи (1903 г.).

В то время в Айрупу находились рыболовные угодья по добыче лосося, которыми управлял некий предприниматель Айхара из Хоккайдо. В сентябре, когда заканчивался сезон, рыбаки вместе с хозяином Айхарой возвращались на Хоккайдо, а присматривать за угодьями в их отсутствие оставалась айнская семья Ямазаки: глава семейства Мацуносукэ, его жена Хару (меноко), старший сын Юкити, а также две дочери - Сада и Нака, всего пять человек. Его работой было охранять рыболовные снасти, рис и мисо, хранившиеся на складах, и для этой пятерки это была мирная и спокойная семейная жизнь. Старшему сыну Юкити исполнилось всего четырнадцать лет, но он был не по годам смышленым мальчиком, во всем помогал отцу Мацуносукэ и стал его правой рукой. Когда отец выпивал лишнего, мальчик сам брал фонарь и отправлялся на обход складов, спокойно выполняя работу, с которой не каждый взрослый справился бы, спокойно выполнял работу. Под тусклым светом лампы семья из пяти человек сидела за ужином, ведя непринужденную беседу. А за окном бушевала яростная метель. К тому времени вдоль всего побережья Айрупу уже громоздились ледяные поля, похожие на огромные горы. Иногда этот лед уносило в открытое море сильным горным ветром (ямасэ), но вскоре он снова откуда-то приплывал и сковывал берега.

- Когда же наконец утихнет эта метель? - Мацуносукэ одиноко бормотал про себя, глядя на занесенное снегом окно.

В те времена российские власти полностью контролировали весь остров, и их влияние росло пугающими темпами. Необразованные айны часто подвергались жестокой эксплуатации и жестокому обращению с их стороны - для них это было состояние абсолютного беззакония. Если бы кто-то попытался воспротивиться этому жестокому гнёту властей, ответный карающий удар незамедлительно обрушился бы на него, ввергая айнов на самое дно страданий. Айны были переполнены яростью и ждали удобного случая, чтобы отомстить угнетателям.

Декабрь 36-го года почти целиком состоял из непрекращающихся метелей, и ясных дней практически не было видно. Для семьи Ямазаки тянулись мрачные дни, и так прошел год, уступив место январю 37-го года эпохи Мэйдзи (1904 г.). К тому времени дипломатические отношения между Японией и Россией ухудшались с каждым днем, и среди местных чиновников и русских только и было разговоров о том, что со дня на день начнется война. Наступил конец февраля. Из-за долгой зимней изоляции среди русских стал ощущаться острый недостаток продовольствия. Повсюду начались грабежи айнских запасов еды, из-за чего между ними и айнами шли кровопролитные столкновения. Как раз в это время шестеро русских, проживавших в Эйхаме (Сакаэхама), положили глаз на склады рыболовных угодий Айхары, выжидая удобного момента для набега, чтобы похитить провизию. Наконец этот час настал.

Каким бы суровым ни был Сахалин, к концу марта снег постепенно сходил, и на освобождающейся от зимнего покрова земле то тут, то там пробивались молодые побеги. Сковывавший море лед тоже незаметно унесло течением, и хотя море все еще оставалось бурным, оно превратилось в бескрайнюю синюю гладь.

В ночь на 22 марта стояла мертвая тишина. Внезапно на рыболовные угодья Айхары напали шестеро грабителей. Разумеется, это были те самые шестеро русских из Сакаэхамы. Беспорядочно паля из пистолетов, они не спеша доверху нагрузили свою лодку солью, рисом, соленой кетой и другими припасами, похитив их. Из-за внезапности нападения даже всегда отважному Ямазаки оставалось лишь бессильно наблюдать за этим бесчинством со стороны. У Мацуносукэ текли слезы от бессильной ярости; этот дерзкий налет заставил его принять суровое и трагическое решение. Как он сможет оправдаться перед хозяином Айхарой? Если эти негодяи нападут снова, он перебьет их всех до единого. А если они не нападут, он сам отправится к ним и совершит это возмездие. На его лице застыла решимость совершить этот скорбный шаг. На следующий вечер Мацуносукэ, который обычно с радостью садился за семейный ужин, был мрачнее тучи и даже не притронулся к любимой мутной браге.

- Хару, я во что бы то ни стало должен поквитаться с этими русскими. Иначе как я смогу посмотреть в глаза хозяину? Я обязательно убью их, -произнес он необычайно резким и яростным тоном, словно выплескивая накопившийся гнев.

- Это ужасно... Но убивать их - какая жалость, - жена Хару, как и подобает мягкой женщине, пыталась утешить его добрыми словами. Вторая дочь Сада и младшая пятилетняя Нака, ничего не зная о происходящем, прильнули к коленям матери и мирно спали. Юкити с явной тревогой на лице пристально вглядывался в лицо отца, прислушиваясь к его словам. Словно нависающая тревога с каждым разом наваливалась на них все более тяжелым бременем... Вся семья погрузилась в мрачную атмосферу.

Спустя шесть дней после случившегося наступил вечер. Мацуносукэ, вначале горевший жаждой мести, под утешениями жены уже начал понемногу забывать свою злобу, как вдруг на маленькой лодке шестеро русских снова причалили к угодьям для очередного грабежа. Ярость Мацуносукэ была безграничной, но он молча отдал им ключи от склада. В его глазах стояли слезы, а на сжатых губах читалась трагическая решимость. Русские поспешно хватали мешки и уже собирались отчаливать от берега... В этот самый момент Мацуносукэ, изменившись в лице, бросился в дом, схватил заранее приготовленное охотничье ружье, зарядил его боевыми патронами и без лишних слов открыл огонь по банде. С громовым звуком выстрела один из русских кубарем покатился в воду. Следующий выстрел настиг вожака банды: издав короткий крик, он рухнул на борт лодки, исторгая из груди темную кровь. Остальные четверо, крайне растерянные из-за этого внезапного нападения, бросились врассыпную. Кто-то побежал в хижину, кто-то спрятался в котел для варки рыбы, умоляя о пощаде со сложенными руками. Разъяренный Мацуносукэ не знал жалости - он безжалостно расправлялся с ними одного за другим, пробивая пулями спины убегавших и добивая их прикладом ружья. Разумеется, его сын Юкити тоже помогал отцу и собственноручно забил до смерти одного из нападавших. Шестеро грабителей, не оказав никакого сопротивления, несчастно окончили свои жизни на побережье Айрупу. К телам привязали камни и сбросили их в море. Однако скрыть преступление не удалось. Из-за начавшегося шторма тела вскоре выбросило обратно на берег. В итоге об этом прознали совершавшие обход российские власти; три айна (включая человека по имени Ити), помогавшие прятать тела, были схвачены и отправлены в Корсаковскую тюрьму.

Жена Хару, видя, как ее закованного мужа уводят под конвоем, обезумела от горя. С растрепанными волосами и дрожащим голосом она припала к ногам мужа, горько рыдая. Сын Юкити тоже умолял стражников, сложив руки, и плакал навзрыд. Однако безжалостные конвоиры лишь пнули их обоих ногами и увели Мацуносукэ. Маленькие Сада и Нака бежали следом, с плачем выкрикивая: "Папа, куда ты идешь?!" - это была их вечная разлука. Мацуносукэ было невыносимо жаль оставлять жену и детей, но мысль о том, что двое невиновных людей из-за него тоже будут брошены в застенки, причиняла ему нестерпимую боль. "В тюрьме меня все равно приговорят к смертной казни, так не лучше ли покончить с собой, не даваясь в руки русским? Если я покончу с собой, вся вина падет только на меня одного".

Приняв такое трагическое решение, Мацуносукэ шепнул что-то двум сопровождавшим его айнам и в мгновение ока перекусил себе язык. Он рухнул на землю, изо рта хлынула алая кровь. Мучаясь в предсмертной агонии, он выкрикивал имена жены и детей, пока не испустил дух.

Спустя несколько дней после того, как увели Мацуносукэ, на побережье Айрупу у самой кромки воды обнаружили четыре трупа. Это были тела несчастной жены, ушедшей вслед за мужем, и разделивших ее участь детей.

Примечание

Айн Ити и еще один человек были брошены в Корсаковскую тюрьму, однако как раз в это время японские войска заняли Корсаков, и все заключенные были освобождены. Разумеется, Ити и его товарищ вышли на свободу и после высадки японских войск в Мэрэе (Пригородное) стали проводниками для императорской армии, пройдя от Томаринай до Нагавы (Таранай) и оказав немало услуг нашим войскам. Что касается тела Мацуносукэ, то по одной из версий его забрали родственники, однако на самом деле его похоронили в Айрупу друзья (молодые рабочие с рыболовных угодий Айхары). Узнав об этом, Айхара впоследствии, когда остров перешел во владение Японии, установил на кладбище каменную стелу в память о Мацуносукэ и его семье, чтобы почтить их души. Говорят, что это надгробие сохранилось и по сей день. К слову, мать Мацуносукэ была айнкой, а отец - японцем, так что сам он был метисом.

Четырехсотлетняя история освоения Сахалина

Управление Сахалином со стороны княжества Мацумаэ

Экспансия России на Сахалине?

Возмутительное и жестокое правление Мацумаэ

Замок Мацумаэ (Фукуяма на Хоккайдо) (Снимок сделан в 20-м году эпохи Мэйдзи / 1887 г.)


С каких пор Сахалин стал японской территорией

Связи между Сахалином и Японией упоминаются даже в "Кодзики" и других древних свитках; контакты, по всей видимости, непрерывно существовали с незапамятных времен, еще с эпохи богов. Однако с исторической достоверностью утверждать, что Сахалин является японской территорией, можно лишь со времен начала освоения Сахалина княжеством Мацумаэ. Следовательно, самую старую подлинную историю Сахалина, если исключить археологию, необходимо начинать именно с этого момента.

Главная база княжества Мацумаэ, разумеется, находилась на нынешнем Хоккайдо. Поэтому обычно принято считать, что Сахалин осваивался и управлялся как придаток к Хоккайдо. Однако в действительности все было не совсем так: факты указывают на то, что Сахалин осваивался даже более осмотрительно, чем центральная или северная части Хоккайдо. Причина, по которой княжество Мацумаэ ценило Сахалин выше, чем свои земли на Хоккайдо, заключалась в следующем.

Когда Токугава Иэясу объединил Поднебесную, он провел реорганизацию крупных феодалов (даймё) и крайне искусными методами предотвратил расширение их влияния. В особенности он неослабно и пристально следил за внешними даймё (тодзама).

Княжество Мацумаэ, разумеется, относилось к числу внешних даймё. Род Мацумаэ не имел никаких заслуг в деле основания власти Токугава. Первый правитель, Мацумаэ Ёсихиро, во 2-й год эпохи Бунроку (1593 г.) в порту Нагоя провинции Хидзэн (в разгар Корейской кампании) получил от Тоётоми Хидэёси признание своих исключительных прав на управление всем регионом Эдзо (Хоккайдо и прилегающие земли). Позже, в 4-й год эпохи Кэйтё (1599 г.), когда Иэясу еще находился под началом Хидэёси, Ёсихиро явился к нему в хаори (военной накидке), сделанной из шкуры зверя из Эдзо (вероятно, это был морской котик). Любознательный Иэясу пожелал получить эту накидку, и Ёсихиро с готовностью преподнес ее. Говорят, что после этого между Иэясу и Ёсихиро завязались дружеские отношения, однако, разумеется, Иэясу не стал бы менять принципы государственного управления из-за подобной любезности. Тем не менее отношение Иэясу к княжеству Мацумаэ было исключительным.

Когда Ёсихиро удостоился аудиенции после того, как Иэясу стал правителем Поднебесной, ему вместе с фамилией Мацумаэ, признанной еще Хидэёси, были пожалованы и владения, а также была издана грамота из трех пунктов:

(Ниже приводится оригинальный текст)

Постановление

Пункт 1: Любые лица, прибывающие из разных провинций в Мацумаэ, обязаны докладывать об этом Симе-но-ками Ёсихиро. Ведение торговли с айнами без его ведома признается правонарушением.

Пункт 2: Лица, отправляющиеся за море для торговли без разрешения Симы-но-ками, подлежат немедленному доносу властям.

Пункт 3: Нанесение несправедливых обид айнам признается правонарушением.

Лица, нарушившие указанные статьи, будут подвергнуты строгому наказанию.

27-й день первого месяца 9-го года эпохи Кэйтё (1604 г.)

(Печать Сёгуна)

Эта грамота, с одной стороны, закрепила полномочия за родом Мацумаэ, но с другой - была направлена на то, чтобы предотвратить массовое переселение жителей внутренних провинций на земли Эдзо и тем самым не дать естественным образом вырасти могуществу рода Мацумаэ за счет освоения этих земель. Князья Мацумаэ, начиная от основателя Такэды Нобухиро и до правителей середины эпохи, все как один были на редкость проницательными и умными людьми (pp. 19-20). Они прекрасно понимали политику Иэясу и бакуфу (правительства сёгуната). Но они были слишком талантливы, чтобы сидеть сложа руки.

"Мы должны получать максимальную выгоду при минимальных затратах человеческих сил. Но при этом мы не должны демонстрировать Поднебесной признаки своего богатства и могущества".

Таков был главный девиз княжества Мацумаэ. Из-за этого, сколько бы обширных, плодородных и пустующих земель ни было на Хоккайдо, они не могли начать их освоение. Нехватка людей была очевидной, к тому же, если бы освоенные поля попались на глаза ревизорам сёгуната и бакуфу узнало бы о наличии у Мацумаэ огромных пахотных земель, княжество немедленно обложили бы колоссальными налогами. Более того, в худшем случае их могли перевести в другое, менее выгодное владение (окунигэо). Тогда получилось бы, что княжество Мацумаэ зря трудилось, собирая богатства, которые в итоге достались бы другим. Поэтому они отвернулись от суши и обратили взоры к морю. Море! Безграничная сокровищница океана ждала, когда ее богатствами воспользуются с минимальными усилиями. Так было речено сделать море главным источником доходов княжества. Поначалу центр промысла находился вокруг полуострова Осима, но вскоре основные силы были переброшены на Сахалин. Для нашего Сахалина это, возможно, стало большой удачей.

О том, насколько сильно княжество Мацумаэ боялось, что Поднебесная узнает о баснословных выгодах северных земель, можно судить по тому факту, что, несмотря на получение огромных доходов, они почти не оставили после себя письменных документов и хроник, касающихся Сахалина и северных территорий. Ёсихиро получил признание от Хидэёси еще в 3-й год эпохи Бунроку (1594 г.). При этом фактический фундамент княжества заложил дед Ёсихиро, Такэда Нобухиро. Следовательно, они должны были обладать значительными знаниями о Хоккайдо и Сахалине (ведь любой, кто добирался до мыса Соя, не мог не заметить противоположный берег Сахалина) задолго до этого. Однако первый официальный документ о Сахалине княжество Мацумаэ составило лишь в 13-й год эпохи Гэнроку (1700 г.), спустя более двухсот лет после Бунроку. Да и то, это было сделано по требованию бакуфу, в результате чего была составлена крайне небрежная и путаная "Книга земель острова Мацумаэ" ("Мацумаэ Сима Готё"). Особое недоумение вызывает тот факт, что в отчете вассала княжества, отправленного по приказу сёгуна после эпохи Канъэй, утверждалось: "На пути к Сахалину бушуют такие яростные моря и текут такие бурные реки, что провести исследование абсолютно невозможно". В конце эпохи бакуфу дважды брало эти земли под свое прямое управление. Хотя официальной причиной этого объявлялись "многочисленные тревоги на северных границах", в действительности это произошло потому, что старейшины сёгуната (такие как Абэ Масахиро) потеряли терпение от лукавства и скрытности властей Мацумаэ. Как бы то ни было, девиз княжества Мацумаэ, с одной стороны, принес пользу Сахалину, но с другой - бесспорно нанес ему вред.

Хотя было решено, что основой политики является ведение рыбного промысла, сам князь Мацумаэ, разумеется, не мог напрямую руководить ловлей рыбы. И уж тем более он не мог заниматься переработкой улова или монопольной торговлей морепродуктами. Поэтому была разработана система получения доходов через откупные подряды (укэдзёи). То есть частным крупным купцам предоставлялся патент на исключительное ведение промысла в определенном рыболовном районе, а в качестве платы за эту лицензию они обязаны были выплачивать соответствующий налог для каждого района. Даже жалованье вассалам княжества выплачивалось путем выделения им больших или малых рыболовных угодий, чтобы они обеспечивали свое пропитание и одежду за счет поступающих оттуда патентных налогов. Этот рыболовный налог назывался "ундзёкин". В те времена в районах, находившихся под прямым управлением княжества, сумма ундзёкин с одного прибыльного места доходила до 1 200 рё в год.

Купцы, получившие право на промысел за уплату этого немалого налога (ундзёкин), в свою очередь сдавали его в субаренду другим лицам, наживая на этом огромные деньги. Соответственно, большая часть прибыли доставалась высшим праздным классам, в то время как непосредственные труженики, занимавшиеся ловлей рыбы, получали ничтожные крохи. Из-за этого на тяжелых работах были задействованы в основном неграмотные и бедные переселенцы из внутренних провинций Японии, которые подвергались жесточайшему угнетению со стороны класса капиталистов.

При этом все самураи княжества владели этими рыболовными привилегиями на правах престолонаследия, и никакие посягательства на чужие районы не допускались. Не обременяя себя никаким трудом и не заботясь о пропитании, они предавались безграничной роскоши.

Расточительность и пышность нравов в Мацумаэ в те времена были поистине поразительными. Хотя тогда был издан кодекс "Фукуяма Садамэ", обязывавший вассалов к бережливости, это, в сущности, было лишь попыткой прикрыть крышкой гниль, чтобы скрыть ее зловоние. Тем не менее ежегодно растущее население больше не могло мирно умещаться в пределах одного южного региона Хоккайдо. К эпохе Гэнроку все южное побережье Хоккайдо было разделено на лицензированные рыболовные участки, так что не осталось ни единого свободного вершка земли.

Исходя из этого, утверждение о том, что именно решение продовольственного вопроса послужило толчком к выходу Мацумаэ на Сахалин, является ошибочным. Очевидно, что еще задолго до этого отдельные вассалы княжества Мацумаэ уже владели и управляли рыболовными угодьями на Сахалине. В книге "Собрание нравов Эдзо" ("Эдзо Фудзоку Вайсу") содержится следующая запись:

"Карафуто (Сахалин) является дополнительным владением правителя Мацумаэ Вакаса-но-ками, однако в прежние времена никто на этот остров не переправлялся. Лишь с годов эпохи Хорэки дом Мацумаэ обратил внимание на этот остров, а к началу эпохи Кансэй там были построены жилые дома для заготовителей и отправлено небольшое число слуг".

Однако говорят, что автор этой книги был просто введен в заблуждение скрытной тактикой княжества Мацумаэ и записал это с их слов. Если же обратиться к наиболее достоверным внутренним хроникам дома Мацумаэ, то отправка людей на Сахалин зафиксирована во 2-й год эпохи Хорэки (1752 г.), но и эта дата не является самой ранней. В книге "Мацумаэ Эдзо Ки" ("Записки об Эдзо из Мацумаэ") указано, что правитель Мацумаэ Кинхиро отправил своего вассала Кодо Сёэмона на Сахалин. В книге "Фукуяма Кюдзи Ки" ("Записи о старых делах в Фукуяме") также приводится отчет этого Кодо:

"Моря, реки и горы на пути к Сахалину изобилуют трудностями и преградами, и помимо этого узнать точные сведения крайне затруднительно".

Этот правитель Кинхиро был любимцем третьего сёгуна Токугава Иэмицу, а значит, он правил задолго до эпохи Гэнроку. Кроме того, в "Книге земель острова Мацумаэ", представленной Мацумаэ эдоскому правительству в 10-й год эпохи Гэнроку (1697 г.), уже отчетливо упоминается топоним Карато (Сахалин). Спустя три года княжество представило карту, и хотя само 본拠 (Хоккайдо) на этой карте было небрежно разделено рекой Исикари на два отдельных острова, Сахалин был изображен относительно близко к реальности и именно в качестве острова. Возможно, эти очертания совпали с настоящими случайно, но в любом случае нет сомнений, что карта была составлена после проведения как минимум одной или двух разведывательных экспедиций.

В те же годы рыбак по имени Токугоро из провинции Дэва потерпел крушение и был выброшен течением на мыс Ноторо. Также в годы эпохи Сётоку капитан судна Сибая Тётаю из провинции Хёго (Кобе) потерпел крушение и был вынесен течением в залив Анива. Случайно обнаружив, что залив изобилует рыбой, он счел это редкой удачей и, немедленно уплатив рыболовный налог роду Мацумаэ, предпринял первую сезонную экспедицию для ведения промысла. Впоследствии рыболовные угодья в заливе Анива стали называть "местами на тысячу рё". Все эти события происходили еще до эпохи Хорэки. Кроме того, если судить о состоянии отправки чиновников по хроникам Мацумаэ, то в них содержатся следующие записи:

В 4-й год эпохи Энкё (1747 г.): вассалы княжества Асари Энго, Найто Фудзитака и другие отправлены на Сахалин.

В 5-й год эпохи Анъэй (1776 г.): вассал княжества Кудо Эмон отправлен на Сахалин.

В 6-й год эпохи Анъэй (1777 г.): вассал княжества Араида Рюсукэ отправлен на Сахалин.

Относительно этой отправки чиновников существуют различные версии, и в некоторых книгах упоминаются имена Мураками Канмоцудзаэмона, Какидзаки Дэнъэмона, Вады и Мацумаэ Хираты, однако результаты их исследований остаются неясными. Надо полагать, их главной целью было тайное обнаружение хороших рыболовных мест вдоль побережья, поэтому сведения об их деятельности не были сохранены для потомков. Таким образом, хотя отправка чиновников действительно имела место, постоянных постов самурайской стражи на острове еще не существовало. Лишь в годы эпохи Тэммэй, когда на остров внезапно прибыли подданные Российской империи, княжество Мацумаэ в силу своих обязанностей по охране границ больше не могло закрывать на это глаза. Из-за этого во 2-й год эпохи Кансей (1790 г.) на Сахалине впервые были учреждены постоянные посты самураев: они были размещены в Сирануси, неподалеку от мыса Ноторо. Каждый год с апреля по июль они несли там караульную службу, однако на протяжении восьми месяцев - с августа по март следующего года - остров по-прежнему оставался в состоянии полного безвластия. На службу назначались два самурая и два пехотинца (асигару). Однако они числились там лишь номинально как стражники, и никакого особого административного управления островом не вели. Пределом их возможностей был сбор пошлин в Сирануси и надзор за филиалами откупных изб в Кусюнкотане (нынешний район Нанкэй в Корсакове) ради защиты и контроля за угодьями. Поэтому, когда русские впервые вторглись в южную часть Сахалина, в тех краях находилось лишь вышеуказанное малое число чиновников, а вдоль побережья были рассредоточены около двухсот айнов, нанятых на рыболовные работы. Попутно опишем, какими были бесчинства русских в то время.

Первая ирония со стороны русских

Посланник Российской империи Резанов, прибывший из далекого Кронштадта на Балтийском море с целью заключения договора о дружбе и торговле, неожиданно получил отказ и в марте 3-го года эпохи Бунка (1806 г.) отплыл из Нагасаки с чувством глубокой обиды в груди. Спустя месяц, в апреле 3-го года эпохи Бунка, корабль "Надежда", на котором он шел, внезапно бросил якорь в заливе Анива. В это самое время судно "Исэмару", принадлежавшее купцу Сибая Тётаю из Хёго (Кобе) и доверху нагруженное рыбой, держало курс на мыс Соя, но, заметив русский корабль, в панике укрылось в порту Одомари (Корсаков). "Надежда" словно и не заметила этого; она вальяжно изменила курс на юго-запад и встала на якорь в районе Токутана (недалеко от Рундаки). Здесь на рейде также находилось судно Тётаю "Дзуйсёмару". Находившийся там смотритель грузов, вассал княжества Мацумаэ, сел в лодку и направился к русскому кораблю для досмотра, но, когда он подошел близко, на него наставили орудийные жерла, и он в ужасе повернул назад.

Вскоре члены экипажа русского корабля высадились на судно "Дзуйсёмару" и на японском языке принялись выкрикивать:

"Ничего страшного нет, ничего страшного нет!.."

Они выкрикивали это раз за разом, словно пытаясь о чем-то поведать. Тогда шкипер по имени Бундзо спросил их:

"Откуда вы прибыли?"

Они ответили, что прибыли из Нагасаки. Таким образом завязалась беседа, но в итоге из-за языкового барьера они так и не смогли понять друг друга. Японская сторона преподнесла им сушеную рыбу и водку (сакэ), а русские взамен подарили кусок парчи длиной около двух сяку. В это время один из находившихся там вассалов княжества Мацумаэ, заметив у русских европейские сабли, выразил желание обменять их на свой японский меч, но получил отказ. После этого русский корабль еще несколько дней стоял там на якоре, его экипаж высаживался на берег для охоты, а затем судно снялось с якоря и ушло.

После этого корабль "Надежда" взял курс на Камчатку. Как раз в это время на Камчатке находились прибывшие туда молодые офицеры русского флота Хвостов и Давыдов, горевшие жаждой славы и подвигов. Резанов счел это редкой удачей. Сначала он отправился вместе с ними в экспедицию по русским колониям на американском континенте, а на обратном пути на борту корабля принялся изо всех сил убеждать молодых офицеров совершить нападение на Японию. В конце концов ему удалось подстрекнуть их атаковать Курильские острова и Сахалин. Роли распределились так: Хвостов в качестве командира корабля "Юнона" должен был направиться к Сахалину, а Давыдов в качестве командира корабля "Авось" - атаковать Курилы. Так оба судна, действуя сообща, вышли в поход, однако из-за жестокого шторма в районе Курильских островов они не смогли осуществить первоначальный замысел. Хвостову пришлось взять Резанова на борт и, пересекши Охотское море, высадить его в Приморье.

Оттуда Хвостов направился к восточному побережью Сахалина и первым делу атаковал Райтмари (Найро). К счастью, в этом месте не было ни одного японца. Там стояла лишь одна одинокая хижина сахалинских айнов. Русские ворвались в этот айнский дом, припугнули дрожащих от страха членов семьи и увели с собой их ребенка в качестве пленника. Перед уходом они наклеили на стену айнской хижины лист бумаги с надписью на русском языке. Впоследствии этот лист был доставлен в Эдо и переведен силами бакуфу. Его содержание было следующим:

1. Поскольку Россия и Япония являются соседями, для заключения союза и установления торговли в Нагасаки был отправлен посланник. Однако чинить препятствия торговле на Японских островах и на Сахалине - это несправедливо.

2. Из-за отказа в торговле Россия каждый раз несет убытки. Сообщите на Сахалин, в чем же заключается отсутствие доброй воли со стороны Японии к ведению торговли.

3. На этот раз Россия открыто демонстрирует то, что послужит к убытку Японии. Если Япония и дальше будет упорствовать в своем заблуждении, ей придется уступить эту малую землю.

Проще говоря, это было не более чем ультимативное требование открыть торговлю. Нет сомнений, что это было сделано по прямому указанию Резанова.

Погром в Кусюнкотане

Снявшись оттуда с якоря, русский корабль на следующий день прибыл в Кусюнкотан (нынешний район Нанкэй в Корсакове). Здесь отряд из тридцати с лишним членов экипажа высадился на берег и атаковал откупную избу (факторию), где японские сторожа как раз находились на зимнем постое. Оставив четырех человек снаружи в качестве часовых для наблюдения, остальные ворвались внутрь дома и стали вести себя вызывающе, по-хозяйски занимая места, а некоторые даже закурили трубки.

Ошеломленные японские сторожа, оставшиеся на зиму, попытались приготовить угощение, чтобы задобрить незваных гостей, но русские прервали их и принялись кричать:

"Японский акинай!" (Японская торговля!)

"Японский акинай!.."

Однако из-за языкового барьера они не понимали друг друга, и японцы, испугавшись численного превосходства, попытались выбежать на улицу. Но русские схватили их и в конце концов крепко связали. В тот момент на посту находились четыре человека: Томигоро, Сайдзо, Гэнсити и Фукумацу - все они были силой уведены на русский корабль. После этого склады откупной избы были полностью разграблены. Около пятисот мешков риса, несколько бочек очищенного сакэ и другие припасы, заготовленные японцами для зимовки, были полностью вывезены, а то, что не смогли забрать, было уничтожено. В довершение всего, караульные избы, склады, причаленные лодки и даже стоявшее на холме святилище богини Бэндзайтен были преданы огню и полностью сожжены. Русские пробыли на острове три дня и перед уходом высадили на берег того самого айнского ребенка, которого ранее захватили в Райтмари, бросив его на произвол судьбы. Поскольку все находившиеся на посту японцы были угнаны в плен, а лодки сожжены, оставшиеся айны, к которым японцы относились с добротой, не имели никакой возможности оперативно отправить весть на Хоккайдо. Из-за этого до марта следующего года, пока на остров не прибыли новые управляющие, посылаемые из Мацумаэ, во внутренней Японии никто вообще не знал об этом инциденте.

Когда же весть об этом наконец дошла до Хоккайдо, магистрат Хакодатэ спешно направил отряд из восьмидесяти солдат из провинции Цугару под командованием Дзинъямы Ухэйты в порт Соя (Вакканай), а в Эдо была отправлена спешная почта. Когда весть прибыла в Эдо, в столице поднялся невообразимый переполох, взбудораживший все "восемьсот восемь кварталов". В лавках спешно выставили на продажу доспехи, оружейники метались из края в край, и весь город пребывал в таком состоянии, словно со дня на день должна была начаться война с иностранным государством.

Впоследствии Накамура Коитиро, направленный бакуфу по приказу магистрата Мацумаэ, провел обследование Сахалина. Согласно его отчету, территория, которую в то время контролировал род Мацумаэ, ограничивалась исключительно южной частью острова:

"На протяжении тридцати-сорока ри к востоку и западу от Сирануси находятся в основном рыболовные угодья, куда ежегодно прибывает множество купцов. Из них примерно пять-шесть человек остаются и на зимовку. Там выстроено множество караульных изб, дощатых складов и амбаров..."

Надо полагать, в те времена район мыса Ноторо процветал ничуть не меньше, чем в наши дни.

Малодушные князья Мацумаэ

Чтобы лучше понять, в каком состоянии род Мацумаэ управлял Сахалином, полезно будет изучить доклады, которые магистраты Мацумаэ то и дело направляли правительству бакуфу. В особенности в докладе Мурагаки Норимасы, который считался одним из самых выдающихся магистратов Мацумаэ, наиболее объективно изложены результаты мер, предпринятых родом Мацумаэ после начала отправки чиновников на остров. Оригинальный текст этого доклада мы здесь опускаем (он приводится в "Истории управления Сахалином"), однако из него отчетливо видно, что самураи Мацумаэ, несшие службу в Сирануси, добились немалых успехов в деле умиротворения и привлечения на свою сторону местных айнов.

Если бы не произошло такого крупного инцидента, как экспансия России на севере, и если бы ситуация внутри самой Японии оставалась спокойной и безмятежной, то, скорее всего, Сахалин еще долго оставался бы для рода Мацумаэ источником баснословных богатств и, подобно Хоккайдо, был бы полностью изолирован от внутренних провинций Японии. Однако набеги русских на севере становились все более частыми, из-за чего дело управления Сахалином должно было претерпеть крутой поворот. То есть после того, как разразился этот крупный инцидент, все взоры внутри Японии оказались прикованы к северным границам. К тому же в центральном правительстве Мацудайра Саданобу занял пост главного советника (родзю) и со всем рвением принялся укреплять морскую оборону страны.

Саданобу вскоре ушел в отставку, но его преемники полностью переняли его начинания и приложили огромные усилия для укрепления северных рубежей. В особенности Мацудайра Тадааки, ставший верховным комиссаром по делам земель Эдзо, привлек к службе таких талантливых людей, как Тогава Ясунори и Хата Масадзуми (автор книги "Мёко Кики"), и учредил первое представительство Мацумаэ (находившееся под прямым контролем бакуфу), стремясь воплотить в жизнь активную политику переселения и колонизации.

Для княжества Мацумаэ это продвижение центрального правительства на север было источником постоянного страха и тревоги. Если бы в то время в самом княжестве Мацумаэ нашелся достойный человек, способный правильно сориентироваться в этой ситуации, возможно, удалось бы обратить беду в благо. Однако за двести лет мирной жизни самураи Мацумаэ полностью превратились в торговцев, думающих лишь о наживе, и в условиях всеобщего переполоха лишь трусливо жались по углам. По этому поводу существует следующий примечательный рассказ.

В то время среди нахлебников (гостей) рода Мацумаэ находился человек по имени Охара Сакинго. Он был художником, выходцем из провинции Дэва, мастером пейзажной живописи, известным под псевдонимами Кандзуи или Кокусай. Однако Сакинго, добравшийся до далекого княжества Мацумаэ, не был обычным заурядным художником. Будучи живописцем, он не любил проводить время за кистью, а постоянно искал обходные пути, обладая натурой искателя приключений и интригана.

В один из дней он явился к князю Мацумаэ и принялся горячо убеждать его к активным действиям:

"Мацумаэ сейчас является ключевым регионом Поднебесной. Ваша Светлость должны проявить решимость и взять под охрану эти обширные земли. Вам следует немедленно подать прошение в бакуфу, отказаться от статуса частного владения, отвергнуть любое вмешательство извне, немедленно открыть порты Хакодатэ и Отару и взять в свои руки торговлю богатейшими дарами северных морей как внутри страны, так и за ее пределами! Если же вы проявите нерешительность и будете медлить, беда обрушится на вас незамедлительно!"

Однако тогдашний князь Мацумаэ Акихиро был заурядным и посредственным человеком, полностью растерявшим проницательность своего предка Нобухиро. Ему не понравился этот совет; он разгневался на Сакинго и даже слушать его не пожелал. Видя, как чиновники бакуфу все чаще отправляются на север для проведения расследований, князь лишь мрачно наблюдал за происходящим. Когда один из посланных правительством чиновников по имени Такасина Токиоки вознамерился отправиться для осмотра северного побережья Сахалина и попросил у Мацумаэ проводников, этот ничтожный князь Акихиро тайно подучил проводников сослаться на опасность плавания по морю и тем самым сорвать северную экспедицию ревизора - это было все, на что хватило его мелкого ума.

Изъятие прав на территории

С другой стороны, по мере того как чиновники бакуфу проводили обследования северных земель, им становилось все более очевидно, насколько богаты эти берега рыбой и какими огромными суммами исчисляется ежегодный налог ундзёкин. К тому же выяснилось, что этот колоссальный доход полностью растрачивается на роскошную и праздную жизнь узкого круга знати княжества Мацумаэ, не идя ни на какие общественные нужды.

Более того, стало известно, что айны полностью лишены князем возможности свободного сообщения с другими регионами и вынуждены влачить первобытное существование, подобно диким зверям. Разумеется, мыслящие люди были крайне недовольны этим эгоистичным правлением рода Мацумаэ на севере. В особенности после того, как бакуфу учредило администрацию по делам севера в Хакодатэ, чиновники, надзиравшие за политикой Мацумаэ, стали без утайки докладывать в центр обо всех злоупотреблениях местных властей. В дополнение к этому приводился аргумент, что в условиях участившихся тревог на северных границах такое малое княжество, как Мацумаэ, ни при каких обстоятельствах не сможет нести бремя военных расходов. Так или иначе, настал день полного расчета для княжества Мацумаэ. В 11-й год эпохи Кансэй (1799 г.) бакуфу в качестве эксперимента взяло под свой прямой контроль восточную часть Эдзо, а вскоре после этого полностью конфисковало у рода Мацумаэ все права на территории Хоккайдо и Сахалина. Официальный указ бакуфу, врученный тогда роду Мацумаэ, гласил следующее:

"Хотя делами земель Эдзо издревле управлял ваш дом, этот остров граничит с иностранными государствами, а меры по обеспечению его безопасности находятся в неудовлетворительном состоянии. По этой причине ранее вам уже было приказано передать под управление казны восточную часть Эдзо. Настоящим заявляется, что обеспечение чрезвычайной обороны и западной части Эдзо силами одного вашего княжества признается невыполнимым. Ввиду важности охраны государственных границ, земли западной части Мацумаэ полностью изымаются в ведение бакуфу. Взамен вашему дому заново жалуются земли с доходом в девять тысяч коку, списки которых будут вручены позже".

Вместе с этим указом правительство бакуфу выплатило роду Мацумаэ денежную компенсацию за изъятие земель. Получить эти деньги было предписано у министра финансов Исикавы Сёгэна. Самураям Мацумаэ было указано, что отныне в Эдо будут постоянно дежурить и вести дела чиновники Мацудайра, Исикава, Хабуто, Окавати и Мицухаси, с которыми им и надлежит консультироваться по всем вопросам, включая обучение местного населения и ведение торговли.

Это изъятие земель было сокрушительным ударом для рода Мацумаэ. Около двухсот лет они преспокойно присваивали себе баснословный налог ундзёкин в размере шестидесяти тысяч рё ежегодно, но теперь этот сладкий сон растаял без следа. Новые земли с доходом всего в девять тысяч коку не могли принести им и трети от прежних денежных поступлений. Паника и смятение, охватившие все княжество, не поддаются описанию. В разделе писем книги "Китабэ Сиё" ("Записки о северных границах") приведено письмо одного из купцов Мацумаэ, адресованное своему знакомому в Аомори. В нем подробно описывается состояние города с момента прихода вести о бесчинствах русских на Сахалине и вплоть до изъятия земель княжества. Автор так описывает обстановку в призамковом городе в день получения известия об изъятии земель:

"Все самурайские семьи, купцы и простые крестьяне плакали навзрыд, и слезы лились рекой..."

Надо полагать, это были слезы горького сожаления о потере шестидесяти тысяч рё налога. В качестве компенсации за потерю северных земель бакуфу выделило роду Мацумаэ участки в уездах Сида, Касима и Кавати провинции Хитати, часть уезда Датэ провинции Муцу, а также части уездов Канра и Гумма в провинции Дзёсю. Однако управление этими разрозненными землями было делом крайне непростым. Поэтому можно без преувеличения сказать, что этот удар фактически пустил род Мацумаэ по миру. Таким образом, Хоккайдо и Сахалин превратились в арену, где бакуфу попыталось развернуть активное государственное строительство. Прогрессивные чиновники бакуфу, такие как Тояма и Кавадзи, продолжали продвигать планы активной колонизации. Однако стоило Мацудайре Тадааки покинуть правительство, как северная политика бакуфу внезапно пошла на спад, оборонительные отряды различных княжеств, размещенные на севере, день за днем стали отзываться обратно, и в районе Мацумаэ воцарилась тишина, похожая на затишье после бури. Причиной этого спада, разумеется, были перемены в руководстве самого центрального правительства, однако немалую роль в этом сыграли и политические потрясения, бушевавшие в это время на европейском континенте.

В те годы в Европе Наполеон I, бросив свои отборные армии во все концы света, заставил содрогнуться весь европейский континент. Огромная Российская империя на севере Европы подверглась опустошительному нашествию французских войск, и русским пришлось оставить древнюю столицу Москву и отступить далеко на север. Эти тяжелые военные неудачи заставили Россию на время полностью свернуть свою вышеупомянутую экспансию на Дальнем Востоке. На протяжении последующих четырнадцати лет пустынные северные моря и бескрайние берега Сахалина были предоставлены лишь вольному полету морских птиц.

Возвращение владений

Поскольку тогдашний главный советник (родзю) Огасавара был связан узами родства с родом Мацумаэ, он приложил все усилия для содействия и зимой 4-го года эпохи Бунка (1807 г.) добился того, чтобы прежние северные владения были возвращены князю Мацумаэ Акихиро, находившемуся в то время в крайнем упадке и нищете. Передача местного населения и земель в ведение княжества состоялась в мае следующего года. Официальный указ бакуфу, изданный по этому случаю, гласил следующее:

"Многие годы ваш дом охранял земли Эдзо, но не смог обеспечить надлежащую безопасность, ввиду чего вам было приказано передать эти земли под прямое управление казны для принятия надлежащих мер. Ныне на всем острове воцарилось спокойствие, и более нет нужды беспокоиться о северных границах. Принимая во внимание, что ваши предки владели этим островом на протяжении нескольких сотен лет, настоящим мы вновь жалуем весь этот остров вашему дому. Вам надлежит строго соблюдать законы, установленные бакуфу, и сделать охрану границ главной обязанностью вашего дома. Приказ о мобилизации войск княжеств Намбу и Цугару настоящим отменяется. Соответственно, их гарнизоны распускаются и возвращаются в свои владения, но в случае непредвиденных обстоятельств они обязаны незамедлительно переправиться через море и оказать вам поддержку. Получив обратно земли Эдзо, вы не должны пренебрегать военными приготовлениями в своем родовом владении. Во всех делах, касающихся Эдзо, вам надлежит неукоснительно следовать указаниям магистрата Мацумаэ и действовать с максимальной осмотрительностью".

Получив этот указ, род Мацумаэ вернул свои владения, но, опасаясь повторения былых бедствий в будущем, они обратились к бакуфу с прошением разрешить им ежегодно выплачивать в казну десять тысяч рё в качестве благодарственного взноса (мёгакин). Бакуфу приняло это предложение и разрешило производить эти выплаты на протяжении десяти лет. Однако эта дорогая благодарность в итоге оказалась напрасной. Спустя тридцать два года, в период от эпохи Бунсэй до годов Каэй, права рода Мацумаэ на северные территории были вновь и уже окончательно изъяты в пользу государства. Этот сокрушительный удар обрушился на род Мацумаэ по их собственной вине, однако нет сомнений, что в основе этого лежали рекомендации Хори Орибэ-но-мидзу, ставшего первым верховным комиссаром северных территорий. Хори и Токугава Нариаки (князь Мито) часто вели ожесточенные споры о методах управления севером, однако в вопросе о необходимости прямого контроля бакуфу над северными землями их мнения полностью совпадали. К тому же Нариаки в своих докладах постоянно резко поносил главного советника Мидзуно за его покровительство роду Мацумаэ, заявляя следующее:

"Возвращение земель в эпоху Бунсэй произошло в период, когда процветало мздоимство, а государственное управление находилось в упадке. Ошибочность этого шага очевидна. Род Мацумаэ искони думал лишь о наживе, и в их семейных традициях никогда не было и капли стремления к освоению земель Эдзо ради блага государства..."

Конец рода Мацумаэ?

Доклад Нариаки не был лишен оснований. После возвращения владений род Мацумаэ предавался праздности и не предпринял ни одной долгосрочной меры по обустройству земель. Они лишь со всей беспощадностью собирали налог ундзёкин.

Надо полагать, это было естественным поведением тех, кто чувствовал скорое приближение своего конца. Верховный комиссар Хори Орибэ-но-мидзу также давал следующую нелестную оценку их правлению после возвращения владений:

"Со времен возвращения земель в эпоху Бунсэй они, как и прежде, думают лишь о рыболовной наживе. Дела лесов, рек, морских берегов и коренного населения (айнов) полностью отданы на откуп торговцам. Эти торговцы, руководствуясь лишь размером уплачиваемого налога, назначают управляющих без какого-либо разбора их личных качеств. Сами откупщики, принявшие угодья, посещают их в лучшем случае один раз в три-пять лет, а в остальное время перепоручают все своим приказчикам, сами же безвыездно проживают в других провинциях. Эти приказчики выходят из числа поднявшихся по службе рыбаков и матросов, а рядовые сторожа набираются из числа простых сезонных рабочих, среди которых попадается немало неисправимых картежников и смутьянов.

Это люди, отвергнутые собственными родителями и родственниками, которые ради сиюминутного заработка ищут пристанища на землях Эдзо. По мере того как они осваиваются на угодьях, они выбиваются в старшие и начинают чинить множество беззаконий при обращении с коренными жителями. Заставляя их усердно трудиться на рыбных промыслах, они выдают им в качестве платы лишь отмеренное количество риса, табак и одежду, прибегая при этом к различным уловкам. Обманывая айнов, они доводят их до крайней нищеты и голода; не щадя ни стариков, ни детей, ни женщин, они принуждают их выходить на лов рыбы даже в самый сильный шторм, из-за чего ежегодно многие из них тонут в море. О тех, кто выжил, но остался калекой, никто не проявляет никакой заботы. Более того, оставаясь на зимовку, эти сторожа насильно отбирают айнских женщин (меноко), делая их своими наложницами, и чинят множество иных жестокостей..." (Далее текст опущен)

Главный вывод, к которому подводит весь этот доклад, заключался в том, что "нет иного пути, кроме перехода под прямое управление бакуфу", и весь этот текст буквально пронизан глубоким недовольством Хори Орибэ-но-мидзу по отношению к политике рода Мацумаэ. Он открыто заявлял, что самураи Мацумаэ, пользуясь своими сословными привилегиями, фактически занимались лишь коммерцией и стремились высосать как можно больше налога ундзёкин, не подбирая достойных людей для управления и жестоко эксплуатируя несчастное и беззащитное коренное население.

Бесцельное и бесплановое правление

Правители бакуфу, получив столь суровую оценку, больше не могли оставлять дело без внимания и, судя по всему, вынесли свой окончательный приговор. То, что род Мацумаэ на протяжении долгих тридцати двух лет после возвращения земель так и не попытался обновить и реформировать методы своего управления, продолжая слепо держаться за старые, консервативные способы контроля ради собственного покоя и не выказав ни малейшего стремления к улучшениям, объясняется, в сущности, тем, что у них больше не было влиятельных покровителей в центральном правительстве.

Токугава Нариаки принадлежал к числу доверенных родственников сёгуна (синпан) и еще с ранних лет пользовался славой выдающегося государственного деятеля по всей стране. Он постоянно выступал с резкой критикой как внутренней, так и внешней политики, проводимой тогдашними министрами, из-за чего другие князья относились к нему с опаской, как к грозному божеству, и старались держаться от него на почтительном расстоянии.

Нариаки был ярым сторонником укрепления государственной власти; он сокрушался о крайней слабости береговой обороны и в своих ответах на запросы бакуфу прямо заявлял, что возвращение земель роду Мацумаэ было глупейшим решением.

Впоследствии, в 1-й год эпохи Кока (1844 г.), Нариаки вознамерился просить у бакуфу разрешения взять Сахалин в аренду для своего княжества Мито. Однако, опасаясь, что прямые переговоры с бакуфу могут закончиться отказом, он счел за лучшее оказать давление на слабое княжество и направил своего посланника непосредственно к роду Мацумаэ, чтобы потребовать передачи Сахалина в аренду. Если бы у рода Мацумаэ в то время не было никакой поддержки в центральном правительстве, они, возможно, беспрекословно уступили бы воле этого грозного князя.

Однако их родственник Огасавара Таданари, содействовавший в свое время возвращению прежних владений, все еще прочно занимал свой пост в совете старейшин (родзю). Благодаря этому сын князя Акихиро, молодой правитель Такахиро (Мацумаэ Такахиро), смог заявить:

"Пусть Мацумаэ и малое княжество, но мы являемся такими же феодальными владыками (даймё), как и прочие. С какой стати мы должны тайно уступать свои территории? Если дело дойдет до крайностей, мы готовы поднять все наши войска и обменять все земли Мито на наш остров!"

Самураи княжества Мито были глубоко возмущены этой дерзостью и доложили о ней Нариаки, однако даже Нариаки ничего не смог с этим поделать. Тем не менее, после второго изъятия земель центральное правительство стало осознавать, что эти далекие пустующие северные рубежи имеют колоссальную ценность как для государственной обороны, так и для промышленности. Одновременно с этим и сам род Мацумаэ, чей статус в прежние времена не дотягивал даже до уровня владельцев с доходом в десять тысяч коку, стал занимать все более важное положение в структуре государства. Теперь род Мацумаэ получил новые земли в провинции Дэва с доходом в тридцать тысяч коку, а также отдельное ежегодное денежное содержание из казны в размере восемнадцати тысяч рё.

Более того, в 1-й год эпохи Гэндзи (1864 г.) Такахиро совершил стремительный взлёт, войдя в состав высшего руководства бакуфу - таким образом, глава внешнего княжества впервые в истории удостоился чести занять пост главного советника сёгуна (родзю).

Система управления, при которой род Мацумаэ на протяжении поколений единолично владел и распоряжался Сахалином, в общих чертах была именно такой, как описано выше, и ее вряд ли можно назвать исключительно славной страницей истории.

Если дать ей честную и беспристрастную оценку, это была уменьшенная в сто раз копия модели управления самого правительства Токугава. Их упорное, на протяжении почти двух веков, отстаивание системы откупных подрядов ради получения рыбных богатств полностью соответствовало тому, как само бакуфу мертвой хваткой держалось за власть над страной, держа народ в неведении и искусно сохраняя монополию на благополучие в рамках своей "малой Японии".

И то, что роду Мацумаэ в силу географической близости удавалось на протяжении столь долгого времени удерживать права на территории Южного Сахалина, следует назвать скорее счастливой случайностью ("раненый, добившийся подвига"), нежели результатом их собственных осознанных заслуг.


Война айнов: Тоонти против Тоннайча

(Трагическая история любви, вплетенная в войну)


Борьба айнов за власть

Россия, питавшая территориальные амбиции и стремившаяся к экспансии на юг, вела себя крайне активно. Она нападала на прибрежные рыболовные угодья в разных частях Сахалина, а в 3-й год эпохи Каэй (1850 г.) объявила коренным жителям (гилякам и ороккам), что остров Сахалин "является территорией Российской империи", все сильнее протягивая сюда свои руки. В те времена по всему Сахалину были разбросаны стойбища айнов. Среди них наиболее многочисленными были общины, жившие у озера Тоонти (ныне озеро Вавайское/Буссе) и в Тоннайча (ныне Охотское/Богатырь). Поскольку число хозяйств в них было примерно одинаковым, их силы оставались равными, и эти два стойбища считались в те годы сильнейшими среди соплеменников на Сахалине.

Из-за соперничества за влияние между айнами этих двух стойбищ веками шла непрерывная скрытая вражда. "Если представится случай, мы должны разбить их и забрать их земли себе" - с такими мыслями обе стороны, не уступая друг другу, оттачивали свои стрелы. Эта затяжная междоусобная рознь в конце концов переросла в крупную войну между соплеменниками. Это случилось в 3-й год эпохи Каэй (1850 г.), поздней осенью, когда с деревьев уже опала листва и приближалась зима.

На берегу прозрачного озера Тоннайча (Богатырь) стояло около тридцати айнских хижин. Местные жители мирно проводили свои дни, промышляя рыбу в озере. Однако этот покой не мог длиться вечно. По ту сторону горы, на берегу соседнего озера Тоонти, тоже находилось стойбище айнов, насчитывавшее около сорока хижин. Их вождь был человеком невероятно свирепым, решительным и отважным; если он что-то задумывал, то шел до конца, невзирая ни на какие препятствия.

Это был настоящий неистовый воин. В отличие от вождя Тоонти, старейшина стойбища Тоннайча славился своей мудростью и благородством, за что пользовался глубоким уважением среди своих людей. Характеры этих двух лидеров были абсолютно противоположными, из-за чего они враждовали по любому поводу. К тому же озеро Тоннайча, превосходившее Тоонти своими богатствами, было предметом сильной зависти для айнов из Тоонти. Дары озера раз за разом становились причиной для взаимных споров. Время шло, а отношения между двумя сторонами становились все более запутанными.

В те времена у вождя Тоннайча был сын по имени Коранку, который ничуть не уступал своему отцу в отваге. За свою примечательную внешность и непревзойденное мастерство во владении мечом он был лучшим парнем в деревне и предметом тайных вздохов местных девушек (меноко). Как-то раз Коранку верхом на лошади отправился в горы на охоту. Целый день он бродил по лесам и холмам, пока наконец не сбился с пути. Когда солнце уже начало клониться к вершинам гор, он неожиданно вышел к берегу прекрасного озера Тоонти. Коранку замер, любуясь гладью озера, в которой отражались лучи заходящего солнца, и отдыхая после тяжелого дня. Озеро было невероятно красивым. Даже в сердце айнского юноши пробудились поэтические чувства, и он завороженно созерцал этот озерный пейзаж. Вдруг его взгляд упал на одну девушку. Ее грация и красота были такими, словно перед ним предстала сама хозяйка или дух здешних вод. При одном взгляде на нее сердце впечатлительного Коранку бешено забилось. Эта девушка была дочерью вождя Тоонти.

Она тоже заметила юношу, отдыхавшего на берегу озера. Красивый, сильный и надежный парень - стоило ей лишь мельком взглянуть на него, как с той самой ночи его образ навсегда врезался в ее маленькое сердце.

В груди обоих, словно по уговору, вспыхнуло пламя страстной любви. И это чувство крепло с каждым днем. Коранку, рискуя жизнью, раз за разом тайно приходил к берегам этого озера. Девушка отвечала ему тем же. Их любовь становилась все более горячей и неистовой. Однако, чем сильнее расцветали их чувства, тем более жестокой становилась вражда между их отцами. Находясь в самом центре этой бури, влюбленным приходилось встречаться тайком, в постоянном страхе за свои жизни. Если бы их отцы ладили друг с другом, этот союз, несомненно, увенчался бы счастьем. Но боги судьбы были безжалостны. Они словно не могли успокоиться, пока полностью не разрушат счастье этих двоих. В конце концов вражда достигла своего пика, и вспыхнула война.

Айны со всем исступлением сражались на протяжении нескольких дней. Тела убитых усыпали леса и поля, а чистая как зеркало озерная вода окрасилась кровью; повсюду разыгрывались жуткие и кровавые схватки.

Тем не менее, поскольку силы двух айнских отрядов были равны, ни одна из сторон не могла одержать верх. Молодые воины гибли один за другим, и наконец настал час, когда сами вожди должны были сойтись в поединке, чтобы решить исход войны. Отважный вождь Тоонти, решив, что время пришло, встал во главе своего отряда и, призвав всех к решительному бою, повел войско в атаку. Однако в открытом бою престарелый вождь Тоннайча никак не мог устоять против его ярости. Вскоре отряд Тоннайча был почти полностью разбит и потерял всякую волю к сопротивлению. После очередного сокрушительного натиска защитникам пришлось уступить свои земли. Преследуемый врагами, несчастный вождь Тоннайча уже едва не пал под их мечами, как вдруг откуда-то из зарослей прилетела стрела и с силой вонзилась прямо в горло вождя Тоонти. Из раны хлынула кровь. Свирепый вождь, исторгая темную кровь, рухнул на землю и испустил дух в мучительной агонии.

Вдруг из кустов с луком в руке показался бледный Коранку, сын бессильно опустившего голову вождя Тоннайча. Его лицо было мертвенно-бледным. Ликующие воины Тоннайча отсекли голову поверженного врага и повернули назад. Отряд Тоонти, чье предводитель был убит, потерял верную победу в самый последний момент и вынужден был с позором отступить, затаив глубокую обиду.

Война закончилась. Потерявшая отца и оставшаяся круглой сиротой дочь вождя Тоонти едва не сошла с ума от горя. Мысль о том, что ее отец погиб от трусливой стрелы любимого мужчины, превратила ее любовь в жгучую ненависть, которая вскоре переросла в жажду мести. Однако, будучи слабой женщиной, она ничего не могла поделать. Терзаемая тоской и душевной мукой, девушка провела много ночей в горьких слезах. Душевная боль была невыносимой, и ей не оставалось ничего другого, кроме как покончить с собой. Сжав в руке макири (нож), подаренный ей когда-то Коранку в знак помолвки, она глубокой ночью пробралась к озеру, чтобы оставить о себе хоть какую-то память. И здесь она приготовилась оборвать свою едва начавшуюся жизнь в семнадцать лет.

Сердце Коранку разрывалось от тех же чувств. Хотя он был вынужден застрелить вождя Тоонти, чтобы спасти своего отца, пламя любви в его груди никак не угасало, как бы он ни пытался его задушить. Отдав девушке всю свою душу, сердце и помыслы, Коранку понимал, что этот союз разрушен навсегда, и не находил себе места. Желая хотя бы еще раз взглянуть на ее силуэт, превозмогая боль в груди, он направился к берегу озера - месту их счастливых и нежных свиданий.

- Это скорбь победителя, это печаль проигравшего!.. - на глазах Коранку навернулись слезы, подобные жемчужинам. Мучившиеся от боли юноша и девушка неожиданно встретились на залитом лунным светом берегу озера. Вдруг в руке девушки блеснул отточенный нож-макири. Острое лезвие сверкнуло в темноте, и Коранку, взмахнув руками, рухнул на землю. Девушка, забрызганная теплой кровью, перехватила нож обиды и с силой вонзила его в собственную грудь.

Умирающий Коранку сквозь мучительную агонию едва слышал, как девушка в полузабытьи шепчет его имя. Нож помолвки перед лицом ненависти превратился в страшное орудие мести, растерзав плоть и сердце юноши. Однако, когда кровь Коранку и девушки смешалась, окрасив макири в багровый цвет, великая сила любви полностью растворила в себе и обиду, и вражду. На лицах крепко прижавшихся друг к дргу влюбленных перед самой смертью умиротворенно застыли счастливые улыбки.

На глади озера разошлись огромные круги, и вскоре оба силуэта навсегда скрылись в глубокой озерной воде.

Повесть о мести айнов

Трагедия во время Медвежьего праздника в деревне Тоничи

Зверское убийство восьми женщин (меноко)

Поголовное истребление шестнадцати русских


Медвежий праздник (Иомантэ) является величайшим торжеством для айнов. Стоит только объявить о его проведении, как все стойбище полностью погружается в праздничную атмосферу, и люди на протяжении четырех-пяти дней непрерывно пьют мутную брагу и веселятся. Этот праздник считается торжеством не только для той общины, которая его устраивает, но и для всего айнского народа в целом, поэтому со всех сторон сюда один за другим съезжаются гости. В наши дни такие масштабные празднования уже не проводятся, но в период колонизации (русского правления) это правило соблюдалось неукоснительно. Айны, жившие в далеких краях, оставляли работу и тратили по десять-двадцать дней на дорогу только ради того, чтобы присутствовать на торжестве. Поскольку ради этого они бросали даже самые неотложные дела и днями и ночами напролет пьянствовали и шумели, в прежние времена, когда господин Какидзаки (по тексту ошибочно Хара) управлял рыболовными угодьями и нанимал множество айнов, он строго следил за тем, чтобы Медвежий праздник ни в коем случае не проводился в окрестностях самих промыслов. Более того, существовало даже условие, запрещавшее рабочим без разрешения принимать участие в чужих празднествах. Как бы то ни было, в эпоху, когда дорог почти не существовало, люди тратили недели на то, чтобы пробраться через леса и горы и собраться вместе, что наглядно показывает, насколько важным был этот праздник для коренного населения. Известно, что когда в 6-й год эпохи Мэйдзи (1873 г.) Медвежий праздник проводился в деревне Ако, в нем приняли участие почти все айны из Сиски (Поронайска).

Следующая история как раз повествует о том, как во время проведения Медвежьего праздника в оставленные без присмотра дома ворвались беглые русские каторжники из Корсаковской тюрьмы. Они разграбили сокровища, а оставшихся женщин и детей безжалостно вырезали. В одно мгновение всеобщее деревенское ликование было ввергнуто на самое дно скорби, и переполненные яростью айны пошли на великую месть. Приложив колоссальные усилия и пройдя через тяжкие испытания, они полностью достигли своей цели - это суровая и трагическая повесть о возмездии.

Стоял конец октября 24-го года эпохи Мэйдзи (1891 г.), осень уже угасала. Айны из Тоннайча (Охотское/Богатырь) решили провести Медвежий праздник в этом году с небывалым размахом и были поглощены подготовкой еще за два месяца до его начала... Как уже говорилось, в то время Сахалин находился под управлением Российской империи, и администрация чинила над айнами жестокий произвол. Русские каторжники, бежавшие из Корсаковской тюрьмы, или ссыльнопоселенцы, отбывшие свой срок, после выхода на свободу не имели достойной работы. Они не могли вернуться на родину, и хотя некоторые нанимались на японские рыболовные промыслы, их былая преступная натура и грубость не поддавались никакому описанию. Лишить человека жизни для них было делом столь же привычным, как позавтракать; они повсюду притесняли коренных жителей и занимались исключительно грабежом и мародерством.

В Тоннайча в торжественной обстановке проходил Медвежий праздник, на который съехались многочисленные старейшины со всего острова. Айны как раз принесли в жертву богам священного медведя, нанеся ему последний удар, и собирались переходить к пиршеству, как вдруг разразилась неожиданная беда. На женщин (меноко), которые оставались в стойбище караулить дома и готовить еду для вечернего застолья, внезапно напали русские. Эта банда из шестнадцати человек состояла из каторжан, которые долгое время томились в Корсаковской тюрьме. Не выдержав тяжелых каторжных работ, они совершили побег из тюрьмы и укрылись в Тоннайча. И здесь они набросились на беззащитных женщин, занимавшихся приготовлениями. Держа в руках пистолеты и беспорядочно паля, они принялись грабить провизию. Охваченные ужасом от этого внезапного нападения, женщины заметались в панике, лишившись чувств от страха. Но что могли сделать слабые женщины против вооруженных мужчин?

Кто-то был застрелен на месте, кто-то подвергся насилию, и в итоге восемь женщин были жестоко и безжалостно убиты. Насытившись, банда забрала с собой награбленные припасы и скрылась в глубоких горных лесах. Ничего не подозревавшие айны, разгоряченные праздничным хмелем, вернулись в стойбище и застали эту жуткую картину. Вся былая радость мгновенно испарилась, и люди замерли в полном оцепенении.

- Это определенно дело рук русских! Они не могли уйти далеко! Немедленно разделитесь на группы и схватите их! Убейте их всех, совершите возмездие! - воскликнул вождь, подбадривая убитых горем соплеменников. Переполненные яростью айны, подстегиваемые этими словами, с криками "Смерть русским! Отомстим за наших!" бросились прочесывать гору за горой, долину за долиной, лес за лесом. Гости из других стойбищ, прибывшие на праздник, услышав о трагедии, тоже пришли в ярость и присоединились к погоне вместе с местными айнами. В конце концов их усилия увенчались успехом: в зарослях травы они обнаружили одного отставшего русского. Его немедленно схватили и подвергли жестоким пыткам. Русский долго не желал открывать рот, но когда его начали жечь огнем, он полностью сознался во всех зверствах и даже указал место, где прятались остальные пятнадцать товарищей. Разъяренный айн тут же вонзил в него свой нож-макири, принеся его в жертву перед началом главного возмездия, и отряд двинулся по следам банды. Бежавшие каторжники как раз расположились у берега небольшой лесной речки; решив, что они уже в безопасности, они достали похищенные продукты и принялись за еду.

В этот самый момент перед ними внезапно вырос отряд айнов. Вооружившись луками, стрелами и ружьями, айны с боевым кличем дружно бросились в атаку. Изможденные каторжники, как ни пытались сопротивляться, не могли устоять перед их натиском. Безжалостно изрубленные и расстрелянные, тринадцать человек были убиты на месте в считанные мгновения. В этом бою яростнее всех сражался айн по имени Онинеку, потерявший жену и престарелую мать. Подобно яростному божеству Асуре, он крушил врагов и собственноручно застрелил из ружья восемь человек. Алая кровь окрасила воды лесной речки. Айны зарыли тела убитых в землю и повернули назад.

Помимо тринадцати русских, уничтоженных в Тоннайча, трем оставшимся в живых каторжникам удалось бежать. Они объявились в районе между Одосаму (Лесное) и Мацумари (Муравьёво) и снова попытались напасть на айнов, надеясь раздобыть провизию. Однако местный айн по имени Сирэку (старший брат Мотоситы Ёсикити из Сирахамы), Тэкуфунка из Мацумари и еще один их товарищ - всего трое мужчин - вооружились луками и копьями и устроили засаду в месте их появления, внезапно атаковав банду. Все трое беглецов были убиты. Сирэку пронзил копьем в бок одного из врагов, пытавшегося бежать, а его товарищи открыли огонь из луков по двум другим беглецам. Один из них упал замертво на месте, а последний, выдернув засевшую стрелу, попытался прыгнуть в море. Однако айн по имени Куранкаи бросился за ним в воду и в тот момент, когда русский уже пытался выбраться обратно на сушу, вторая стрела без промаха пробила ему сердце; каторжник испустил дух, захлебнувшись кровью. Это возмездие свершилось спустя примерно три месяца после трагедии в Тоннайча, и в итоге все шестнадцать русских до единого были полностью истреблены руками айнов. Эту историю автору поведал старейшина Кимура Тотэсико, проживающий в деревне Сирахама...

Великая война айнов в Рутаке (Анива)

Айны с запада в берестяных доспехах

Сокрушительное поражение айнов Рутаки

Древнее поле битвы в Рутаке

В эпоху, когда Сахалин был заселен множеством айнских племен и каждое из них образовывало свое независимое стойбище, между ними нередко вспыхивали территориальные споры за границы охотничьих угодий... Это случилось в начале эпохи Мэйдзи (приблизительно 1868-1870 гг.). В те времена между айнами с западного побережья (главным образом из окрестностей нынешней деревни Ако) и айнами, проживавшими в заливе в районе Рутаки (Анива), веками шла непрерывная распря из-за межевых границ. Это были не просто словесные перепалки и ссоры: дело доходило до того, что люди брались за луки и стрелы и устраивали настоящие сражения. Данная повесть как раз рассказывает о войне, начавшейся из-за стремления захватить новые охотничьи угодья вокруг Рутаки. В результате этого столкновения айны Рутаки потерпели сокрушительное поражение, и на протяжении многих лет вся территория Рутаки была полностью оккупирована айнами с западного побережья. Среди участников той войны был старейшина Ямасита Цусибэ, проживавший в Кумэкомаи на западном побережье. Однако в 3-й год эпохи Тайсё (1914 г.) он скончался от болезни легких (pp. 11, 36). Согласно записям, сделанным с его слов при жизни, "примерно до 22-го или 23-го года эпохи Мэйдзи (1889-1890 гг.) в устье реки Рутака в один ряд стояли десятки ритуальных столбов (ханахо/инао), установленных айнами". Это было связано с тем, что в той древней войне айны с запада одержали сокрушительную победу, и, объявив все земли к западу от устья реки своими владениями, они ежегодно обновляли эти инао в качестве пограничных знаков.

Спор из-за медвежьих угодий

Верховья реки Ниси-Рутака (Таранай), впадающей в залив Анива, в те времена изобиловали медвежьими берлогами и служили для айнов единственным и ценнейшим источником существования. Поэтому охотники с обеих сторон постоянно отправлялись в эти глухие горы для промысла медведей. Забыв о самих медведях, они устраивали там кровопролитные схватки, защищая свои границы. Как-то раз сын вождя, проживавший в Ако, вместе с отрядом из семи-восьми подчиненных углубился в лесную чащу и подстрелил одного огромного бурого медведя. И надо же было такому случиться, что в этот самый момент по следам того же медведя в лес углубился отряд айнов из Рутаки, тоже состоявший из семи-восьми человек. Они случайно столкнулись лицом к лицу с айнами с запада. Будучи давними врагами из-за пограничных споров, они увидели, что медведь, которого они выслеживали, достался ненавистным противникам, и их сердца воспылали диким гневом. Как они смогут вернуться в стойбище и посмотреть в глаза своим близким? Они обязаны отнять этого медведя силой! С такими мыслями молодой представитель айнов Рутаки по имени Томофука решительно и грозно выступил вперед:

- Этого медведя мы выслеживали на протяжении двух дней, и он по праву должен принадлежать нам! То, что вы без разрешения перехватили и убили его - это верх наглости и эгоизма. Либо вы немедленно отдадите медведя нам, либо, если вы отказываетесь это сделать, вы обязаны отдать нам все свои луки и стрелы, которые использовали для его убийства!

Разумеется, айны с запада тоже пошли на принцип. Требование отдать оружие было для них неслыханным оскорблением. Это было оскорблением не просто конкретных охотников, а вызовом всему западному племени.

- Отлично! Если сможешь забрать медведя или наше оружие - попробуй сделать это!

Они наотрез отказались уступать, и здесь мгновенно завязалась жестокая схватка. К тому моменту, когда чистые воды реки Рутака окрасились в багровый цвет, семеро айнов с запада были безжалостно заколоты и убиты. Лишь одному сыну вождя удалось вырваться из этого ада, и он поспешил обратно, чтобы известить свое племя о трагедии. С другой стороны, отряд Рутаки отделался лишь двумя ранеными и, не потеряв ни одного человека, с победным кличем вернулся в свою деревню. Однако айны с запада были полны невыносимой горечи. У них не просто отобрали добычу - были убиты семеро их братьев, и они не могли оставаться на месте, не совершив возмездия.

Генеральное сражение двух армий в Рутаке

"Если мы не смоем этот позор, это станет бесчестием для западных айнов. Обязательно отомстите за нас!"

Исполняющий обязанности старейшины Торяко с трагическим выражением на лице воодушевлял айнов. Приготовления к войне начались. Своими руками они немедленно изготовили доспехи, сшив куски ганби (бересты) нитями из травы каю, и одели в них более тридцати айнов. В руки каждому дали копья и стрелы, смазанные буси (соком ядовитого растения). Чтобы отпраздновать будущую победу, они выпили добуроку (нефильтрованного рисового вина) и под громкие крики провожающих жителей многочисленных деревень отправились в путь.

Отряд сделал крюк со стороны Маоки, прошёл в окрестностях нынешней Тоёсаки (Тоёхары) и стройными рядами начал величественное наступление в направлении нижнего течения реки Рутака. Вид тридцати с лишним айнов, облачённых в берестяные доспехи и гордо продвигающихся вперёд, внушал ощущение, что они сокрушат врага ещё до начала боя.

"Западные айны получили подкрепление от сантаньцев и пришли мстить!"

Как только эта весть дошла до рутакских айнов, силы врага тут же рассеялись в полном беспорядке. Большая часть местных айнов, охваченная паникой и замешательством, бежала без боя. (Поскольку западные айны в то время вели торговлю с Маньчжурией, рутакские айны, судя по всему, поспешно приняли невиданные ранее берестяные доспехи за снаряжение сантаньцев).

Однако среди спасавшихся бегством айнов нашёлся один человек, который твёрдо остался на месте, - это был сын вождя, который ранее сражался с западными айнами в горах и почти полностью их истребил. Вместе с двенадцатью молодыми воинами своего отряда, не слушая никаких уговоров, он отважно встал на передовую линию и встретил наступающего у устья реки врага.

Битва началась. Но силы были неравны: врагов было множество, а их - всего двенадцать человек. К тому же противники были защищены берестяными доспехами, которые не пробивали стрелы. С другой стороны, отравленные стрелы, выпускаемые врагами, на глазах сразили семерых воинов. Поняв, что всё кончено, сын вождя выхватил свой фамильный острый меч и бросился в самую гущу врагов. Его клинок рубил без промаха. Он мгновенно уложил четверых противников, яростно сражаясь во всех направлениях, но, увы, сын вождя Торэкоро героически пал, сражённый шальной стрелой, а оставшиеся пять человек также были забиты один за другим.

Битва завершилась. Участь рутакских айнов, потерпевших поражение в войне и лишившихся своих земель, была неописуемо трагичной... Таким образом, западные айны на протяжении более чем двадцати лет (примерно до 25-го года эпохи Мэйдзи) полновластно хозяйничали на землях Рутаки.


История вымирания сахалинских айнов

Главная причина сокращения численности. Две тысячи человек скончались в мгновение ока.

В чем заключаются причины сокращения численности айнов?

Относительно причин уменьшения численности айнов выдвигаются самые разные теории. Разумеется, причины сокращения численности айнов Хоккайдо и айнов Сахалина во многом совпадают, но здесь я хотел бы изложить исторические факты, касающиеся исключительно сахалинских айнов.

Как правило, в качестве главных причин вымирания айнов называют следующие факторы. Во-первых, утверждается, что среди айнов нет практически никого, кто не был бы поражен туберкулезом легких. Во-вторых, указывается на большое число людей, страдающих от сифилиса.

Однако я полагаю, что хотя эти факторы и могут быть одной из причин, истинный корень проблемы кроется в другом. К примеру, даже если человек болен туберкулезом легких, это вовсе не означает, что у него не могут рождаться дети. Напротив, если взглянуть на пример японцев, уровень рождаемости у них в подобных условиях кажется даже более высоким. То же самое касается и сифилиса: даже если рожденные дети не выживают, сам факт беременности все равно должен иметь место, но у айнов дети почти совсем не рождались.

Что касается других теорий, то некоторые утверждают, будто под постоянным давлением со стороны более сильной японской нации айны морально и физически угасали, из-за чего незаметно для самих себя погружались в пучину гибели.

Однако в настоящее время правительство проводит активную политику по защите айнского народа. Если бы причиной было национальное угнетение, то японцы, которые на протяжении своей истории неоднократно вели ожесточенные междоусобные войны, должны были бы пройти тот же путь, что и айны. Стоит лишь открыть японскую историю - и мы увидим непрерывную череду внутренних войн. Следовательно, если следовать этой теории, японцы тоже должны были бы двигаться по пути к своему уничтожению. Таким образом, хотя в этих теориях и содержится доля истины, они представляют собой лишь поверхностные наблюдения и объясняют лишь ничтожно малую часть причин.

Среди прочих называемых причин - переход от мясной пищи к растительной, отсутствие представлений о гигиене, а также крайняя степень религиозных суеверий. На мой взгляд, последние доводы являются куда более точными и верными наблюдениями, нежели первые.

Бывший глава администрации Сахалина господин Ясиро в качестве факторов сокращения населения приводил следующие пункты:

1. Связано ли это с высокой заболеваемостью из-за нездоровых обычаев и привычек?

2. Связано ли это с отсутствием санитарных представлений, из-за чего свирепствуют такие инфекционные заболевания, как туберкулез, сифилис, чесотка, трахома, гонорея, а также острые инфекции вроде гриппа и сыпного тифа?

3. Связано ли это с сильными религиозными суевериями и пренебрежением к медицинской помощи?

4. Связано ли это с ослаблением наследственности у потомства из-за родственных браков?

5. Связано ли это с трудностями в жизни из-за низкого уровня интеллекта, приведшего к поражению в конкуренции с другими народами?

6. Связано ли это с угасанием репродуктивной способности самого этноса?

7. Стало ли телосложение айнских женщин непригодным для родов и воспитания детей?

8. Много ли случаев бесплодия из-за венерических болезней?

9. Часто ли случаются выкидыши и преждевременные роды?

10. Не прибегают ли они к абортам и контрацепции?

Давая пояснения к каждому из этих пунктов, господин Ясиро в качестве вывода указывает на то, что, хотя уровень смертности среди айнов мало отличается от смертности среди японцев, существует огромная, колоссальная разница в уровне рождаемости. Иными словами, причиной падения рождаемости является дряхление репродуктивной силы этноса. Он отмечает, что это неизбежный процесс для любого живого существа - будь то отдельный человек или целый народ, и противостоять этой великой силе природы невозможно. Действительно, согласно проведенным мною исследованиям, между уровнем рождаемости и смертности существует колоссальный разрыв.

Если привести пример, то в айнском поселке Сирахама за период с апреля по конец августа (в 7-й год эпохи Сёва / 1932 г.) скончалось 8 человек, в то время как родилось всего двое. Из этих двоих один ребенок вскоре умер, а оставшийся в живых родился практически инвалидом. Поскольку это данные исследования только по одному поселку Сирахама, можно предположить, что в масштабах всего современного айнского населения скорость угасания достигает огромных цифр.

В вопросе причин исчезновения айнов я разделяю мнение господина Ясиро. Однако он, рассматривая убывание сахалинских айнов исключительно с медицинской точки зрения, делает вывод только лишь о снижении рождаемости. Хотя это, безусловно, является главной причиной, я не думаю, что это объясняет проблему целиком. Зададимся вопросом: почему айны не рожают детей? Ведь они вовсе не имеют каких-либо врожденных дефектов в репродуктивном плане.

Я считаю, что необходимо докопаться до самой сути вопроса: почему они не рожают? Прежде чем делать поспешный вывод о "дряхлении репродуктивных сил этноса", как говорит господин Ясиро, нужно учесть, что существует еще множество других причин. Поскольку в данной статье моя цель заключается не в этом, я отложу подробный разбор на будущее и изложу главные причины сокращения численности с исторической точки зрения.

Две тысячи айнов погибли от оспы.

О том, почему айны, которые в прежние времена жили по всему острову группами и обладали внушительной силой, так сильно сократились в численности, уже упоминалось выше. Однако существовал исторический факт, когда отсутствие у них санитарно-гигиенических представлений подстегнуло вымирание целого народа.

Это произошло в первые годы эпохи Мэйдзи. Один айн из поселения Сирарака (Сираура) заразился оспой. Айны, посчитав это обычной лихорадкой, усердно молились и совершали ритуалы, однако этот человек в мгновение ока скончался. Вскоре заболел следующий. Эта опасная болезнь молниеносно распространилась по всему поселению, и меньше чем за месяц почти все жители примерно 15 домов (около 60 человек) погибли.

После этого болезнь двинулась дальше на юг, в сторону Найбучи, в один миг опустошив этот поселок. Затем, свирепствуя еще сильнее, она перекинулась на Рорэй (Руру) и в конце концов достигла Тоннайчи (Томинай), практически полностью истребив местных айнов. В то время на протяжении всего пути от Сирараки до окрестностей мыса Камои (Камуи) на полуострове Крильон через каждые одну-две ли (примерно 4-8 км) располагались айнские поселения по 5-10 домов в каждом. Однако говорят, что все эти поселения были полностью уничтожены буквально за два месяца, из чего можно судить, насколько ужасающим был этот мор.

Если расспросить айнских старейшин, они говорят, что трагизм тех дней не поддается никакому описанию. Когда айны заболевали, они лишь били в ритуальные барабаны, молились, а также насаживали головы медведей или собак на шесты сакири и ставили их за домом. Из-за того, что они не знали никаких иных методов лечения, болезнь распространялась стремительно.

Точное число погибших назвать трудно - их было так много, что сосчитать невозможно, но, судя по всему, от этой оспы погибли сотни человек. Бывало так, что все члены семьи заболевали одновременно и вымирали целиком. Тела некому было даже похоронить, и они оставались лежать в домах рядами, представляя собой ужасающее и скорбное зрелище.

Между тем оспа из Сирараки разделилась и пошла также на север, атаковав район Тарайки. Набрав еще большую силу, эпидемия перекинулась на западное побережье. Первым, кто полностью вымер на западе, был поселок Усиро (Усиро/Окусиро). В то время Усиро был одним из самых ранних освоенных мест на северной оконечности западного побережья, и там проживало около 30 семей айнов (примерно 70 человек). Однако и этот поселок, увы, был полностью уничтожен оспой.

Свирепствующая оспа продолжила движение на юг и дошла до Араговаи (Аракаи), где наконец утихла. Эта великая эпидемия протянула свои костлявые руки практически ко всем уголкам острова, и не осталось почти ни одного поселения, которое бы не испытало на себе этот ужас. Можно сказать, что это бедствие нанесло самый сокрушительный, смертельный удар по айнскому этносу.

А затем на айнов обрушилась вторая волна этого ужаса.

Это случилось в 19-й год эпохи Мэйдзи (1886 г.). Эпидемия оспы вспыхнула вновь, на этот раз с центром в Сакаэхаме (Стародубское). В то время в Сакаэхаме проживало около 300 русских - в основном бывшие ссыльнокаторжные, которые вышли из Корсаковской тюрьмы и занимались сельским хозяйством. Среди них тоже было немало погибших, но в районах к югу от Руру болезнь свирепствовала с яростью, ничуть не уступавшей первой эпидемии.

Айнский старейшина из Сирахамы по фамилии Найто так рассказывал о происходившем в те дни:

"Мне было тогда, кажется, около двадцати лет. В то время наша семья жила неподалеку от реки Рорэй. На том берегу реки стояло четыре дома айнов, а на нашем - около пяти. Я часто ходил играть на тот берег к молодым парням с промысла. Рядом один айн содержал рыболовный промысел, и его старик очень по-доброму ко мне относился. Поэтому я ходил туда каждый день. Но как только наступила весна (1886 год), один человек внезапно слег с сильной лихорадкой, вслед за ним свалился другой, и всего за три дня жители четырех домов на том берегу (16 человек) один за другим умерли. Вскоре болезнь подкосила и меня, и я трое суток лежал в полном беспамятстве. Старик с промысла говорил, что на нашем берегу заболел только сын старейшины (то есть я), и ему было меня очень жаль. Он не спал ни днем, ни ночью, выхаживая меня.

Благодаря его заботе примерно через двадцать дней я смог подняться на ноги. Но как же было жаль людей с того берега! Хоронить мертвецов было некому, поэтому тела просто сбрасывали в наспех вырытые ямы и закапывали вместе. Когда я поправился и пошел туда посмотреть, то увидел, что в домах лежали мертвые родители, братья и сестры. Я не смог сдержать слез. На нашей стороне заболел я один, но в других поселениях погибло куда больше людей. Было множество мест, где вымерли абсолютно все жители поселка. Айнов, погибших от этой горячки, просто не счесть", - рассказывал он.

Таким образом, сахалинские айны дважды подверглись страшным ударам эпидемий. Считается, что в общей сложности во время первой и второй вспышек оспы погибло около двух тысяч человек. В любом случае, этот мор стал событием, которое невозможно вычеркнуть из истории гибели сахалинских айнов. После этого, по мере того как на остров прибывало все больше японцев и русских, айнам передавались все новые болезни, из-за чего их здоровье становилось еще слабее, что и привело к их нынешнему состоянию.


(Подпись под фотографией):

Русские каторжане, сосланные в Корсаковскую тюрьму. Бритье половины головы делалось для того, чтобы беглецов можно было сразу опознать, а также несло в себе карательный смысл. (Фото сделано внутри Корсаковской тюрьмы в 26-й год эпохи Мэйдзи / 1893 г.)

Освоение силами ссыльнокаторжных

Еще до обмена Курильских островов на Сахалин в 8-й год эпохи Мэйдзи (1875 г.), российское правительство уже отправляло заключенных на Сахалин. Однако для того, чтобы исследовать, подходит ли Сахалин в качестве колонии, если освободившиеся заключенные будут оставаться на острове, весной 6-го года эпохи Мэйдзи (1873 г.) сюда прибыла исследовательская группа под руководством агронома Мицури (Мицуля). В течение полугода они детально изучали геологию, климат, флору, намечали места для будущих поселений, а также исследовали возможности для земледелия и животноводства. По возвращении они представили отчет правительству, в котором указали, что Сахалин отлично подходит в качестве места для ссылки каторжан. На основании этого отчета центральные тюрьмы внутри России были закрыты, и было решено направить все силы на освоение Сахалина исключительно силами заключенных. Позднее, в 13-й год эпохи Мэйдзи (1880 г.), российское правительство направило на остров начальника тюремного управления Каукин-Урасуки (Галкина-Врасского). Он также лично обошел различные районы, строго проверяя возможности для колонизации. Его отчет полностью совпал с выводами, сделанными ранее агрономом Мицури. В результате в следующем, 14-м году эпохи Мэйдзи (1881 г.), российское правительство впервые ввело на Сахалине новую тюремную систему.

На первых порах ежегодно от 500 до 600 преступников доставлялись на судах Добровольного флота из порта Одесса. Менее чем за год на остров было сослано около 1700 заключенных. К 16-му году эпохи Мэйдзи (1883 г.) российское правительство окончательно утвердилось во мнении, что Сахалин должен осваиваться только силами каторжан. Была упразднена старая Виленская тюрьма, а особо опасных преступников стали массово отправлять на Сахалин. Лимит содержания заключенных на острове был определен в 5000 человек. После закрытия старых тюрем из Одессы ежегодно высылалось более 1000 каторжан. Летом 14-го года эпохи Мэйдзи (1881 г.) Корсаков и Дуэ (Северный Сахалин) были официально утверждены в качестве главных тюрем. Позже к ним добавились еще четыре пункта: Александровск, Рыков, Дербинское и Онор, что буквально превратило Сахалин в остров заключенных.

Российское правительство приложило огромные усилия для создания системы, которая заставляла бы каторжан оседать на Сахалине и заниматься его освоением после освобождения. С этой целью срок наказания делился на два периода: "испытуемый период" (испытуемые) и "исправляющийся период" (исправляющиеся). Заключенных, переведенных в разряд исправляющихся по окончании испытуемого срока, всячески старались задобрить. Ниже приведена таблица соотношения общего срока каторги и длительности испытуемого периода:

Разряд Срок каторги Испытуемый период

Первый разряд (а) Бессрочная 8 лет

(б) 20 лет и более 5 лет

(в) От 15 до 19 лет 4 года

(г) От 12 до 14 lat 2 года

Второй разряд (а) От 10 до 11 лет 1,5 года

(б) От 8 до 9 лет 1,5 года

Третий разряд (а) От 6 до 7 лет 1,5 года

(б) От 4 до 5 лет 1 год

Для каторжан с короткими сроками, занятых на тяжелых работах в каменноугольных шахтах, в качестве милости предусматривалось сокращение испытуемого периода. Кроме того, те, кто демонстрировал полное послушание и трудолюбие во время испытательного срока, немедленно переводились в разряд исправляющихся, а заключенным этой категории разрешалось не носить кандалы. Более того, каторжанам первого разряда через 3 года, второго разряда - через 2 года, а третьего разряда - через 1 год предоставлялась свобода условного проживания вне стен тюрьмы и право вступать в брак. Находящиеся на испытуемом и исправляющемся сроках именовались ссыльнокаторжными. Их привлекали к изготовлению различных инструментов в мастерских, выращиванию картофеля и других овощей для нужд тюрьмы, а также к рыбному промыслу.

Их рабочее время составляло до 11 часов в день летом и не более 10 часов зимой, а заработанная плата шла в личный доход заключенных. Согласно исследованию на 1 января 1899 года, численность каторжан и надзирателей в различных тюрьмах распределялась следующим образом:

Тюрьма Число надзирателей В испытуемом периоде В исправляющемся периоде Под надзором колонии Всего

Александровская 167 1239 1243 - 2649

Дуэ 86 25 1567 - 1678

Рыковская 337 48 1111 1467 2963

Онорская 87 25 570 - 682

Дербинская 22 - 311 25 358

Мало-Михайловская (приют для престарелых) 18 4 112 48 182

Корсаковская 166 37 334 570 1107

Итого 964 1378 5248 2110 9629

(Примечание: Оригинальная печатная таблица содержит некоторые опечатки в итоговых суммах, перевод выполнен строго по тексту оригинала).

Те, кто полностью оканчивал испытуемый и исправляющийся сроки, получали статус ссыльнопоселенцев, и им дозволялось именовать себя ремесленниками, мещанами или купцами. Получив свидетельство от местного губернатора и разрешение генерал-губернатора Приамурского края, они могли заниматься торговлей и иными промыслами. Им также разрешалось селиться вдоль реки Амур, а для ведения хозяйства бесплатно или в долг выдавались орудия труда, семена и скот.

Ссыльнопоселенцам, вновь приступающим к работе, выдавались провизия, одежда и обувь; несовершеннолетним выплачивалось половинное пособие, а малолетним - 1 рубль 50 копеек в месяц. Одиноким поселенцам и крестьянам разрешалось вступать в брак с женщинами-каторжанками или незамужними женщинами из числа ссыльных. Свободные граждане, прибывшие на Сахалин вместе с ссыльнопоселенцами, ссыльнокрестьянами или каторжанами, полностью освобождались от уплаты налогов. Однако в качестве повинности на них возлагались обязанности по ремонту дорог, транспортировке больных и официальных путешественников в местах, где отсутствовали государственные почтовые станции, а также доставка официальной корреспонденции. В 27-й и 29-й годы эпохи Мэйдзи (1894 и 1896 гг.) высочайшими указами дважды объявлялась амнистия. Согласно ей, ссыльнопоселенцы, у которых по истечении 6 лет после окончания срока наказания поведение было исключительно добропорядочным, по представлению руководства могли быть переведены в разряд ссыльнокрестьян уже через 4 года.

Как только человек становился ссыльнокрестьянином, он практически полностью восстанавливался в правах свободного гражданина. За исключением Санкт-Петербурга и Москвы, он получал право жить в любом месте империи без каких-либо ограничений.

Описанными методами силами ссыльнопоселенцев постепенно основывались деревни в разных частях острова. К концу 1897 года число таких селений достигло 133, количество дворов составило 1899, а население насчитывало 13 701 человека.

Превращение в настоящий ад

Политика российского правительства по переселению преступников преследовала цель освоения Сахалина руками каторжан, однако эта политика не принесла абсолютно никаких результатов для развития острова. В конце концов Сахалин превратился в огромный, опасный, жестокий и погрязший в праздности ад. Люди, именовавшиеся здешними жителями, поголовно являлись страшными рецидивистами. Разумеется, даже после выхода из тюрьмы на путь исправления вставали единицы. Собираясь вместе, они постоянно предавались азартным играм, дракам и устраивали кровавые разборки повсюду.

В Корсакове каторжане, занятые на тяжелых работах, расхаживали по улицам с грохотом цепей, а прохожие на улицах почти целиком состояли из каторжников или бывших заключенных. Поэтому, заходя в государственные учреждения, магазины или дома чиновников, вы повсеместно встречали прислугу из убийц, поваров из поджигателей, нянек из детоубийц или швейцаров из разбойников - людей без криминального прошлого здесь практически не было. Тем не менее, женщины-каторжанки среди них вели себя на удивление послушно. Что касается мужчин, то сколько бы лет они ни провели в стенах тюрьмы, их свирепая натура рано или поздно проявлялась, и случаи, когда они убивали своих нанимателей, происходили постоянно. Это было похоже на поведение запертых в клетке волков, готовых наброситься при первой же возможности. Айнский старейшина из Сирахамы Сокити Найто рассказывал о Корсаковской тюрьме следующее:

"Внутри тюрьмы есть мастерские, сельскохозяйственные угодья и лавки, где торгуют изделиями заключенных. Есть даже школа, где обучают детей каторжан. Однако все они заперты внутри мрачной тюрьмы, а с питанием дело обстоит так плохо, что еду толком не выдают", - так описывал он тюремные порядки. С другой стороны, женщины-каторжанки в те времена пользовались совершенно особым отношением.

Особое отношение к женщинам-каторжанкам

Будь то поджигательницы или убийцы, среди них встречалось немало довольно красивых женщин. Если не брать в расчет дурнушек, привлекательные женщины тут же попадали в руки надзирателей и содержались практически на правах сожительниц. Они не привлекались к тяжелому труду, их не держали в мрачных камерах, им дозволялось носить красивую одежду и вдоволь есть лучшую пищу. И если такая женщина-каторжанка беременела, то вместо какого-либо наказания к ней немедленно приставляли заключенного, у которого подходил к концу срок, насильно навязывали ему этого ребенка и отправляли их заниматься освоением земель.

Бесчинства надзирателей переходили все границы. День и ночь они предавались пьянству, распутству и азартным играм, и это непотребство не поддавалось никакому описанию. Разумеется, это касалось надзирателей не только Корсаковской тюрьмы: в Александровске и других тюрьмах дела обстояли точно так же.

Поскольку сами надзиратели вели столь распутную жизнь, заключенные, естественно, и не думали исправляться. О том, насколько жестокими они были, свидетельствует следующий отрывок из книги г-на Хавэса (Хоуса) "Путешествие на Дальний Восток". Речь здесь идет о Николаевске, но можно считать, что в Корсакове все было точно так же:

"1 октября, возвращаясь из церкви, я встретил хозяина своего постоялого двора с женой. Муж ушел по делам, а хозяйка попросила меня проводить ее. По пути домой мы встретили двух бедняков. Один из них, пьяный, покачиваясь, направился к нам и заигрывающим тоном пролепетал: "Доброе утро, как поживаете?" Однако около половины седьмого вечера того же дня его нашли мертвым на рынке. Как выяснилось, какой-то человек зарезал его из-за ничтожной суммы в 7 рублей. И это произошло средь бела дня на рынке, где должны были находиться и полицейские, и солдаты, и обычные люди. Однако, поскольку рынок сам по себе притягивает преступные элементы, чиновники смотрят на их потасовки сквозь пальцы, полагая, что если один и погибнет, то остров просто лишился очередного негодяя, так что удивляться тут нечему. Через три дня после этого случилось еще одно убийство. Один человек пришел навестить меня и, немного погостив на кухне, отправился домой через рынок в сопровождении двух моих слуг (бывших каторжан, ныне ссыльнопоселенцев). Расставшись со слугами, он вошел в дом и сел под лампой, как вдруг кто-то с силой распахнул ставни окна. Не успел он понять, в чем дело, как в комнату влетела пуля, и он упал замертво. За время моего двухнедельного пребывания таким способом были убиты три человека, из чего можно сделать вывод, что это вошедший в моду метод убийства. Последней жертвой стал хозяин дома прямо напротив моего жилья. Его тело было обнаружено солдатами на побережье. Имея при себе 56 рублей серебром, он возвращался из Николаевска, но прямо посреди пролива на лодку внезапно напали, зарезали его, а труп выбросили в море".

(Подпись под рисунком): Допрос заключенного с применением пыток в Корсаковской тюрьме.

Я покинул рынок, который представлял собой самое ужасающее зрелище. Там то и дело вспыхивали драки, в ход шли ножи, мечи и пистолеты, а опасность была такой, что и не описать словами. При этом и солдаты, и полицейские оставались абсолютно равнодушными, и их обычным делом было пускать всё на самотёк. Помнится, в прошлом (1900) году в день праздника Пасхи один мой знакомый проходил мимо рынка. Там собралась толпа каторжан с Кавказа, и казалось, будто что-то стряслось. Сквозь просветы между ног стоявших людей он увидел, как двое заключенных повалились на землю и, катаясь друг на друге, яростно дрались. В конце концов один одолел другого и вонзил в него нож. Причиной была затаённая обида из-за ревности. Ещё за три года до этого жертва просила защиты у полиции, однако полиция тогда отмахнулась, заявив, что не может принимать меры по происшествиям, которые ещё не случились. Оказавшийся поблизости полицейский даже не попытался задержать нападавшего, а лишь выстрелил в воздух холостым патроном. Когда стоявшие рядом люди спросили, зачем он это сделал, тот ответил, что вызывает коллег. Всего в каких-то двух-трехстах ярдах от этого места находились и пристав, и другие полицейские, но они, похоже, и не думали вмешиваться в это злодеяние. Мой знакомый поспешил к дому одного известного ему чиновника и изложил суть дела. Тот немедленно доложил военному губернатору, а губернатор вызвал начальника полиции и приказал ему отправиться на место, чтобы разузнать, что там происходит. Когда начальник полиции прибыл туда, двое каторжан всё ещё продолжали резать друг друга ножами. Однако он сразу же вернулся с докладом и произнес: "Ваше превосходительство, это обычная драка, какие случаются у нас каждый день, на неё не стоит обращать внимания". Тем не менее, пострадавшего доставили в больницу, где на следующее утро он скончался. Вторая же сторона - нападавший - также получил пять тяжелых ран головы и более двадцати легких ранений, от которых умер в тот же день".

Трудно ожидать каких-либо реальных успехов от привлечения подобных каторжан к делу колонизации. Выходя на волю, они не испытывали ни малейшей привязанности к земле. Даже обжившись на месте, они почти не занимались обработкой земли, а если и пробовали, то из-за их неумелого ведения хозяйства урожая едва хватало на то, чтобы прокормить себя. По этой причине большая часть ссыльнопоселенцев жила впроголодь и влачила поистине жалкое существование. Из-за этого ссыльнопоселенцы только и мечтали о том, чтобы при первой возможности раздобыть билет на судно, а свободные крестьяне стремились поскорее покинуть остров и вернуться на родину, забросив всякую работу. Однако уехать обратно им было не на что - не хватало денег на дорогу, да и начальство неохотно выдавало разрешения на выезд.

"We cry, but we must kill." (Мы плачем, но мы должны убивать)

Возможно, эти слова были для них горькой необходимостью. Ради того, чтобы отнять билет на корабль или разграбить чужие деньги на дорогу, они убивали людей, а грабежи средь бела дня совершались совершенно открыто. В каждой деревне были свои смотрители, но все они были бездеятельными и слишком слабыми, поэтому совершенно не могли обуздать бесчинства этих каторжан. В то время в Южном Сахалине, то есть под управлением Корсаковского округа, за исключением самого города Корсакова, насчитывалось 68 поселенческих деревень (по данным на 29-й год эпохи Мэйдзи / 1896 г.). Общая численность крестьян составляла около 5037 человек, а наиболее крупными деревнями были Владимировка (ныне Южно-Сахалинск), Дальнее (Груниу/Даниэ) и Сакаэхама (Стародубское).

Дополнение

Позапрошлым летом на пристани Оодомари (Корсакова) торговал булками один старый русский. Сейчас его уже нигде не видно. Звали его Такур (Тарас?). Вот что он рассказал в своё время автору этих строк:

"В 26-й год эпохи Мэйдзи (1893 г.) у себя на родине в Москве я заколол мужчину, который сошёлся с моей женой. В итоге меня приговорили к десяти годам каторги, сослали в Сибирь, а оттуда пригнали на Сахалин. В те годы Корсаков (Кусункотан) был довольно оживленным городком. Я сошёл на берег Корсакова весной 27-го года вместе с примерно 150 другими арестантами. В ту пору вдоль всего побережья Корсакова горами лежала выброшенная сельдь. Она гнила, и стояло такое зловоние, что дышать было невозможно. Окрестности нынешнего Корсакова были покрыты глухой тайгой, где порой встречались медведи. Жизнь на каторге была неописуемо ужасной. Меня насильно приставили прислуживать надзирателю. Моя жена тоже приехала, и у неё родилось двое детей от этого надзирателя. Доходило до того, что надзиратели прямо внутри казармы на глазах у всех нас, заключенных, бесчестили женщин-каторжанок. Впрочем, среди каторжанок многие и сами были не против - они даже радовались этому, поскольку за это получали особое, привилегированное отношение. Кормили нас из рук вон плохо, нормальной еды почти не давали. Тем не менее, я терпел и трудился на совесть, так что при освобождении мне выдали несколько десятков голов скота. Я завёл молочную ферму в Кусуннае, но каторжники из числа освободившихся начали резать и воровать моих коров одну за другой, и в конце концов моё хозяйство полностью разорилось..."

Южный Сахалин сорок пять лет назад (Из путевых заметок Чехова "Остров Сахалин") Какова была обстановка в те времена в Оодомари (Корсакове), Маоке (Холмске), Тоёхаре (Владимировке), Сакаэхаме (Стародубском) и других селениях?


(Подпись под фотографией): Поселение Владимировка в окрестностях Тоёхары примерно в 23-й год эпохи Мэйдзи (1890 г.) - вид на север от нынешней гостиницы "Ханая".


Чехов - великий русский писатель, фигура, сопоставимая с великим Толстым в XIX веке. Ещё до Японо-китайской войны, примерно в 20-й год эпохи Мэйдзи (около 1890 года), когда великая Российская империя продвигалась на "Восток", он совершил инспекционную поездку по различным регионам Сибири, объехал весь Сахалин и впоследствии опубликовал свои путевые заметки. Эта книга произвела колоссальную сенсацию среди россиян тех дней, грезивших о "Восточных морях". Чехов прибыл с Северного Сахалина на корабле в нынешний Оодомари (Корсаков), проследовал через Владимировку (Тоёхару) и дошёл до района Сакаэхамы. Каким же предстал Сахалин перед глазами великого писателя Чехова? Сейчас эта книга уже стала библиографической редкостью, но она имеет огромную ценность и представляет исключительный интерес, поэтому мы решили опубликовать её фрагмент. Некоторые деревни, существовавшие в те годы, ныне исчезли без следа. Мы постарались изучить их названия и снабдить текст примечаниями, хотя три или четыре места так и остались не до конца проясненными, за что просим нас извинить.

Из Александровского поста в Корсаков

"В мае 1890 года (23-й год эпохи Мэйдзи) я прибыл на Северный Сахалин, к началу сентября закончил его осмотр и 23 сентября взошёл на борт парохода "Байкал", направляясь на Южный Сахалин из Александровского порта. Уже уставший от осмотра северной части острова, я был очень рад возможности упорядочить мысли и заняться наблюдениями в новой обстановке. "Байкал" снялся с якоря в десять часов вечера. Ночь была тёплой и приятной. Я стоял один на корме и прощался с уходящей вдаль землёй, которая становилась похожей на призрачное видение. Хранимые волнами рифы Три Брата (название скал в море, означающее троих братьев) уже едва виднелись в тумане, напоминая троих монахов в чёрных рясах, которые сидят на корточках. Несмотря на то, что на пароходе было довольно шумно, мне казалось, будто я слышу шум прибоя, бьющегося о Трёх Братьев. По мере того как судно шло вперёд, они оставались позади и исчезали из глаз, подобно сну. В звуках набегающих и отступающих волн слышался какой-то бессильный ропот. Вокруг становилось всё тише. Когда мы отошли, как мне показалось, ли на три (около 12 км), на берегу показался огонь - это была страшная Воеводская тюрьма. Чуть дальше виднелось и пламя Дуйского каменноугольного рудника. Вскоре исчезли и эти огни, ничего больше не было видно, и занавес тьмы опустился на всё вокруг, отчего на душе стало неприятно, как от недосыпания или после дурного сна. Во время плавания погода, словно по заказу, оставалась тёплой, тихой и приятной. Слева синел Сахалин. Особенно тёмными казались девственные, ещё не тронутые каторгой дикие просторы и старинные места. Справа, в залитой солнцем и совершенно туманной дали, призрачным видением всплывал Татарский берег (материковое побережье). В этих местах пролив кажется открытым морем, да и глубина здесь немалая. С точки зрения географической широты, треть Сахалина соответствует Франции. Если бы холодное течение не омывало здешние берега, мы могли бы обладать поистине великолепной землёй, и этот остров не стал бы местом ссылки преступников. Холодное течение, несущее льды в конце лета со стороны северных островов, зажимает Сахалин с двух сторон. Особенно тяжелы условия на восточном побережье, которое совершенно беззащитно перед холодными течениями и ветрами. Всё живое там словно замерло, а растительность имеет исключительно приполярный вид. Западное побережье находится под влиянием знаменитого тёплого течения Куросио (Цусимского), поэтому холода здесь значительно мягче. По мере продвижения на юг климат, разумеется, становится теплее, но Сахалин всё ещё не идёт ни в какое сравнение с Францией или Японией. При этом на протяжении последних 35 лет колонизации Сахалина поселенцы лишь сеяли пшеницу на диких землях, и дело ограничивалось тем, что всходили низшие, первобытные растения. Тот факт, что все усилия направлялись на север, в то время как наиболее тёплые и благодатные земли южной части западного побережья полностью игнорировались, кажется весьма странным. С парохода - как в бинокль, так и невооружённым глазом - можно наблюдать прибрежные холмы, сплошь покрытые стройными лесами и сочной, ярко-зелёной травой. Однако не видно ни одного дома, ни одного человека.

В Маоке тридцать восемь ссыльнокаторжных

Шёл второй день нашего плавания. Капитан обратил моё внимание на группу маленьких построек, похожих на избушки и амбары, и произнёс:

"Вот это и есть Маука". В этой Мауке с давних времён добывали морскую капусту (ламинарию), которую очень охотно скупали китайцы. Это дело приносило солидный доход и обеспечило хорошее богатство многим русским и иностранцам, благодаря чему это место приобрело широкую известность на Сахалине. Оно расположено более чем в 150 верстах к югу от Дуйского рудника, на 47-м градусе широты. Место славится своим сравнительно мягким климатом. В какой-то момент этот промысел перешёл в руки японцев. Согласно Мицури (Митюлю), в Мауке было более тридцати японских построек, и там постоянно проживало около сорока мужчин и женщин, а весной из Японии прибывало до трёхсот человек, которые вместе с местными айнами составляли тогда главную рабочую силу. Сейчас промысел морской капусты принадлежит русскому купцу Семёнову, а его сын постоянно живёт в Мауке. Делами заправляет шотландец по фамилии Денби - человек уже не первой молодости, но, судя по виду, весьма знающий и опытный. У него есть собственный дом в японском городе Нагасаки. Когда я познакомился с ним и обмолвился, что осенью, вероятно, отправлюсь в Японию, он любезно предложил мне остановиться в его доме. Русские переселенцы стали прибывать сюда на заработки совсем недавно, лишь с 1886 года, и, судя по всему, прибыли исключительно по собственной воле. Причина в том, что начальник тюрьмы всегда проявлял куда больше интереса к кислой капусте, нежели к морской капусте (которую в России называют морской капустой). Первые попытки были совершенно неудачными, поскольку русские знали лишь техническую сторону этого дела. Сейчас они уже освоились, и хотя Денби доволен ими не так сильно, как китайцами, можно с уверенностью сказать, что со временем сотни переселенцев смогут зарабатывать здесь свой кусок хлеба. Маука относится к Корсаковскому округу. В настоящее время здесь проживает 38 ссыльнопоселенцев: 33 мужчины и 5 женщин. Все 33 мужчины являются домохозяевами. Трое из них уже имеют статус крестьян. Женщины поголовно являются каторжанками и живут сожительницами. Детей здесь нет, церкви тоже нет, так что скука, должно быть, стоит ужасающая. Особенно зимой, когда сезонные рабочие уезжают, всё местное управление состоит из одного-единственного смотрителя, а военная сила представлена одним унтер-офицером и тремя рядовыми солдатами.

Окружная администрация представлена лишь одним тюремным смотрителем, а из военных - только унтер-офицер и трое солдат. Если сравнить весь остров Сахалин с рыбой, то его южная часть весьма напоминает рыбий хвост. Левый плоский выступ у раскрытого хвоста называется мысом Крильон (ныне мыс Ниси-Ноторо), правый - мысом Анива (ныне мыс Нака-Сирэтоко), а округлый залив между этими двумя мысами именуется заливом Анива (ныне залив Анива). Когда мыс Крильон отражает лучи восходящего солнца, взору открывается поистине великолепная картина. Одиноко стоящий на вершине мыса маяк белого цвета выглядит как дворянская вилла. Этот мыс представляет собой довольно крупное, выступающее в море синеватое плоское плато, которое издалека кажется原野 (равниной), образующей красивый залив. Эта равнина сплошь покрыта сочной зелёной травой, и если бы здесь бродил домашний скот, пейзаж выглядел бы весьма сентиментально. Но, к сожалению, из-за сильных холодов животные держатся вдали, прячась в лесах. С первого взгляда кажется, что эти земли весьма перспективны для освоения, но на деле это невозможно. Причина в том, что мыс Крильон летом, как правило, окутан плотным солёным морским туманом, который пагубно влияет на рост растений.

Административный центр - Корсаков (Кусункотан)

Обогнув мыс Крильон, утром 26 сентября мы вошли в залив Анива. Диаметр залива составляет около 20 ли (примерно 80 км), и перед нами стали проступать мысы и очертания берегов. Посреди береговой линии, образующей полукруг, есть небольшой холм. Здешнюю бухту называют заливом Лососей (бухта Лососей). Прямо у берега, напоминая своими очертаниями губы, расположен Корсаковский пост - административный центр всей южной части острова. С моря пост выглядит довольно оживлённым городком. Его облик не похож на обычный сибирский стиль, а имеет особый, специфический вид, которому трудно подобрать точное название. Этот город был основан сорок лет назад, когда в разных местах южного побережья стали появляться японские дома и склады. Годом основания Корсаковского поста считается 1869 год (2-й год эпохи Мэйдзи), но это дата его учреждения в качестве места ссылки каторжан, на самом же деле на берегу залива Лососей первый российский военный пост был основан ещё в 1853 году (2-й год эпохи Ансэй). То, что здешнее место до сих пор называют Хакодзава (Хакодате-домари), вероятно, осталось с тех времён. С моря видна лишь одна главная улица. Издалека кажется, что мосты, город и дома выстроились в три ряда и спускаются по склону прямо к берегу.

Новые деревянные дома ярко сияют, отражая солнечный свет. Старая, простая, но с архитектурной точки зрения весьма красивая церковь побелена и открыта всем ветрам и дождям. На коньках крыш многих домов установлены шесты. Вероятно, они служат для создания тяги, но издалека выглядят так, словно дома стоят вверх дном, что производит неприятное впечатление. Этот порт, подобно северным гаваням и проливам, заставляет суда бросать якорь примерно в полули (около 2 км) от берега. Пристань служит лишь для швартовки малых пароходов или шлюпок. К нашему кораблю первым делом подошёл катер с чиновниками на борту, и вскоре послышались их весёлые голоса: "Эй, пива! Эй, по рюмке коньяку!"

Вскоре подошла ещё одна небольшая лодка. На вёслах сидели каторжане в матросской одежде, а на корме восседал начальник Корсаковского округа господин Белый. Когда лодка приблизилась к трапу, начальник по-военному зычно скомандовал: "Вёсла на воду!" Я поспешил пересесть в эту лодку и поприветствовал начальника. Он отнёсся ко мне так заботливо, словно мы были знакомы уже десять лет. Мы вместе сошли на берег и пообедали у него дома. Он рассказал, что только что вернулся из поездки по осмотру дорожных работ в Тарайке.

Женщины лёгкого поведения не подвергаются сильному презрению

Времена, когда офицеры и чиновники, служившие на Южном Сахалине, испытывали острую нехватку самого необходимого, уже ушли в прошлое. В 1876 году (около 8-го года эпохи Мэйдзи) пуд ржаной муки стоил целых четыре рубля. Бутылка водки обходилась в три рубля, а о свежем мясе не приходилось даже мечтать. Уровень жизни местных жителей был невообразимо низким. По рассказам корреспондента одной из владивостокских газет, в чьём бы доме он ни бывал, в обиходе не находилось даже приличных рюмок или бокалов. А поскольку сто граммов махорки (грубого крошеного табака) стоили два рубля пятьдесят копеек, переселенцы и мелкие чиновники были вынуждены заменять её обычным или кирпичным чаем.

Население Корсаковского чиновничьего городка составляло 163 человека: 93 мужчины и 70 женщин. Но если включить сюда свободных граждан, военных, их жён и детей, а также содержащихся в тюрьме каторжан, то общее число превысит тысячу человек. Количество домов равнялось 56, однако, если взглянуть на структуру расходов этих хозяйств, то горожан и торговцев здесь оказывалось куда больше, чем крестьян. С точки зрения развития деревни, эти показатели были равны абсолютному нулю. Площадь всех пахотных земель составляла всего три десятины, а общая площадь пастбищ, включая тюремные угодья, составляла 18 десятин. Тот, кто выбирал это место под административный центр, совершенно не брал в расчёт, что в будущем здесь, помимо военных, станут селиться и крестьяне. Чтобы понять это, достаточно увидеть, как тесно прижаты дома друг к другу, и как они, словно на картине, лепятся по крутым склонам и на самом дне глубокого оврага. На вопрос о том, чем они занимаются и на какие средства живут, местные жители отвечают: трудом или торговлей. Читатель со временем узнает, что в плане побочных промыслов жители Южного Сахалина находятся далеко не в таком отчаянном положении, как обитатели Северного Сахалина. При наличии желания они, по крайней мере весной и летом, вполне могут зарабатывать работой. Однако жители Корсаковского поста к этому почти не имеют отношения. Дело в том, что они крайне редко нанимаются на подобные подённые работы, а живут, подобно заправским горожанам, случайными заработками, занимаясь делами неопределёнными и изменчивыми. Некоторые безбедно живут на деньги, привезённые с собой из России. Другие служат писцами. Третьи стали чиновниками, а четвёртые, вопреки тому, что по закону не имеют на это права, открыли собственные лавки. Пятые скупают у каторжан старые вещи в обмен на японское спиртное. Женщины, даже из числа свободных, поголовно занимаются распутством. По рассказам местных, одна образованная женщина, окончившая, как говорят, высшее учебное заведение, также не стала исключением. Здесь не так холодно, как на севере, и люди не голодают. Каторжанин, заставляющий собственную жену торговать своим телом, преспокойно раскуривает турецкий табак стоимостью пятьдесят копеек за четверть фунта. Поэтому здешний разврат кажется ещё более порочным и зловредным, чем на севере. Впрочем, не всё ли равно? Законных супружеских пар здесь 41, помимо них сожительствуют 21 пара, а свободных незамужних женщин - всего 10. То есть женщин здесь в 16 раз меньше, чем в Рыковском, и в 4 раза меньше, чем на таком глухом клочке земли, как Дуэ.

Корсаковская тюрьма и жизнь каторжан

С точки зрения благоустройства Корсаков уступает северным городам. Здесь до сих пор нет телеграфа, нет метеостанции и геодезического пункта. Поэтому город кажется несколько оторванным от остальных регионов. Что касается климата, то здесь приходится полагаться лишь на труды предшественников: средняя температура весной, летом и осенью здесь на два градуса выше и теплее, чем в Дуэ, а зима мягче на целых пять градусов. Между тем, на том же побережье залива Анива, но чуть восточнее Корсакова, в Муравьёвском посту, температура значительно ниже, и климат очень похож на Дуэ. Что касается температуры в Найбучи, расположенном примерно в 22 верстах к северу от Корсакова на восточном побережье, то капитан клипера "Всадник" отмечал, что 23 мая 1870 года (3-й год эпохи Мэйдзи) там шёл снег. В Кусуннае насчитывается 149 пасмурных дней в году, а в расположенной южнее Муравьёвке - 130 пасмурных дней.

Корсаковская тюрьма занимает самое высокое и наиболее гигиеничное место в чиновничьем городке. Там, где главная улица упирается в тюремный холм, установлены ворота. На вид они кажутся совсем маленькими, но это вовсе не ничтожная калитка, а парадный въезд в тюрьму. Это понятно как по вывеске, так и по тому, что каждый вечер здесь толпятся каторжане, которых поодиночке запускают внутрь через малую дверь, подвергая личному досмотру.

Тюремный двор расположен на склоне холма, и от его середины, несмотря на наличие ограды и построек, уже видны тёмно-синее море и далёкий горизонт, благодаря чему здешнее место кажется исключительно хорошо проветриваемым. При осмотре тюрьмы первым делом бросается в глаза то, как местное начальство усердно старается чётко разделить ссыльнопоселенцев и каторжан. Если в Александровске тюремные мастерские и казармы для сотен каторжан разбросаны по всему чиновничьему городку, то здесь и мастерские, и даже пожарный сарай находятся строго внутри тюремной ограды, а каторжанам, живущим вне тюрьмы строго запрещено находиться за её пределами, за исключением редких единичных случаев. Здесь чиновничий городок - сам по себе, а тюрьма - сама по себе. Прожив в городке долгое время, можно даже не заметить, что на самой окраине находится тюрьма.

Здешние тюремные казармы старые, в камерах душно, отхожие места гораздо грязнее, чем в северных тюрьмах, хлебопекарня тёмная, карцеры мрачные, без вентиляционных окон и холодные. Я сам неоднократно видел, как заключённые в этих карцерах буквально содрогались от холода и сырости.

Есть здесь лишь одно, что лучше, чем на севере, - это кандальная камера. Прикованных к тачкам заключённых здесь сравнительно немного. Самыми опрятными в казармах выглядят те, кто в прошлом были матросами. Их одежда всегда более чистая. На момент моего визита в тюрьме ночевали всего 450 человек, остальные же были разосланы главным образом на дорожные работы. Во всём этом округе насчитывается 1205 каторжан.

Первое селение расположено примерно в одной версте к юго-востоку от порта и носит японское название Поро-ан-домари (Оодомари / Большая Бухта). До того как в 1882 году (15-й год эпохи Мэйдзи) здесь было положено начало деревне (Джельки / Первая Падь), тут существовало лишь крошечное айнское стойбище. Сейчас здесь проживают 73 человека, из них 52 мужчины и 19 женщин. Количество хозяйств - 47, из которых 38 принадлежат беспахотным крестьянам. Несмотря на то, что вокруг селения предостаточно свободных земель, жители распахивают под огороды лишь около 750 цубо (прим. 0,25 га) на двор, а под сенокосы отводят не более 1500 цубо (прим. 0,5 га).

Заброшенный город на берегу Муравьёвского озера

Если бы это селение Поро-ан-домари находилось в северном округе, его общее население составляло бы около двухсот человек, и не менее ста пятидесяти из них стали бы самостоятельными хозяевами. Администрация южного округа в этом плане демонстрирует то, что можно назвать радикализмом: вместо укрепления старых деревень они, похоже, стремятся основывать как можно больше новых поселений.

Верстах в десяти к востоку от Корсаковского поста находится Муравьёвский пост. Сейчас его можно найти разве что на карте. Здешние места начали осваиваться сравнительно рано, около шестидесяти лет назад. В 1854 году, когда шла Крымская война и поползли слухи, что англо-французский союзный флот может заблокировать и атаковать Севастополь на Крымском полуострове, этот пост был временно эвакуирован. Однако спустя двенадцать-тринадцать лет, в 1-й год эпохи Кэйо (1865 г.), он был восстановлен на берегу озера Буссе (Тообути) или залива, именуемого Нанфуто. Этот залив Нанфуто соединён с морем и представляет собой мелкое озеро, куда могут заходить небольшие суда. Во времена господина Мицури (Митюля - российского натуралиста, усердно исследовавшего Сахалин) здесь дислоцировалось около трёхсот солдат, однако говорят, что из-за вспыхнувшей среди них жестокой цинги пост был эвакуирован. Главная цель создания поста в этом месте заключалась в расширении и укреплении российского влияния на Южном Сахалине, однако из-за неудачного расположения в 1875 году (36 лет назад) он был окончательно упразднен.

Оставленные после этого постройки впоследствии были сожжены беглыми каторжниками. Когда-то здесь находился Муравьёвский угольный рудник, работы на котором велись силами матросов портовой роты, содержавшихся при казармах. Что стало с рудником после упразднения поста, я уже позабыл.

Прогулка по берегу залива Анива, где летают чайки

Дорога, ведущая от Корсаковского поста к западным деревням, пролегает вдоль морского побережья и исключительно приятна для пешего пути. Справа тянется череда холмов, сплошь покрытых сочной зеленью деревьев, а слева раскинулся залив Анива с его лениво набегающими и отступающими прозрачными волнами, и этот пейзаж под шум сосен и прибоя радует сердце. На прибрежную дорогу повсюду выброшена масса морской капусты, от которой исходит специфический запах. Чайки, клюющие эту капусту, непрестанно кружат над головой и, провожая нас, городских жителей, издают диковинные крики. Ни пароходы, ни парусники в эти воды больше не заходят, поэтому на море видны лишь сливающиеся друг с другом небо и вода, а за линией горизонта ничего нет. Пролегающий вдоль берега путь местами прерывается падями. В одной из них протекает река Унтанай (также именуемая Унта). Раньше здесь находилась государственная ферма "Унта". Каторжане называют эту падь "Унтака" (что на их жаргоне означает "самое толстое бревно в стене"), и это название вполне соответствует действительности. Сейчас здесь устроен тюремный огород, а переселенческих домов насчитывается всего три - это и есть Первая Падь (Перутябати).

Примерно в двух верстах от Корсаковского поста находится основанная в 1882 году (15-й год эпохи Мэйдзи) деревня Соловьёвка (Сорабиёка). Положение этой деревни считается сравнительно выгодным среди всех сахалинских поселений. Она не только обращена к морю, но и расположена близ дельты реки Сусуи, куда заходит на нерест рыба. Местные жители занимаются главным образом разведением скота и продают молоко. Разумеется, они занимаются и земледелием. Из 74 жителей мужчин здесь 37 и женщин 37, а хозяйств насчитывается около 26-27. В среднем на каждого жителя приходится около одной десятины пашни и сенокосов.

Ближе к морю земля хорошая, но по мере удаления от побережья появляется всё больше мелколесья, да и качество почвы оставляет желать лучшего. Кроме того, верстах в шести от Корсаковского поста находится ещё одна деревня (если идти морем, то расстояние составляет около 14 миль) - она называется Лютога (Рутока / Рыково/Мицулёвка) и расположена в одной версте от устья одноимённой реки. Она была основана в 1886 году (19-й год эпохи Мэйдзи). Сообщение с Корсаковским постом крайне неудобное: добираться приходится либо пешком по побережью, либо на лодках. Использование телег затруднительно. Население составляет 53 человека, из них 37 мужчин и 16 женщин, а хозяйств насчитывается 33. Эта прибрежная дорога, миновав Соловьёвку, в районе устья реки Сусуи поворачивает на север.

Места, где не встретишь и тени женщины

Если взглянуть на карту, верхнее течение реки Сусуи находится почти там же, где и река Найба (Найбучи), впадающая в Охотское море. Вдоль этой реки почти по прямой линии от залива Анива до восточного побережья тянется непрерывная череда селений. Эти деревни, соединенные дорогой общей протяженностью 22 версты, составляют основу, главную ось Южного Сахалина, а сама дорога является единственным почтовым трактом в этих краях.

Я уже совершенно вымотался во время осмотра северной части острова, однако, поскольку начальник округа и другие чиновники окружили меня исключительной заботой, я был обязан должным образом осмотреть и здешние места. Во время первой поездки к восточному побережью меня сопровождал сам начальник округа господин Белый, а для последующего написания путевых заметок ко мне приставили смотрителя за переселенцами господина Селицкого, который давал мне различные ценные указания. Деревни Южного Сахалина имеют свои специфические особенности, которые сразу бросаются в глаза человеку, только что прибывшему с севера. Во-первых, здесь немало людей, пребывающих в крайней, беспросветной нищете. Половина домов заброшена, а окна наглухо заколочены.

Если на севере крыши домов крыли травой, то на юге в огромную моду вошла кровля из драни (колотых дощечек). Дороги и мосты здесь гораздо менее благоустроены, чем на севере. Особенно во время паводков или после проливных дождей на таких реках, как Малая Такоэ (Мароэ-Такоэ) и Шанца (Галкино-Врасское / Лососинка / Сахалинская/Ожидаево), движение частенько полностью прерывается. По сравнению с северянами, здешние жители в массе своей выглядят заметно моложе, здоровее и энергичнее. Для округа это весьма отрадный факт, а причина заключается, по-видимому, в том, что ссыльнокаторжные, отправляемые на юг, - это люди с короткими сроками наказания, набиравшиеся в основном из числа здоровой молодежи, ещё не успевшей угаснуть в тюрьмах. Мне доводилось встречать 20-25-летних парней, которые уже полностью отбыли тюремный срок и жили на поселении, а увидеть 30-35-летнего человека, уже получившего статус крестьянина, здесь вовсе не редкость. Прежняя практика отправки на юг исключительно краткосрочных молодых каторжан была прекращена при бывшем губернаторе генерал-майоре Кононовиче. Теперь на юг отправляют и долгосрочных, и бессрочных каторжников, а на каторжный рудник Эворт, пользующийся дурной славой, стали направлять и людей с короткими сроками.

Раньше долгосрочных каторжан держали только на севере на том основании, что они свирепы и требуют строгого надзора прямо под боком у губернатора.

На Южном Сахалине даже те, кто получил статус крестьянина, не спешат поскорее уехать на материк. К примеру, в Соловьёвке из 26 домохозяев целых 16 человек уже имеют статус крестьян. Кроме того, на юге в целом женщин крайне мало. Доходит до того, что в некоторых деревнях не встретишь и тени женщины. Но даже там, где женщины есть, они, в отличие от молодых и энергичных мужчин, поголовно кажутся старухами и больными. Местные чиновники и крестьяне частенько жалуются: "На севере люди молодые, завидно смотреть", а к ним на юг присылают, мол, одно "барахло". И доля правды в этом есть. Человек, долгие годы прослуживший тюремным врачом, рассказывал мне, что последняя партия прибывших каторжанок состояла сплошь из женщин, страдающих женскими болезнями, и выдавать их замуж в деревни прямо в таком виде было совершенно невозможно.

Самоотверженное освоение деревни Мицулёвки господином Мицури


На юге мне ни разу не довелось услышать, чтобы сожителей называли "товарищами". Это связано с тем, что на каждый земельный надел здесь сажают одного домохозяина. Тем не менее, как и на севере, здесь есть приписанные к деревне люди, не имеющие собственного дома. Ни в портовых городках, ни в деревнях нет ни одного еврея. Особенностью, не встречающейся на севере, является то, что на стенах внутри домов часто висят привезенные из Японии картины, а порой в обиходе совершенно буднично используются японские серебряные монеты.

Первое селение по течению реки Сусуи - это Голый Мыс (Лиственничное / Хомутовка / Новый Посёлок). Его основание относится к прошлому, 1889 году (22-му году эпохи Мэйдзи), поэтому дома здесь ещё не выстроились в ряд. Здесь проживают 24 мужчины, а женщин нет совсем. Деревня расположена на холме, который прежде именовался "Голым мысом", отчего и пошло её название. Река протекает не так близко, поэтому жителям приходится копать колодцы.

Вторая деревня - Мицулёвка (Средне-айнское / Накадзато). Она была названа так в память о Михаиле Семёновиче Мицуле (Мицури).

Мицуль прибыл сюда в 1870 году (3-й год эпохи Мэйдзи) в качестве члена исследовательской экспедиции под руководством господина Власова. Он был учёным-агрономом, человеком высоких моральных качеств, невероятно трудолюбивым, не боявшимся трудностей и обладавшим редким оптимизмом, который притягивал к нему людей; он был мыслителем, способным вести за собой. На момент прибытия на остров ему было около 35 лет. С горячим интересом он отнёсся к возложенным на него обязанностям по исследованию края. Изучая местную почву, флору и фауну, он обошёл не только северную часть, но и спустился по западному побережью, полностью исходив Южный Сахалин. В те годы на острове практически не было дорог в привычном понимании, тропы коренных жителей то и дело терялись в глухих горах, так что передвигаться приходилось исключительно верхом или пешком, преодолевая неописуемые трудности. Именно тогда господин Мицуль столкнулся с идеей превратить этот остров в каторжную колонию, что глубоко его поразило и заставило задуматься.

Он решительно и со всей энергией посвятил себя делу развития этого острова. Подобно любящей матери, которая не замечает недостатков своего дитя и беззаветно любит его, он воспылал глубокой привязанностью к Сахалину, ставшему для него второй родиной, и суровые морозы, метели и густые туманы были ему нипочём. И хотя несовершенные метеорологические таблицы предшественников указывали на сильные холода, а его собственные первые опыты заканчивались неудачами, он, не зная усталости, упорно продолжал трудиться ради освоения края. В те времена повсюду рос лишь дикий виноград, расстилались бескрайние луга с травой в человеческий рост, а из жителей встречались только японцы. Позже он стал чиновником по особым поручениям на острове и продолжал усердно руководить переселенцами, но в возрасте 41 года из-за жестокого нервного истощения скончался прямо здесь, на Сахалине. Он оставил после себя книгу.

Это был изданный в 1873 году (6-й год эпохи Мэйдзи) "Очерк острова Сахалина в сельскохозяйственном отношении". В те времена, когда дорог ещё не существовало, на месте нынешней деревни Мицулёвки находился станок - промежуточный пункт для смены казенных лошадей. Здесь разрешили поселиться сорока конюхам и рабочим. Они построили дома вокруг станка и завели собственное хозяйство - всего здесь было 10 дворов, а население составляло 25 человек, из которых 16 мужчин и 9 женщин. В 1886 году, 25 лет назад, начальник округа посчитал, что в Мицулёвке больше нет свободных земель и лугов для размещения новых переселенцев, и прекратил выдачу разрешений на поселение, благодаря чему здешние хозяйства жили исключительно безбедно. В этой деревне насчитывалось 17 коров, 13 лошадей и 64 курицы (если считать только взрослую птицу).

Во Владимировке нет ни одной хозяйки

Если пройти от Мицулёвки около одной ли и девяти тё (прим. 5 км), покажется новое поселение - деревня Лиственничная (Христофоровка / Карамацу). Дорога к ней представляет собой просеку, пересекающую глухой лиственничный бор. Своё название она получила из-за обилия лиственниц. Другое её название - Христофоровка.

Оно пошло оттого, что местный гиляк по имени Христофор промышлял в здешних реках соболя. Земли здесь мало пригодны для земледелия, а всё население состоит исключительно из мужчин - всего 15 человек.

Если продвинуться немного дальше вдоль реки Христофоровки, то в прежние годы здесь собирались несколько каторжан, занимавшихся деревянными промыслами. Начальство планировало построить тут до сорока домов, но место оказалось крайне неудобным, и в 1886 году (25 лет назад) четыре построенных дома были перенесены примерно на одну версту к северу от Лиственничной. Так было положено начало нынешней деревне Хомутовке (Чиява / Синомия / Чистая река). Название пошло оттого, что в этих местах долгие годы промышлял свободный переселенец по фамилии Хомутов. Население составляет 38 человек, из них 25 мужчин и 13 женщин, образующих 25 самостоятельных хозяйств. Здешние жители живут сравнительно неплохо, однако их деревню недолюбливают как соседи, так и случайные прохожие. Причина в том, что здесь проживает Бровский - буйный и опасный разбойник.

Пройдя версты две или три к северу, мы попадаем в основанную два года назад (23 года назад от нынешнего времени) деревню Большая Елань (Оодзава). Словом "елань" здешние жители называют болотистые низины у берегов рек, где растут ива, ольха, боярышник, бузина, сосна и берёза (примечание: "большая" означает крупная). Трава в этих местах вырастает выше человеческого роста в два раза, удлиняясь за один только месяц более чем на семь футов (прим. 2,1 м). Население этой деревни составляет 40 человек, из которых 32 мужчины и 8 женщин, образующих 30 самостоятельных хозяйств.

Пройдя ещё пять верст, мы достигаем основанной в 1881 году Владимировки (Тоёхара). Она была названа так в честь заведовавшего каторжными работами майора Владимира (прим. заведующего работами Владимира Янцевича). Сами переселенцы называют эту деревню Чёрной Речкой. Её население составляет 91 человек: 55 мужчин и 36 женщин, образующих 46 домохозяев. Из них 15 человек занимаются мелочной торговлей и сами доят коров. Из 27 семейных пар лишь у шести брак зарегистрирован законным образом. С точки зрения устройства переселенческой колонии, эта деревня имеет ценность, равную двум северным округам вместе взятым, однако она наводнена свободными гражданами, прибывшими на Сахалин ради этого дела и ещё не испорченными тюрьмой. Иными словами, среди всей этой массы женщин, представляющих наибольшую ценность для колонии, лишь одна-единственная прибыла сюда как вольная переселенка, да и та недавно была брошена в тюрьму по подозрению в убийстве собственного мужа. Несчастные свободные женщины, которых начальство северных округов мучает в так называемых "семейных камерах" в Дуэ, подошли бы здешним местам лучше всего. Во Владимировке насчитывается более ста голов рогатого скота, 40 лошадей, и здесь имеются прекрасные сенокосы. Однако нет ни одной хозяйки, то есть отсутствует настоящая женщина-хранительница домашнего очага.

Стоит перейти мост во Владимировке, как взору открывается огромный луг площадью в несколько сот десятин. Он образует полукруг диаметром около одной версты. Прямо через этот луг пролегает дорога, и на самом краю этой равнины расположена основанная в 1888 году (21-й год эпохи Мэйдзи) деревня Луговое (Кусано / Рудзики). Её население состоит из 59 мужчин и 5 женщин.

Примерно в одной версте отсюда находится основанная в 1884 году (17-й год эпохи Мэйдзи) деревня Поповские Юрты (что означает жилье священника).

Чаще всего эту деревню называют Ново-Александровкой (Новым Александровским посёлком).

Бывший центр Южного Сахалина

Прежнее название деревни (Поповские Юрты) имеет куда более интересное происхождение, о котором вкратце можно рассказать следующее. Как-то раз священник по фамилии Сахаров отправился навестить Найбучский пост и на обратном пути, двигаясь на собачьей упряжке в сторону Корсаковского поста, добрался до здешних мест. В этот момент небо страшно потемнело, завыл пронизывающий до костей ветер, и началась сильнейшая метель: хлопья снега кружились так, что в одном шаге ничего не было видно. Мороз крепчал с каждой минутой, и положение стало абсолютно безвыходным. (По рассказам местных жителей, это происходило на его обратном пути из Александровска). К счастью, впереди показались три или четыре рыбацкие хижины айнов. Кое-как добравшись до них, священник отправил каюра на упряжке во Владимировку, чтобы тот передал местным переселенцам весть об их бедственном положении. Получив это известие, люди пришли в ужас и немедленно выслали подмогу. Благодаря этому священник чудом спасся и благополучно вернулся в Корсаковский пост. После этого случая бывшие здесь айнские юрты стали именовать Поповскими Юртами (Бобофусукя-Юруцуи), что и закрепилось как название местности. А поскольку среди здешних жителей много католиков, её также называют Варшавой (Варшава - старая столица Польши, центр католической веры).

Население составляет 111 человек: 95 мужчин и 16 женщин, образующих 40 самостоятельных хозяйств, однако собственные дома имеют лишь 10 человек.

Эта деревня расположена прямо напротив Корсакова (на одной оси), и здесь заканчивается равнина реки Сусуи. Перевалив через водораздел и спустившись по длинному пологому склону, мы попадаем на равнину, орошаемую рекой Найбой (Инубути). Первая деревня на этой равнине находится в двух верстах от Поповских Юрт и называется Березняки. В прежние годы в этих местах росло исключительно много берёз, отчего и пошло название. Эта деревня - самая крупная во всём южном округе: её население составляет 159 человек, из них 143 мужчины и 17 женщин, образующих 140 самостоятельных хозяйств. Здесь уже проложены четыре улицы и устроена площадь. На этой площади с момента основания деревни планировалось построить церковь, телеграфную станцию и казенный дом смотрителя за переселенцами. Если бы колонизация увенчалась успехом, Березняки (Томиока) наверняка стали бы центром всего округа. Несмотря на то, что эти земли, как сказано выше, весьма перспективны, непонятно почему здешние жители, едва отбыв срок каторги, стремятся поскорее уехать на материк. Примерно в одной версте и десяти тё к северу от Березняков находится деревня Кресты (Миюки), основанная в 1885 году (18-й год эпохи Мэйдзи).

Одни говорят, что название деревни пошло оттого, что в прежние времена здесь были убиты два бродяги и на их могилах установили кресты; другие утверждают, будто когда-то здесь срубили много хвойных деревьев и сложили их на равнине крестообразно, оставив гнить. Деревня расположена у впадения одного из притоков в реку Такоэ. Земля здесь хорошая, лугов предостаточно, а урожаи обильные, поэтому здешние хозяйства в массе своей живут вполне顺调 (благополучно). Как мне рассказывали, когда сюда одновременно переселился 31 человек, чиновники не выдали им абсолютно никаких инструментов, и каторжане, не зная, как быть с пустыми руками, были вынуждены просить в тюрьме старые топоры; кроме того, на протяжении трех лет им не прислали ни одной головы скота или лошадей.

Население составляет 98 человек: 63 мужчины и 27 женщин, образующих 52 самостоятельных хозяйства. Здесь - редкий случай - есть лавка. Её хозяин - бывший фельдфебель, служивший прежде смотрителем в округе Ваймуф.

Следующая за Крестами деревня расположена вдоль реки, носящей японское название Такоэ и впадающей в Найбу. Здешняя прибрежная равнина именуется Такоэской равниной и широко известна тем, что когда-то здесь селились свободные переселенцы. В официальных документах значится, что деревня Большое Такоэ была основана в 1884 году (17-й год эпохи Мэйдзи), однако на самом деле это произошло гораздо раньше. В память о господине Власове (который вместе с Мицулем прибыл для исследования Сахалина) её также называли Власовским, но это название продержалось недолго.

Население составляет 71 человек: 56 мужчин и 15 женщин, образующих 47 самостоятельных хозяйств. Первым человеком в этих краях считается один унтер-офицер, однако примерно за неделю до моего приезда его молодая жена, местная красавица, которую все величали не иначе как "Цветок Такоэ", то ли навлекла на себя гнев небес, то ли случайно отравилась ядовитым соком буси и скончалась, о чём глубоко горевал как сам муж, так и все жители деревни. Здешние места изобилуют самой разнообразной растительностью. Если пройти от Большого Такоэ вдоль реки чуть более десяти тё, покажется водяная мельница (её руины сохранились до настоящего времени). Эта мельница была построена немцем Лаксом по приказу генерала Кононовича силами каторжан. За помол одного пуда (около 16 кг) зерна здесь установлена плата в размере одной десятой части от помола и одной копейки (равной одному сэну). Переселенцы находят это исключительно удобным и очень довольны. До появления этой мельницы им приходилось либо платить за помол по 15 копеек за пуд, либо постоянно тереть зерно вручную на деревянных жерновах.

В те годы Найба также часто разливалась

Если пройти по Такоэской равнине на север чуть более одной ли и пяти тё, мы достигнем деревни Малое Такоэ, расположенной у притока реки Такоэ. Она была основана в 1885 году (18-й год эпохи Мэйдзи), её население составляет 52 человека: 37 мужчин и 15 женщин, образующих 35 самостоятельных хозяйств. Семьи созданы лишь в девяти домах, да и те браки не являются зарегистрированными.

Если спуститься от этой деревни по пологому склону еще версты две, покажется основанная в 1884 году (17-й год эпохи Мэйдзи) деревня Галкино-Врасское (Отиаи), также именуемая Шанца. Говорят, раньше здесь находились японские рыбные склады. Японцы и айны называют это место Шанча. Поскольку река Такоэ сливается здесь с Найбой, здешний пейзаж величественен, но само место крайне неудобно. Дело в том, что весной, летом и осенью во время затяжных дождей вода со всех четырех сторон устремляется из гор вниз, Найба выходит из берегов и затапливает Шанцу, а её мощный поток преграждает сток реки Такоэ, из-за чего Такоэ также разливается. В такие моменты Галкино-Врасское превращается в настоящий город на воде, напоминая знаменитую итальянскую Венецию.

Жители передвигаются по улицам на айнских лодках-долбленках, а дома здесь строят на высоких сваях со специальными лестницами для входа, но даже при этом вода порой заливает полы. Место, где Такоэ сливается с Найбой, образует полуостров, через который перекинут высокий мост с красивым видом. Население составляет 74 человека, из них 50 мужчин и 24 женщины, образующие 45 самостоятельных хозяйств, из которых 29 человек уже получили статус крестьян.

Дорога, пересекающая Южный Сахалин, выходит к восточному побережью в деревне Дубки (Сакаэхама / Стародубское), где она и заканчивается. Говорят, в прежние времена здесь рос дубовый лес; основание деревни относится к 1886 году (19-й год эпохи Мэйдзи).

Расстояние между Галкино-Врасским и Дубками (Сакаэхамой) составляет около двух верст, и путь пролегает в основном через горелый лес, однако слева постоянно видны полноводные воды реки Найбы, что радует глаз. Население деревни составляет 44 человека, из них 31 мужчина и 13 женщин, образующих 30 самостоятельных хозяйств. Теоретически, земли, где растут дубы, прекрасно подходят для выращивания пшеницы, поэтому здешняя почва должна быть хорошей. По рассказам переселенцев, те участки, где сейчас засеяны зерновые и травы, прежде были сплошным болотом, но благодаря указаниям смотрителя за переселенцами здесь прорыли дренажные канавы глубиной более семи футов прямо до реки Найбы, что значительно улучшило землю. Расстояние от Дубков до устья Найбы составляет чуть менее одной версты, и вся эта местность сплошь сырая и болотистая, из-за чего люди селиться там не могут. Берег здесь песчаный, а из растительности встречается лишь мелкая прибрежная флора.

Дорога доходит до самого побережья, но реку приходится переплывать на айнских лодках-долбленках. Говорят, раньше у этого устья находился Найбучский пост, основанный еще в 1866 году (3-й год эпохи Кэё). Согласно записям господина Мицури (Митюля), здесь насчитывалось 18 домов, включая пустующие, а также имелись кордон и провиантский магазин.

По сообщениям одного корреспондента, посетившего Найбучский пост примерно в 1871 году (4-й год эпохи Мэйдзи), на кордоне нес службу отряд из двадцати солдат под командованием унтер-офицера из благородных. Сейчас от тех построек не осталось и следа: лишь великие волны Тихого океана, словно повествуя о былых временах, с грохотом бьются о берег, и неизменным остается лишь полноводное течение Найбы. Сам я в Поронайск (Тика / Сиска / Поронайск) не ездил, но изложу то, что слышал от других.

В Поронайске люди жить не могут

Местность, именуемая Тарайкой, расположена у слияния самой южной протоки реки Поронай (Чёрная речка) с основным руслом, прямо у впадения реки в море; там и находится селение Поронайск (Сиска). Это место удалено от Корсакова в масштабах острова на целых сто ли, да и климат здесь скверный - точно такой же, как в районе Дуйского рудника. В бассейне реки Поронай расположены кочевья таких народностей Южного Сахалина, как гиляки, ороки и тунгусы. В списках населения значится всего 7 жителей: 6 мужчин и 1 женщина. Сам я там не бывал, поэтому приведу отрывок из чужого дневника: "Поронайск не представляет интереса ни как селение, ни с точки зрения рельефа. Во-первых, здесь нет хорошей питьевой воды, а в окрестностях отсутствует строительный лес. Жители вынуждены копать колодцы, но вода в них имеет красноватый оттенок и напоминает болотную воду. Место, где стоит селение, сплошь песчаное, поэтому зерновые здесь не растут. Позади расстилается сплошное болото..." - таков здешний край.

Зимой через это селение пролегает тракт из Александровска в Корсаков, и путешественники обязательно останавливаются здесь. Примерно в 1869 году (около 60 лет назад от нынешнего времени) здесь жили японцы, а сейчас на месте их построек устроен станок. Поскольку место крайне неудобное, сюда отправляли жить женатых солдат и каторжан. Зимой, весной и в конце лета здесь разворачивается бурная меновая торговля. Зимой сюда съезжаются тунгусы и даже якуты, чтобы обменивать у местных инородцев пушнину и товары. Весной и в конце лета сюда на небольших судах прибывает множество японцев...

________________________________________

Страница 25 (стр. 172-173)

...ради занятия рыбным промыслом, отчего здесь становится шумно. Говорят, во времена, когда здесь находилось управление, это селение именовали постом Тихменева (Тихменевский пост), и это название до сих пор можно порой услышать. Оно пошло оттого, что расположенный впереди залив именовали заливом Тихменева (Терпения).

Война в Тарайке

Схватка между айнами и орокками

- (До наших дней сохранились её следы) -

Сейчас эта история превратилась у айнов в своего рода предание, однако для того, чтобы списывать её в разряд простых легенд, сами факты запечатлены слишком отчетливо. В изданном в 6-й год эпохи Тайсё (1917 г.) труде директора Осаканской школы иностранных языков господина Накамэ Сатору, основанном на рассказах сахалинских инородцев, эта история также приводится в качестве легенды, пусть и в кратком изложении.

Кроме того, покойный господин Ямано Тэнкай в 41-й год эпохи Мэйдзи (1908 г.) публиковал этот рассказ на страницах газеты "Карафуто Хиби Синбун" в качестве части своего исследования, но и он ограничился тем, что назвал её легендой. Судя по всему, из-за того, что со времени тех событий сменилось слишком много эпох, среди бесписьменных народов эта история со временем трансформировалась в легенду. Однако, видя, насколько отчетливо проступают исторические факты, я посчитал, что это скорее исторический роман (романтическая хроника), и поэтому решил включить эту главу в свою книгу. История разворачивается вокруг озера Тарайка (Невского) между айнами и орокками. Это была великая война, а точнее - летопись ожесточенной межэтнической борьбы. В первом набеге победу одержали айны, но во второй, ответной войне орокки взяли сокрушительный реванш. Главными героями этого противостояния стали два молодых брата-орокка. Их история невероятно схожа со знаменитой повестью о братьях Сога, которые на протяжении 18 лет преодолевали немыслимые тяготы, чтобы в конце концов покарать убийцу своего отца, что и делает этот рассказ столь захватывающим.

Из всех тунгусо-маньчжурских народов первыми на Сахалин пришли именно орокки. Спустившись по реке Амур, они обосновались в районе Поронайска (Муйка/Сосэ) и начали расширять свое влияние в южном направлении примерно триста лет назад.

В ту пору абсолютной силой на острове обладали айны, жившие повсеместно. Однако со временем мощь орокков возросла настолько, что они стали подавлять другие народы. Перед лицом орокков, которые забирали всё на своем пути и побеждали в любой схватке, даже айны с их отчаянным сопротивлением ничего не могли поделать. Нивхи (никубун), отличавшиеся большей гибкостью, рассудили, что воевать с ними нет смысла, и заключили мир, но айны упрямо продолжали сопротивление. И сколько бы они ни сражались, орокки теснили их, заставляя айнов отступать всё дальше на юг. В этом и крылся повод к войне.

В одном из селений на берегу озера Тарайка жил орокк по имени Токукати. У него была жена и двое сыновей, четырнадцати и восьми лет. Семья жила в мире и покое: они ловили рыбу в озере, а в горах добывали медведей и северных оленей. В селении Токукати жили почти исключительно орокки, и лишь в двух верстах от них робко вился дымок нескольких айнских жилищ. Местный айнский старейшина с глубоким гневом в душе наблюдал за тем, как пришельцы-утари осваивают эти земли, но с их слабыми силами они ничего не могли предпринять. У старейшины была единственная дочь - редкая красавица, о которой постоянно судачили как орокские, так и айнские юноши. Никто не знает, когда это началось, но дочь старейшины и старший сын Токукати тайно влюбились друг в друга. И хотя для них это была счастливая любовь, она росла бледной, словно цветок, распустившийся в глубокой тени.

Незаметно опала листва, и мрачная зима сковала озеро Тарайка. С унылым свистом метели день за днем бушевали над озерной гладью. Прежде зеркальная и прекрасная вода покрылась льдом, который становился всё толще и толще. Местные жители стали передвигаться по озеру на оленях и собачьих упряжках.

Один раз Токукати, преодолев жуткую метель, вернулся с гор, добыв северного оленя. В тот вечер вся семья из четырех человек за ужином лакомилась нежным оленьим мясом. Как раз в это время один айн из соседнего стойбища зашел к ним в дом. У орокков существовал обычай: угощая гостя, преподносить ему мясо с оленьего брюха, считая это лучшим проявлением гостеприимства. Хозяева поднесли это мясо айну, и тот молча сел за стол. Однако для айнов угощение мясом с оленьего брюха испокон веков считалось жестоким оскорблением. Глубоко уязвленный айн немедленно вернулся в свое стойбище и обо всем доложил соплеменникам.

Айны ошибочно рассудили, что орокки окончательно решили выгнать их из этих мест. "Если мы не истребим орокков прямо сейчас, то кто знает, когда и как они перебьют нас самих!" - воскликнул старейшина и разослал призыв по всем стойбищам. Айны, которые из-за постоянного давления со стороны орокков давно ждали удобного случая, поняли, что этот час настал. Схватив оружие, они двинулись огромными силами в набег на орокское селение. В ту ночь бушевала страшная метель. Разъяренные айны, прикрываясь непогодой, ворвались в дома орокков. Застигнутые врасплох орокки в панике бросились бежать. Они отчаянно и яростно отбивались, но из-за своей беспечности не смогли устоять перед натиском врага.

Земля покрылась телами убитых орокков, обагренными кровью. Разбушевавшиеся айны ворвались и в дом Токукати. Одинокая семья не могла противостоять толпе врагов: Токукати получил три стрелы в грудь и, захлебываясь темной кровью, скончался в страшных муках на глазах у сыновей. Его жена также пала бездушной рядом с убитым мужем. Испускающий последний вздох Токукати подозвал старшего сына и прохрипел: "Дитя мое, отомсти! Боги неба и земли видят нас, просто отомсти!" - после чего затих. Двое братьев сумели вырваться и укрылись в глухом лесу. Торжествующие айны с победными криками отступили. Белоснежный снег на берегу озера Тарайка окрасился в багровый цвет, а изуродованные тела орокков остались лежать на леденящем ветру.

Дочь айнского старейшины, прослышав о случившемся, в безумии прибежала к дому орокков. Для нее всё было кончено: на полу лежали бездыханные тела родителей её возлюбленного, но самого юноши нигде не было. В полубессознательном состоянии, непрестанно выкрикивая имя своего любимого, она бросилась в глубокие воды озера Тарайка и ушла на дно.

Между тем бежавший старший брат под покровом ночи вернулся к родному очагу и застал младшего брата крепко спящим в холодном амбаре. Взглянув на растерзанные тела родителей и на беззащитного маленького брата, старший юноша ощутил, как в его груди вспыхнуло яростное пламя мести. В его сердце больше не осталось места мыслям о возлюбленной - только жгучая ненависть к айнам и жажда расплаты.

"Да, месть!" - в его душе окончательно пробудилась воинственная гордость своего народа. Его ладони, сжимавшие лук, покрылись потом от того, насколько крепко он стиснул оружие.

Пролетело несколько лет, похожих на сон, но для братьев-орокков это были долгие и тяжелые годы. Жажда возмездия страшала своей силой: все эти годы братья до изнеможения закаляли свои тела и упражнялись в воинском искусстве. И вот вновь наступила зима, сковавшая льдом озеро Тарайка. В один из дней со стороны орокского селения в направлении айнского стойбища помчалась оленья упряжка с двумя молодыми воинами.

Упряжка стремительно неслась на юг по серебристому снегу. Это были братья-орокки, сердца которых сгорали от жажды мести. На редкость выдался ясный день, и яркое солнце озаряло лед. Айны в это время как раз пробивали лунки в озерном льду и ловили рыбу. В этот момент перед ними внезапно выросли братья-орокки. "Убийцы нашего отца! Убийцы нашей матери! Примите же смерть от наших клинков!" - в ярости закричали братья и, взмахнув мечами, бросились на айнов. Застигнутые врасплох айны безжалостно уничтожались: одни гибли от ударов мечей, другие получали смертельные раны, а третьи в попытках спастись проваливались в ледяные полыньи и уходили на дно.

За считанные мгновения лед озера Тарайка превратился в настоящее поле кровавой бойни, и повсюду остались лежать обагренные кровью тела поверженных айнов.

Наступила ночь. Жутковатый, кристально чистый лунный свет заливал озерную гладь. Торжествующие братья-орокки при свете луны снова сели в свою оленью упряжку и направили ее к родному дому. В глазах братьев светилась неописуемая радость. С тех пор сила и влияние айнов стали постепенно угасать. До сих пор в окрестностях озера Тарайка (Невского) сохраняются следы тех событий. И среди айнов до сего дня живет искреннее поверье, будто из озерных глубин по-прежнему доносятся мучительные стоны и крики погибавших там людей.

Глава "Погребенная международная прекрасная история (Подвиг переводчика Такаи)" / "Японская мягкая дипломатия".


Господин Кудзэ, служивший консулом в Корсакове в 19-й год эпохи Мэйдзи (1886 г.). Фотография консула Кудзэ, сделанная во время его службы в 19-й год эпохи Мэйдзи.

Забытая международная прекрасная история

Японская мягкая дипломатия - Подвиг переводчика Такаи

Ловко воспользовавшись экспансионистской политикой России на Востоке, тогдашний вице-директор Департамента освоения Курода Киётака в 8-й год эпохи Мэйдзи (1875 г.) выступил с предательским предложением: "Сахалин - бесплодная и суровая земля, требующая огромных государственных расходов и приносящая мало выгоды". Правительство приняло этот довод, и в сентябре того же года был заключен Договор об обмене Курильских островов на Сахалин. Таким образом Сахалин, в освоение которого со времен эпох Бунка и Каэй многочисленные патриоты вложили столько крови, пота и усилий, в одночасье и совершенно напрасно перешел в руки России. При этом политика защиты японских рыбопромышленников во время обмена была полна грубейших просчетов, а включенные в договор условия оказались крайне невыгодными для рыбаков. В результате рыбопромысловое освоение Сахалина, выстраивавшееся на протяжении двухсот лет, было разрушено в один миг.

Правительство хладнокровно затушевало собственные дипломатические промахи и приказало японским рыбопромышленникам покинуть Сахалин в том же году. Этому приказу подчинились лишь компании Идатэ и Сугихара, остальные же промышленники объединились и развернули в Токио мощное движение за продолжение промысла. В результате в 9-й год эпохи Мэйдзи (1876 г.) вышло официальное постановление Государственного совета (Дадзёкан), разрешающее ведение промысла, и японские рыбаки начали возвращаться. Вплоть до 16-го года эпохи Мэйдзи (1883 г.) дела у некоторых японских рыбопромышленников шли исключительно блестяще. Однако на фоне процветания японцев методы ведения хозяйства у русских рыбопромышленников оставались крайне примитивными, и они попросту не могли вести дела без руководства и помощи со стороны японцев, что вызывало у них глубокое несварение. В конце концов, в 16-й год эпохи Мэйдзи Россия внезапно выпустила Закон о рыболовном налоге, направив первый сокрушительный удар против японских промышленников.

Здешние правила контроля, получившие название "пудового налога", ввели такие притеснения, что ведение промысла стало практически невозможным. Оказавшись перед вопросом жизни и смерти, рыбаки направили в Токио своих представителей - тогдашнего главу Сахалинского рыбопромышленного союза Нисимуру Тосимицу и переводчика Судзуки Ёносукэ. Забыв о сне и еде, они вели отчаянную борьбу против нового налогового закона перед лицом Министерства иностранных дел. Однако дипломатия нашей страны в те годы была проявлением абсолютной слабости, и здешние чиновники при одном упоминании России испытывали лишь панический страх. В итоге все их отчаянные陳情 (прошения) и усилия обратились в прах.

Впоследствии господин Нисимура занимал пост председателя союза с 16-го по 22-й год эпохи Мэйдзи, в 22-м году этот пост занял господин Айхара Торадзиро, а позже союз был переименован в Сахалинский рыбопромышленный союз, во главе которого встал Утияма Ёсита. В любом случае, господин Нисимура является незабвенным благодетелем в истории сахалинского промысла. Прежде он служил чиновником Департамента освоения Сахалина, но в 14-м году эпохи Мэйдзи ушел в отставку и занялся рыбным промыслом в Сикаке (Поронайске). Будучи выходцем из чиновничьей среды, он приложил колоссальные, вплоть до кровавого пота, усилия ради защиты интересов рыбопромышленников.

О том, насколько слабой была тогдашняя японская дипломатия, свидетельствует один примечательный документ - Памятка для японских рыбаков, направленная в 19-й год эпохи Мэйдзи находившимся в Корсакове консулом Кудзэ, в которой содержатся следующие строки, вызывающие глубокое возмущение:

Памятка для рабочих и рыбаков, отправляющихся на промысел на остров Сахалин

"Статья 4. Всем рыбопромышленникам, матросам и наемным рабочим строго запрещается продавать или обменивать водку, спиртные напитки или иные товары русским людям или местным инородцам на Сахалине (2:0.1.30). Исключение составляют лишь нанятые айны, которым разрешается наливать по одной рюмке спиртного ежедневно строго по окончании дневных работ. Нарушители этого правила, согласно главе 543, разделу 3 Налогового кодекса Российской империи, изданного в 1876 году, и пятому дополнению к примечанию 1, подвергаются взысканию штрафа в размере 550 рублей в российской валюте.

Статья 5. Строжайше запрещается перегораживать реки сетями. У нарушителей этого правила впредь будет отбираться право на ведение промысла на данном участке, а выловленная рыба и рыболовные снасти подлежат конфискации в пользу российского правительства (2:0.1.30). Лицу, которое заметит нарушение этого правила другими и сообщит об этом в японское консульство, в качестве вознаграждения передается одна треть конфискованной рыбы, а также предоставляется право вести промысел на данном участке в будущем.

Статья 6. При найме айнов и орокков необходимо выплачивать им надлежащую плату за труды по взаимному согласию. Рыбопромышленникам строго запрещается притеснять или оскорблять местных жителей.

Статья 7. Рыбопромышленникам категорически запрещается нанимать беглых каторжников, укрывать их или предоставлять им убежище (2:0.1.30).

Статья 8. Строжайше запрещается увозить айнов с острова Сахалин в Японию (2:0.1.30).

Статья 9. Промысловым судам строго запрещается вести торговлю без разрешения местных властей (2:0.1.30).

Рыбопромышленники и капитаны судов обязаны твердо довести эти статьи до сведения матросов и наемных рабочих, дабы они неукоснительно соблюдались. Настоящим объявляется.

22 июня 19-го года эпохи Мэйдзи (1886 г.)

Вице-консул Кудзэ Хара" (2:0.1.30)

Таким образом, давление со стороны России с каждым днем лишь усиливалось, и в конце концов рыбопромышленники решили оказать этому сопротивление (2:0.1.30). Они учредили новый Сахалинский рыбопромышленный союз, стремясь направить его силы на развитие японского промысла и одновременно выступить единым фронтом против притеснений России. Ведя планомерную деятельность, многочисленные рыбаки в поте лица продолжали борьбу вплоть до введения Закона о заграничном промысле в территориальных водах в 35-й год эпохи Мэйдзи (1902 г.). И пока Сахалинский рыбопромышленный союз вел эту кровопролитную борьбу против притеснений, руководство союза пришло к важной мысли. Они поняли, что для достижения реальных результатов необходимо установить тесные личные контакты с начальником округа, офицерами военного гарнизона и другими чиновниками, ведя так называемую "частную дипломатию".

Для этой миссии из числа проживавших на острове японцев были выбраны два человека - Такаи Ёсихиса (Ёсики) и Инагава Такэдзи, ставшие неофициальными дипломатами. Свободно владея русским языком, они постоянно вращались среди российских чиновников и завязали с ними тесную дружбу.


(Подпись под фотографией): Переводчик Такаи.

Благодаря этому отношения между двумя сторонами, прежде бывшие натянутыми, в один миг улучшились, и выдача разрешений на промысел по первому же ходатайству союза происходила без каких-либо проволочек. Однако вскоре дело дошло до разрыва дипломатических отношений между Японией и Россией - это случилось 11 февраля 37-го года эпохи Мэйдзи (1904 г.). Среди японских жителей воцарилась глубокая тревога. Герб с хризантемой на здании японского консульства в Корсакове был снят, над всем Сахалином сгустились мрачные тучи, и тень грядущей войны становилась всё отчетливее. Тогдашний консул господин Номура в это время отсутствовал, уехав в Токио, и делами управлял оставшийся на посту секретарь Ямагути. И человеком, который в этой критической обстановке блестяще провел сложнейшие переговоры с российскими властями, стал именно господин Такаи.

В тот самый момент начальник Корсаковского округа господин Керба (Арцишевский?) и командир военного гарнизона полковник Арцишевский лично прибыли в союз и нанесли визит господину Такаи, произнеся следующие слова:

"Разрыв дипломатических отношений между Россией и Японией неизбежно приведет к началу войны. Однако война - это столкновение между государствами. Наша личная дружба от этого ничуть не меняется, и у нас нет никаких причин для вражды. Поэтому японским жителям, равно как и оставшимся на зимовку рыбакам, совершенно не о чем беспокоиться. Пожалуйста, приходите к нам в гости точно так же, как и раньше".

Эти слова, шедшие от самого сердца и полные искренней доброжелательности, принесли японским жителям долгожданное успокоение. Более того, господин Такаи получил от начальника округа специальное охранное свидетельство (пропуск). Седлая коня и пробираясь через глухие заросли, он лично объехал не только все рыболовные участки восточного побережья, где люди жили в глубоком страхе, но и все промыслы внутри залива Анива и на западном побережье, разнося эту весть. Благодаря этому он сумел организовать безопасную эвакуацию и отправку на родину абсолютно всех японских граждан. Если бы в тот критический момент господин Такаи не имел столь тесных дружеских связей с российскими властями, к каким ужасающим последствиям это могло бы привести, трудно даже вообразить. Когда японцы уже покидали Корсаков, начальник округа со слезами на глазах провожал их, передав на корабль хлеб и колотый сахар со словами: "Будьте здоровы и живите счастливо. Мы, должно быть, больше никогда не увидимся в этой жизни". Эта история осталась в памяти как одна из погребенных под пластом времени прекрасных международных историй.

Впоследствии российское правительство посчитало, что подобные действия местных властей по отношению к гражданам враждебного государства не имеют прецедентов в истории, из-за чего поведение начальника округа стало предметом разбирательства и он понес наказание. Тем не менее, это было великолепное проявление подлинного человеколюбия.

- (Господин Такаи в настоящее время добром здравии проживает в городе Хакодате, проводя там свои преклонные годы).

Пиратские хроники острова Тюлений

Четыре пиратских корабля, нацелившихся на остров

Остров внезапно окрасился алой кровью

- (Четырнадцать душ, покоящихся на острове) -

Вводная справка:

В наши дни остров Тюлений называют также островом Роббена. Он является одной из достопримечательностей Сахалина (Карафуто), радуя глаз туристов. Однако в период с первых лет эпохи Мэйдзи примерно до 10-го года Мэйдзи (1868-1877 гг.) банды браконьеров, промышлявших морским зверем, прибывали сюда из регионов Тохоку и Хоккайдо, чтобы вести незаконную охоту. Более того, эти корабли сражались друг с другом, проливая дожди крови, дабы единолично завладеть сокровищами острова Тюлений. Данная история - одно из таких трагических морских сражений, в котором экипажи четырех пиратских судов сошлись в яростной схватке вокруг острова Тюлений, в результате чего один корабль был потоплен, а более десятка пиратов сгинули в морской пучине. Этот факт долгое время замалчивался властями, из-за чего о нем почти никто не знает.

Четыре пиратских корабля, нацелившихся на остров

Это было летом 5-го года Мэйдзи (1872 год). Попутный ветер надувал паруса двух судов, которые, рассекая безбрежные океанские просторы, держали курс к острову Тюлений. Это были небольшие корабли водоизмещением менее 100 тонн, но их экипажи состояли из свирепых на вид молодых людей, большинство из которых выглядели как самураи с двумя мечами на поясе.

Одним из судов было "Синцу-мару", а другим - "Микагэ-мару". Оба они являлись пиратскими кораблями, принадлежавшими в то время Ямагучи Гибэю из провинции Цугару. Команда состояла из бывших сподвижников Эномото Такэаки, укрывавшихся в крепости Горёкаку в Хакодатэ. Не найдя себе места в новой мирной жизни, они в итоге взошли на борт пиратских судов, снаряженных Гибэем. Они совершали налеты от Приморья до далекой Камчатки, нападая на проходящие суда и грабя побережья. Первоначально их основной базой был остров Монерон (Кайбато), но со временем их взор обратился на остров Тюлений. Браконьерство здесь было безопаснее, чем нападения на корабли, и приносило верный доход, поэтому каждый год они забивали около трех тысяч морских зверей, тайно ведя контрабандную торговлю мехами.

Капитаном "Синцу-мару" был старый суровый воин, которому на вид было года за пятьдесят три или пятьдесят четыре. За поясом он носил большой и малый мечи, и среди множества матросов он один сохранял традиционную прическу тёммагэ. Звали его Саяма Кисабуро, и он также совмещал обязанности капитана "Микагэ-мару". В мастерстве боя и силе духа никто из матросов, даже собравшись вместе, не мог составить ему конкуренцию. Незаметно корабль подошел вплотную к острову Тюлений.

- Показался остров! Приготовиться к забою! -

Капитан зычным голосом скомандовал команде готовиться к высадке. Судно постепенно приближалось к острову. В этот момент из-за острова неожиданно показались два парусных корабля. Поскольку в те времена остров Тюлений считался исключительно территорией влияния "Синцу-мару", капитан был безмерно удивлен появлению этих чужаков.

- Этот остров принадлежит нам! Любого, кто посмеет разорять наши угодья, - убить без пощады! -

Свирепые пираты тут же начали готовиться к бою. Капитан, прислонившись спиной к мачте и скрестив руки на груди, о чем-то напряженно думал. Вскоре на его лице отразилась непреклонная решимость.

- Если это корабли, пришедшие разорять остров, разграбьте весь их груз! Всякого, кто окажет сопротивление, рубите без жалости, кем бы он ни был! -

Собрав подчиненных, капитан громко прокричал приказ, хлопая ладонью по рукояти меча. На борту "Синцу-мару" находилось чуть более десяти человек, и примерно столько же - на "Микагэ-мару". По этой команде все немедленно вооружились. На "Микагэ-мару" обязанности исполняющего обязанности капитана нес грозный воин по имени Такаяма Сабуро. Он был правой рукой капитана Саямы и всегда шел в авангарде при нападениях на суда, стяжав славу первого клинка. В боевом искусстве и отваге он намного превосходил остальных матросов. Его подбородок зарос густой щетиной, а весь его облик выдавал в нем типичного предводителя пиратов.

Пока матросы налегали на весла, вооруженные пираты откупорили бочку с сакэ и принялись жадно пить холодное вино за успех похода. Такаяма с блеском обнажил свой меч, окропил его водой и взмахнул им пару раз, демонстрируя воинственный пыл.

Драгоценный остров Тюлений не мог вечно оставаться в монопольном владении одного лишь судна "Синцу-мару". Примерно в то же время чиновники представительства княжества Мацумаэ на Сахалине обратили внимание на этот остров. По возвращении на родину они рассказали своим коллегам по клану, что на восточном побережье есть остров Тюлений, и если освоить его ресурсы, можно получить огромную прибыль. Среди тех, кто услышал об этом и загорелся грандиозным замыслом, был самурай по имени Иёси Такэгоро. Он искал возможность переправиться на Сахалин, чтобы открыть врата к богатствам этого острова, и собирал единомышленников. Однако, несмотря на перспективность, плавание к незнакомому острову Тюлений было сопряжено с огромным риском. Охваченный амбициями Иёси впустую провел восемь лет, но так и не смог отказаться от своего замысла. В конце концов, собрав более 20 ронинов, он распределил их по двум кораблям и весной 5-го года Мэйдзи отплыл из Хакодатэ в направлении Сахалина.

Пройдя через множество опасностей, корабли сначала зашли в порт в районе Хонто (Невельск) на западном побережье, а затем через Поро-ан-домари (Корсаков) добрались до острова Тюлений в конце июня. Высадившись на берег, отряд сразу же приступил к промыслу. За короткий срок, составивший чуть более десяти дней, они забили более тысячи животных и спешно грузили на корабли шкуры.

Остров окрашивается алой кровью

В один из дней на далеком горизонте внезапно появились два парусных судна. По мере того как силуэты кораблей увеличивались, стало ясно, что они направляются прямиком к острову. Предводитель отряда, Иёси, был крайне озадачен. Он полагал, что о местонахождении этого острова знает только его группа. Однако корабли уверенно шли к берегу. Иёси интуитивно понял, что эти суда - такие же пираты и браконьеры, охотящиеся за сокровищами острова.

- Это нападение браконьеров! Если они попытаются атаковать наши корабли, открывайте огонь без колебаний! Не давайте им высадиться на берег! -

Более двадцати ронинов приготовились к худшему: "Раз так, мы не оставим в живых никого, пусть все они станут кормом для морских гадов!"

Они приготовились к отпору, заняв свои позиции, готовые рубить каждого, кто приблизится. Эти два корабля были не кем иными, как "Синцу-мару" и "Микагэ-мару".

Корабли пристали к берегу, и тридцать яростных воинов с мечами в руках начали высадку... В этот момент из-за скал внезапно грянуло несколько ружейных выстрелов. Четверо самураев из высаживавшегося отряда повалились навзничь и упали в море.

- Это засада! На абордаж! -

Пылая яростью, помощник капитана взмахнул обнаженным мечом и отдал приказ к атаке. Так было положено начало битве. Воинство под предводительством Саямы и отряд Иёси сошлись в жестокой и кровавой схватке в самом сердце острова Тюлений. Люди Саямы поголовно были опытными воинами, способными в одиночку противостоять тысяче врагов, поэтому их натиск был сокрушительным. Воодушевляя свое воинство, сам предводитель Саяма и его заместитель Такаяма разили врагов с безупречным мастерством. Вдвоем они мгновенно зарубили четверых. Отряд Иёси, несмотря на отчаянное сопротивление, в конце концов не выдержал натиска и пустился в бегство. Люди Саямы преследовали отступающих, беспощадно рубя их направо и налево; в мгновение ока еще девять человек пали, обагренные кровью. Видя гибель девяти своих подчиненных, предводитель Иёси понял, что все кончено. Назвав свое имя, он вызвал Саяму на поединок. Однако он не был ровней Саяме. К несчастью, Иёси был разрублен пополам и замертво рухнул в фонтане собственной крови.

Потеряв предводителя, уцелевшие люди Иёси утратили всякую волю к сражению. Подобно гонимым ветром листьям, они бросили грузовое судно, запрыгнули на пришвартованную лодку и из последних сил бежали в открытое море. Саяма, взмахивая залитым кровью мечом, зловеще усмехнулся. Потеряв четверых своих людей, но одержав победу, отряд Саямы забрал шкуры с брошенного вражеского корабля, после чего сжег и затопил его на месте. Сбросив десять трупов врагов в море, они спокойно завершили свой незаконный промысел и покинули остров. Четырнадцать душ, безвременно и безвестно погибших на этом заброшенном в океане острове, до сих пор, должно быть, спят там, никому не известные. С тех пор прошло 61 лето. Море омывает берега острова, словно забыв о событиях былых дней.

Примечание: Считается, что место, где произошло это сражение, находится недалеко от нынешнего участка, где производится забой котиков. Кроме того, на пиратском корабле Саямы в качестве матросов служило несколько айнов.

В последующие годы на остров Тюлений неоднократно совершали налеты браконьеры с разных сторон, однако подобных кровопролитных сражений здесь больше никогда не происходило.

Тайные хроники сахалинских экспедиций: тяжелая борьба первопроходцев

- (С приложением об иностранных исследователях) -

Хотя японцы прибывали на этот остров с целью рыболовства или коммерции с довольно давних времен, появление здесь людей, которых по праву можно назвать исследователями, началось уже после того, как Сахалин перешел под управление клана Мацумаэ. Существует версия, согласно которой в 1-й год года Канъэй (более 300 лет назад) правитель княжества Мацумаэ, Мацумаэ Кимихиро, высадился на южной оконечности Сахалина, однако это лишь упоминание, и поскольку никаких иных записей не сохранилось, подлинность этого факта остается совершенно неизвестной.

Спустя десять лет, то есть в 12-й год Канъэй, Мацумаэ Кимихиро направил своего вассала Уэмуру Камон-но-дзё, а в 4-й год года Кэйан (более 280 лет назад) отправил другого вассала, Какидзаки Дзэнъэмона, для изучения обстановки на острове. Это похоже на правду, но и они не оставили после себя документов, по которым можно было бы детально изучить результаты их работы.

Позже, также в 4-й год Кэйан, остров посетили вассалы Мацумаэ Вада и Араида. В 10-й год Канбун правитель княжества Мацумаэ, Мацумаэ Хиросигэ, совершал инспекцию северной части Хоккайдо и заодно планировал отправиться на Сахалин, но путешествие пришлось отменить из-за шторма на море. В 1-й год Гэнроку Какидзаки Дзэнъэмон снова провел исследование острова и предоставил карту в бакуфу (правительство сёгуната).

Вслед за этим, во 2-й год Мэйдзи (в тексте, вероятно, опечатка оригинала, имеется в виду эпоха Мэива или Анъэй), вассал Мацумаэ Вада Хадзимэ осмотрел около 50-60 ри побережья острова, а в 6-й год года Анъэй Араида Рюсукэ переправился на остров и исследовал его южные районы.

Вышеупомянутые экспедиции организовывались княжеством Мацумаэ, но в марте 5-го года Тэнмэй (более 140 лет назад) Оиси Иппэй по приказу бакуфу совершил сухопутный переход для исследования Сахалина. Оиси Иппэй, как и Могами Токунаи, был учеником Хонды Тосиаки и являлся одним из тех, кто понимал острую необходимость освоения северных рубежей в то время. Он покинул Эдо вместе с Макихара Яроку Ёсиката, Минагава Окиэмон Хидэмити, Аосима Сюдзо Масанори, Сато Рицурокуро Юкинобу и купцом по имени Ямагучи Тэцугоро. Возглавлявший в то время идеи северной обороны и освоения Севера его учитель Хонда Тосиаки тоже собирался присоединиться к отряду, но из-за болезни был вынужден отказаться от этой затеи. Согласно личным записям Могами Токунаи, Оиси Иппэй и сам Могами Токунаи, которые до этого жили как ронины, были специально наняты и первыми проникли вглубь неизведанных земель. Сообщается, что Иппэй дошел от Сахалина до Сантангути (Приморье), а Токунаи исследовал район Курильских островов. Кроме того, в труде "Эдзо Сюдо", составленном Аосимой Сюдзо, написано следующее:

"Мой подчиненный Токунаи обладает сильным духом, сведущ в астрономии и математике. Он сблизился с местными жителями ("красными людьми"), делил с ними пищу и кров, переняв их обычаи. Также он направил своего помощника Оиси Иппэя на Карафуто (Сахалин) для патрулирования и ведения переговоров с народом Сантан".

Точные точки, которые исследовал Оиси в то время, неизвестны, однако предполагается, что он обошел залив и дошел по западному побережью примерно до Кусюннаи. Рассказывают, что он сам чертил карту Сахалина, а для проверки точности заставлял местных жителей рисовать очертания местности на песке, после чего корректировал свою карту.

Спустя шесть лет, в 3-й год Кансэй, Могами Токунаи предпринял свою экспедицию на Сахалин. На этот раз Токунаи был назначен на должность строительного чиновника (го-бусинъяку) и сопровождал младшего инспектора (го-кобито-мэцукэ) Ваду Хэйтаю. Зона его исследований включала внутреннюю часть залива и западное побережье вплоть до района Кусюннаи, что в целом мало отличалось от маршрута Оиси Иппэя, однако в процессе он вступал в контакт с русскими людьми. Его наблюдения были чрезвычайно подробными, и составленные им лично документы сохранились до наших дней, служа на пользу потомкам.

Следующими исследователями стали Накамура Коитиро и Такахаси Дзитаю. В мае 1-го года Кёва приказ об обследовании Сахалина поступил от правительственных чиновников бакуфу, находившихся тогда в северной командировке. 30 мая они вышли из Соя и прибыли в Сирануси. Спустя четыре года после этого, во 2-й год Кансэй (опечатка, вероятно, имеется в виду более поздний период Кансэй/Кёва), Такамура Иккан осмотрел местность к западу до Котантору (ныне район реки Цуруги-Котан).

В следующем году прибыли Мацумаэ Хэйкаку, Аояма Данъэмон, Такасима Содзиро и Судзуки Кумадзо, которые исследовали территорию от Нотэто (к северу от нынешнего порта Александровск на Северном Сахалине) на западном побережье до мыса Синносирэтоко (мыс Крильон) на востоке, изучив ситуацию вокруг реки Манькоу (местное название Амура). Еще через год Могами Токунаи вновь посетил остров, дойдя от Кусюннаи (ныне Ильинский) на западе до Тофуцу (ныне Охотское) на востоке. В более поздние годы туда один за другим переправлялись такие видные деятели, как Накамура Коитиро, Такахаси Дзитаю, Мацуда Дзэндзюро и Мамия Ринзо, благодаря чему ситуация на Сахалине постепенно прояснилась.

В мае 1-го года Кёва приказ об исследовании Сахалина был спущен от чиновников бакуфу, находившихся в северных землях, строительному чиновнику Накамуре Коитиро и младшему инспектору Такахаси Дзитаю. 30 мая они отплыли из Соя и прибыли в Сирануси. Накамура решил обследовать восточное побережье, а Такахаси - западное, и они разделились, покинув Сирануси.

Накамура обогнул мыс Ноторо с востока, пошел на север по западной части залива Анива, прошел через туземные поселения Тися, Конбуи, Поронайбо и достиг Рутака. Оттуда, делая остановки в различных местах залива, таких как Сусуя, Токорионнаи, Кусюнкотан и Тобуцу, он добрался до мыса Сирэтоко, обогнул его с востока и пошел на север, пройдя через Тоннаитя (Охотское) и выйдя к Найбути (Стародубское). Говорят, это было как раз 1 июля. Самураи, сопровождавшие его, заявили, что если продвигаться дальше на север, наступит холодный сезон и возникнет угроза задержки возвращения, поэтому они отказались идти дальше. Накамуре пришлось сделать Найбути конечной точкой, и после трех дней ожидания благоприятной погоды он повернул обратно. На обратном пути он вошел в озеро Тоннаи, вышел к Тобуцу и вернулся в Сирануси. С другой стороны, Такахаси Дзитаю сразу же направился на север от Сирануси, делая остановки в Тоннаи (район Маока/Холмска), Тарантомари (Тараннай), Охотомари, Ракумака, Тоннайкэси, Нотасяму (Чехов), Наёро (Пензенское), Кусюннаи (Ильинский), Райтисика (Красноармейск) и прибыл в Усёро (Орлово). Оттуда он пересел на лодку местных жителей и через Хорокэси, Тораро, Рёнаи добрался до Соя (Северная Соя). Здесь Такахаси по тем же причинам, что и Накамура, был вынужден завершить свой поход и повернуть назад. Говорят, это было в начале июля.

Экспедиция этих двух господ охватила лишь часть Южного Сахалина, однако благодаря их отчетам в центральном правительстве стало достоверно известно, что в водах Сахалина то и дело появляются русские корабли, а собранные сведения о жизни коренного населения послужили отличным материалом для дальнейших шагов.

При этом исследованные ими районы вовсе не были землями, где никогда не ступала нога японца. Как уже очевидно, инспекции, проводившиеся ранее домом Мацумаэ, заходили гораздо дальше вглубь острова. Тем не менее, хотя по тем проверкам и не осталось официальных документов, отчеты двух чиновников, направленных по приказу правительства, несомненно, заставили власти серьезно задуматься о Сахалине. Спустя семь лет после этого состоялись экспедиции Мацуды и Мамии, которые окончательно подтвердили, что Сахалин является изолированным островом. И половину славы за это достижение справедливо следует отдать Мацуде Дзэндзюро. Разумеется, Мамия Ринзо почти в то же время подтвердил островной статус и продвинулся дальше в Приморье, что является величайшей заслугой. Однако не будет никакой несправедливости в том, чтобы разделить часть чести за открытие пролива с Дзэндзюро.

Мацуда Дзэндзюро родился в Уэяма в провинции Этиго, месте, знаменитом своими стихами-куплетами (ку), и первоначально звался Дзинсиро. Его служба на северных рубежах началась в 11-й год Кансэй, когда бакуфу назначило пять уполномоченных для охраны северных земель, и он был включен в их число. На этой должности он провел долгие 24 года, из которых лишь 5 лет прожил в Эдо, а остальные 19 лет полностью посвятил себя суровой и заброшенной жизни на северных заставах. Исследование северной границы Сахалина он предпринял в 5-й год Кунка (Культурная эпоха, Бунка). В январе 5-го года Бунка Дзэндзюро был назначен главным распорядителем низшего ранга (тираку-кэяку-мотодзимэ), ему было выделено обеспечение в 80 коку риса, содержание на двоих слуг и служебные деньги в размере 10 рё. Вслед за этим он получил приказ обследовать границу с Сантаном в глубине Сахалина. Этот приказ ему передал следователь Такахаси Дзинпэй. Инструкция включала три пункта:

1. Взять с собой правительственного чертежника Мамию Ринзо.

2. Использовать небольшую лодку.

3. Поскольку перевозить большое количество риса затруднительно, по возможности питаться сушеной рыбой, чтобы растянуть запасы на максимальный срок и успешно выполнить задачу по обследованию местности.

Согласно личным записям Дзэндзюро, в то время даже коренные жители не знали толком деталей о северных районах, и оставалось совершенно неясным, соединен ли Сахалин с материком или является островом.

13 апреля они отплыли из Соя и прибыли в Сирануси. Там они разделились: Мамия Ринзо отправился исследовать восточное побережье, а Дзэндзюро - западное. Среди местных жителей ходили слухи, что в Охотском море появляются русские корабли, а на севере обитают чуждые племена - орокко и смэренкур, которые могут нанести вред, так что опасности впереди были непредсказуемы.

Из-за необходимости экономить провиант вести с собой японцев, нуждавшихся в рисовой диете, было совершенно невозможно. Поэтому Дзэндзюро принял решение набрать в качестве проводников и слуг исключительно местных жителей и в одиночку отправиться в чужие земли. В тот момент он был готов к смерти. В Соя он оставил своим спутникам завещание для семьи в Эдо:

"Если я погибну в глубине острова, буду захвачен чужеземным кораблем или от меня не будет вестей в течение многих лет, считайте день нашего отплытия из Соя днем моей кончины и закажите по мне поминальную службу".

Из этого можно понять, что он уже не рассчитывал вернуться живым. Если взглянуть на его маршрут, из Сирануси он сначала зашел в Атоятаннаи (нынешнее Товада), где пробыл три дня, а затем остановился в Тоннаи (нынешняя Маока). Там он решил взять с собой японца по имени Мандзиро, который присматривал за рыбацкими угодьями клана Мацумаэ. Однако местные жители, прибывшие с ним из Сирануси, наотрез отказались идти дальше на север. Лишь после долгих уговоров и использования всех возможных средств они наконец поклялись Дзэндзюро, что готовы отдать за него жизнь. После этого они зашли в Нода и Томари, и 17 мая, покинув Нотасяму (Нода), прибыли в Найро (Наёро). С момента выхода из Соя прошел уже месяц с лишним.

В Наёро он посетил дом вождя Яэнкоро Аину. Яэнкоро Аину получил имя и фамилию от маньчжурского правительства. Будучи потомком Ян Чжунчжэня, он занимал должность старосты (хатара) и каждые три года исправно отправлялся в Маньчжурию, чтобы выразить почтение маньчжурскому правительству. Рассказывают, что в то время его младший брат Сиротома Аину как раз завершал приготовления к поездке в Маньчжурию и ждал хорошей погоды. Оттуда Дзэндзюро доплыл до Райтисика, затем до Усёро (Орлово), а через три дня пути прибыл в Порокотан и наконец добрался до Мосирия. Здесь, по совету местных жителей, они пересели со своей большой лодки на туземный челнок. Жители объяснили, что прежнее крупное судно неудобно для дальнейшего плавания. Проплыв еще 5 ри, они остановились в Оттирэ. Дзэндзюро записал, что это место проживания айнов племени смэренкур. Там они взяли с собой в качестве переводчика местного жителя по имени Пороко, который немного понимал язык айнов. Однако пока они улаживали дела, к их причалу прибежали десятки местных жителей с луками в руках, демонстрируя враждебность. С большим трудом, используя жесты и знаки, удалось объясниться, и инцидент был исчерпан. Пройдя отсюда через Арукои, Сонраи и Уяфтоу, 9check июня они достигли Нотэто (нынешний район залива Виахту к северу от Александровска). Гиляки называют Нотэто словом "Тэкка", в то время там было несколько бревенчатых изб. Увидев отряд Дзэндзюро, местные жители очень удивились и с любопытством окружили их. Там местный вождь по имени Кони попросил Дзэндзюро о встрече. Кони было около 37-38 лет, он был одет в маньчжурское платье и выглядел весьма величественно и представительно, как и подобает вождю. Вскоре он пригласил Дзэндзюро к себе в дом, постелил ему футон, сшитый из шелка с драконьим узором, усадил его и радушно принял всей семьей. Он рассказал, что дальше на север жилье встречается крайне редко, есть нехватка питьевой воды, и оказал отряду всяческую помощь и любезность. Дзэндзюро оставался здесь до 18 июня, рассчитывая получить веские новости о Мамии Ринзо, который должен был обогнуть остров с восточной стороны. Однако сколько бы времени ни проходило, вестей от Ринзо не было. Тогда Дзэндзюро принял твердое решение продвинуться как можно дальше на север, разведать географию северной части и затем выйти на восточное побережье, чтобы встретиться с Мамией и 19 июня, покинув Нотэто, направился в Накко. Гиляки называют Накко словом "Ракка". В этих местах во время самого сильного отлива морские водоросли обнажаются по всей поверхности моря настолько, что кажется, будто остров соединен с материком сушей. Остановив лодку у берега, они прошли пешком до мыса Накко (Ракка), и, встав на самом краю мыса, Дзэндзюро осмотрел окрестности. Маньчжурский материк (Азия) лежал совсем близко, отделенный лишь узкой полоской воды; его далекие очертания терялись в облаках, а устье реки Амур (Хэйлунцзян) отчетливо виднелось по правую руку, словно на ладони. Не оставалось больше никаких сомнений в том, что Сахалин - это изолированный остров. Дзэндзюро утвердился в том, что это место является границей с Японией, составил схематическую карту местности и по той же дороге вернулся на стоянку в Накко, после чего отплыл обратно в Нотэто. Когда лодка уже собиралась войти в Нотэто, он неожиданно встретился с лодкой Мамии Ринзо, который, повернув назад с восточного побережья, продвигался на север вдоль западного берега.

Разделившись с Мацудой в Сирануси, Мамия Ринзо направился на север по восточному побережью. День за днем он продвигался вперед и наконец достиг полуострова Терпения (Северное Сирэтоко). Оттуда он попытался обогнуть мыс и пройти дальше на север, однако понял, что достичь этой цели совершенно невозможно. Из-за этого он был вынужден повернуть назад, высадился на берег в Мануи (Мануэ) и, пересекши остров по горной тропе, вышел на западное побережье к поселению Наёро. Там он расспросил местных жителей о местонахождении Мацуды, и, услышав, что тот ушел далеко вглубь острова, немедленно бросился в погоню и прибыл сюда. Мацуда к тому времени уже точно установил, что Сахалин является островом, и разведал границу, поэтому собирался возвращаться на юг. Однако Мамия Ринзо посчитал крайне прискорбным возвращаться назад, не увидев границу лично, раз уж он проделал такой долгий путь до этих мест, и хотел пройти дальше. Местные проводники, однако, наотрез отказались идти с одним лишь Мамией, поэтому он попросил Мацуду сопровождать его. Мацуда почувствовал определенное неудобство, но, будучи не в силах проигнорировать горячее стремление товарища, развернул лодку обратно к Накко.

Ринзо посчитал, что если он продвинется хотя бы на один шаг дальше той точки, которую ранее разведал Дзэндзюро, то это станет его собственным достижением. Оставив Дзэндзюро ждать на месте, он двинулся вперед, однако за мысом продвигаться дальше пешком оказалось абсолютно невозможно, поэтому он отказался от этой затеи. Соединившись, они вместе двинулись в обратный путь и 20 июля прибыли в Соя. В то время в Соя находились в служебной командировке Кавадзири Хидзэн-но-ками, а также Такахаси Синпэй, Мияма Сохэйта и другие самураи, которым оба исследователя детально доложили о фактических результатах экспедиции. После этого Дзэндзюро временно вернулся в Эдо, чтобы представить отчет правительству бакуфу. За эти заслуги в исследовании земель 27 декабря того же года бакуфу пожаловало Мацуде 10 рё золотом и 5 серебряных монет. С другой стороны, Мамия Ринзо летом следующего, 5-го года Бунка, вновь отправился в экспедицию на Сахалин. 13 июля он отплыл из Соя на Хоккайдо и в тот же день прибыл в Сирануси. В тех местах оседлых местных жителей было мало, и ему не удалось нанять проводников для похода вглубь острова. Поэтому он пробыл там три дня, ожидая туземную лодку, направлявшуюся в северные районы. 17 июля он сел на эту лодку, покинул Сирануси и спустя пять дней пути, 23 июля, прибыл в Тоннаи (нынешняя Маока). Там находился рыбацкий стан, а также японский смотритель, руководивший местными жителями, которых в тех местах было довольно много. Ринзо попросил смотрителя отобрать людей в качестве гребцов. Однако из-за того, что туземцы, сопровождавшие его во время первой экспедиции прошлым летом, по возвращении в свои деревни рассказали, что на севере живут страшные варвары, климат там разительно отличается, а сам путь невероятно труден, никто не соглашался идти с ним. Так в различных хлопотах и спорах прошло восемь дней, прежде чем ему наконец удалось нанять шестерых гребцов.

3 августа они отплыли со стана и после 13 дней пути, 15 августа, остановились на ночлег в Рёнаи. На следующий день, 16-го числа, туда на шести лодках прибыли заезжие "горные дикари" (сантаны, орокко или гиляки). Они захватили местных жителей, сопровождавших Ринзо, и принялись говорить всякие нелепицы, убеждая их в чрезвычайной трудности продвижения вглубь острова. Более того, они попытались отобрать у туземцев их провизию, сакэ и личные вещи, из-за чего спутники Ринзо пришли в крайнее замешательство. Язык был плохо понятен, что вызывало немалые трудности, однако Ринзо удалось успокоить и задобрить пришельцев, выдав им немного рисового вина. После этого они вывели свои лодки, и заезжие дикари уплыли в южном направлении. Однако напуганные этим происшествием местные гребцы наотрез отказались плыть дальше на север. Ринзо рассудил, что если он прекратит поход сейчас, то вряд ли сможет повторить попытку в будущем, поэтому он снова раздал им вино, чтобы успокоить. Проведя в том месте одиннадцать дней в ожидании, пока утихнут морские волны, они наконец покинули стоянку 25-го числа и 3 сентября прибыли в Тоссёкау.

В этих краях, находившихся уже глубоко на севере, с каждым днем становилось все холоднее, а запасы провизии постепенно таяли, из-за чего сопровождавшие его туземцы стали слезно умолять о возвращении домой. Ринзо понял, что не может больше заставлять их двигаться вперед против воли, и был вынужден повернуть лодку назад, вернувшись в Рёнаи 14... сентября. Тем не менее, Ринзо посчитал, что возвращаться в Соя вот так просто было бы крайне постыдно. Он решил дождаться замерзания моря и проникнуть вглубь острова пешком по льду. С этой целью до 24 октября он жил на положении нахлебника в доме местного жителя по имени Утониси. Утониси был человеком честным и добродетельным; он сочувствовал Ринзо и надежно запер все его имущество в своем туземном амбаре, уберегая вещи от разграбления другими местными жителями. Между тем снег постепенно укрывал горы и поля, однако море и не думало замерзать. Ринзо отчаянно торопился в душе, но исправить положение было не в его силах; к тому же подходили к концу драгоценные запасы еды. Поручив заботу о вещах Утониси, Ринзо, из шести туземцев которого четверо уже вернулись в свои деревни, взял двоих оставшихся и, преодолевая выпавший снег, двинулся пешком по суше, вернувшись в Тоннаи в ноябре. Там он перезимовал, живя в доме местного жителя, и оставался там до 29 января. За это время он полностью подготовил запасы провизии и 29-го числа вновь выступил в поход к северным землям. 2 февраля он прибыл в Усёро (Орлово). Местные жители объяснили ему, что территории дальше на север подчинены Маньчжурии и там живут опасные люди. Южные туземцы, шедшие с Ринзо, испугались этих слов и, вспомнив бесчинства заезжих дикарей в прошлом году, наотрез отказались двигаться дальше. Ринзо был вынужден отпустить их всех домой, оставив при себе лишь одного, самого храброго. Вместо них ему с трудом удалось нанять на месте пятерых новых туземцев, и 9 апреля он прибыл на мыс Нотэто. В то время в Нотэто было всего три избы, в которых проживало около 69 местных жителей. Море все еще было сковано льдом, из-за чего продвигать лодку было невозможно, и отряд оставался там до 7 мая. За это время нанятые в Усёро туземцы снова наотрез отказались идти на север, поэтому Ринзо пришлось нанять в деревне еще одного местного жителя в качестве проводника. 8... мая, взяв взаймы туземную лодку, они покинули это место и 10-го числа прибыли в поселение Иктамар. Местные жители снова испугались продвижения вперед, поэтому и здесь ему пришлось нанять нового проводника. 12-го числа они выступили оттуда и в тот же день прибыли в место под названием Нанира.

Нанира была крошечным островком, где стояло всего пять-шесть изб. На всем протяжении пути от Нотэто до этого места остров Сахалин обращен к Приморью; расстояние до материка здесь чрезвычайно узкое, и морское течение устремляется в северном направлении. Тем не менее, здесь можно не опасаться буйства яростных волн, и даже на маленьком челне можно уверенно маневрировать. Однако дальше к северу море постепенно расширяется, волны становятся высокими, и возникает опасность того, что лодка может перевернуться в любой момент. Ринзо попытался пересечь горы и выйти на восточное побережье, но туземцы отказались подчиниться. Делать было нечего; 14-го числа он повернул лодку обратно и 19-го числа вернулся в Нотэто. К тому времени запасы провизии окончательно истощились, поэтому они старались максимально экономить рис и выживали главным образом за счет того, что питались рыбой, травой, корнями и древесными плодами. В конце концов дневной рацион сократился до одной чашки жидкой рисовой каши, и единственным их желанием было просто не умереть от голода. Более того, сопровождавшие его туземцы поголовно были ленивы и совершенно бесполезны: они не желали слушать наставлений и наотрез отказывались ловить рыбу, проводя дни в полном безделье, бесцельно слоняясь с утра до вечера. Личные вещи, пригодные для обмена, тоже подошли к концу, и Ринзо оказался в безвыходном положении. Он внутренне приготовился остаться здесь один, чтобы попытаться выйти на восточное побережье, и собирался отпустить всех шестерых туземцев домой. Местные жители сразу же изъявили желание вернуться, однако вождь Кони сказал: "Если ты останешься здесь один на долгое время, ты можешь умереть от болезней. В случае твоей смерти в Японии могут заподозрить, что это мы убили тебя, и с этим ничего нельзя будет поделать. Поэтому лучше оставь при себе одного-двух человек из прежних спутников и давай еще раз попробуем отправиться на исследование окраин острова". Однако среди туземцев не нашлось ни одного, кто поддержал бы это предложение. Делать было нечего; Ринзо пришлось остаться в деревне, расспрашивая Кони и других о положении дел в северных краях. Из их рассказов он узнал, что граница с Россией находится недалеко, и русские иногда приплывают на больших чужеземных кораблях, ведя охоту в море с применением искусно сработанного огнестрельного оружия. Услышав это, он еще сильнее загорелся желанием непременно разведать границу. Ринзо твердо решил, что сколько бы лет ни пришлось здесь провести, он обязательно доберется до границы. Он остался жить в доме местных жителей, помогая им по хозяйству: иногда ловил рыбу в реке, а иногда рубил деревья в горах. Стоит отметить, что в обычаях местных жителей царил явный матриархат (уважение к женщинам и пренебрежение к мужчинам). Мужчины-дикари всегда помогали женщинам и выполняли для них самую тяжелую, рабскую работу. Поэтому Ринзо тоже помогал им колоть дрова и выкапывать корни диких трав, а иногда рвал собственную одежду на куски и дарил местным женщинам (мэноко). Однако это таило в себе опасность вызвать ревность со стороны местных мужчин, что требовало от него чрезвычайной осторожности и душевных сил. Со временем ему удалось сблизиться с ними. По мере того как они проникались к нему доверием, они стали собираться вокруг него шумными толпами, а Ринзо умело общался с ними и при каждом удобном случае расспрашивал о географии восточного побережья и о границе с Россией. Узнав, что этот остров является изолированным и что даже в случае выхода на восточное побережье понять границу с Россией не удастся, он пришел к выводу, что ему во что бы то ни стало необходимо переправиться в Приморье.

Он слышал, что в Приморье различные племена, включая орокко, образуют свои поселения и живут там, однако точных сведений не было. Хотя он и слышал о существовании там правительственной ставки Делен (Делян), оставалось совершенно неизвестным, какая именно держава ее учредила. Ринзо понимал, что вступление на чужую территорию без официального приказа бакуфу может считаться нарушением государственного запрета, однако если бы он вернулся, не разведав все до конца, то повторное поручение экспедиции оказалось бы напрасным. Поэтому он решил воспользоваться моментом, когда местные жители соберутся переправляться на материк, и отправиться вместе с ними.

С этой целью Ринзо первым делом уговорил местных женщин, с которыми был в особенно дружеских отношениях, и через них попросил мужчин взять его с собой. Однако мужчины-туземцы принялись отговаривать его, указывая на то, что это далекая чужая страна с совершенно иным климатом; кроме того, по их обычаям, тамошние жители увидят в нем чужака, станут подозрительно относиться к нему и наверняка подвергнут издевательствам. Более того, это очень долгое и трудное путешествие, и если заставить его пойти, он непременно заболеет и умрет в пути. Однако решение Ринзо было непреклонным. В конце концов мужчины согласились помочь ему с управлением лодкой и дали обещание взять его с собой. После этого Ринзо написал письмо, передал его остающимся туземцам и вместе с ним вручил все собранные им до этого экспедиционные документы и записи со словами: "Если со мной случится несчастье и я не смогу вернуться, передайте эти бумаги в канцелярию Сирануси". С этим трагическим и мужественным решением Ринзо приготовился к отплытию.

Таким образом, 26 июня 6-го года Бунка (1809 год) отряд из четырех жителей Нотэто, троих жителей Уяхтоу и самого Ринзо - всего восемь человек - взошел на борт горно-речной лодки (сантан-бунэ) длиной около пяти хиро (прим. 7.5 метров) и шириной четыре сяку (прим. 1.2 метра) и покинул Нотэто. В тот день на море поднялся сильный ветер, из-за чего пересечь пролив было невозможно. Повернув назад, они бросили якорь у мыса Накко (Ракка), где провели впустую пять дней. Хотя шел конец июня, ветер был необычайно холодным, стоял густой туман, и вся одежда промокла насквозь. В тех местах не было никаких промыслов, поэтому во время стоянки им приходилось выживать, питаясь преимущественно корнями диких трав. Из-за этого у Ринзо начались сильные боли в животе, и его душевные и физические силы стали постепенно угасать. Однако, стойко перенося все лишения и невзгоды, отряд двинулся дальше, вошел в реку Манго (Амур/Хэйлунцзян) и стал подниматься вверх по течению. 11 июля они наконец добрались до Делена - места, где располагалась ставка маньчжурского временного правительства. Ринзо пробыл там семь дней. Дождавшись, пока местные племена завершат церемонию подношения дани рыбой, 17 июля он приготовился к обратному пути и отчалил. 2 августа они вышли к устью реки Манго и оттуда пошли вдоль побережья материка, останавливаясь на ночлег в поселениях Васикаси, Тёмэнтитя, Каиба и Хакарбар. Ранним утром 7-го числа, отплыв из Хакарбара, они вновь пересекли море и достигли местечка Вакэн на Сахалине (вероятно, район нынешнего мыса Ворск на Северном Сахалине). В ту же ночь они остановились в Накко, а на следующий день, 8-го числа, вернулись в Фурато. Здесь их ждали двое местных жителей, которых Ринзо ранее оставил присматривать за вещами; узнав, что отряд вернулся в полном здравии, они пришли в неописуемый восторг. Ринзо пробыл там три дня. В это время как раз завершались приготовления к выходу на юг нескольких туземных челноков, отправлявшихся на охоту. Ринзо со своими спутниками сел на одну из таких лодок и 11-го числа, простившись с проводниками, ходившими с ним в Маньчжурию, двинулся в южном направлении.

В Сирануси они вернулись 15 сентября, а 28-го числа того же месяца прибыли в Соя. Долг перед государством был велик, а собственная жизнь казалась легкой песчинкой; приняв твердое решение не отступать, Ринзо стойко выдержал такие лишения, голод и невзгоды, которые не под силу перенести обычному человеку. Ни разу не дрогнув перед лицом смертельной опасности, он до конца выполнил свой долг, и его непреклонная, несгибаемая воля поистине заслуживает величия. Не один, а два раза он отважно бросался в опасные экспедиции по Сахалину и, более того, переправился в Приморье, о чем люди того времени не смели даже помыслить, лично изучив тамошний климат, нравы и обычаи и дойдя до самой ставки маньчжурского правительства в Делене. Если перечислять главные заслуги Ринзо, то ими являются:

1. Географическое доказательство того, что Сахалин является изолированным островом.

2. Определение пограничных рубежей наших территорий на Сахалине.

3. Оказание практического содействия правительству бакуфу в выработке курса по управлению и освоению этих земель.

Более того, духовное влияние и исторический след, которые эти деяния оставили для всей страны и последующих поколений, воистину бессмертны. После этого бакуфу в течение тридцати с лишним лет не предпринимало активных шагов в отношении Сахалина. Когда же в годы Ансэй (1854-1860 гг.) инспекции на остров возобновились, участники в большинстве своем лишь повторяли маршруты предшественников, и зона их действий по-прежнему не выходила за пределы полуострова Терпения (Северное Сирэтоко) на востоке и района Татарского пролива на западе. Правда, в годы Ансэй человек по имени Курияма Тайхэй продвинулся к северу от полуострова Терпения, и говорят, что он дошел даже до устья реки Твими (Тымь), однако, к глубокому сожалению, он скончался прямо в разгар своего похода.

Также чрезвычайно точное и всестороннее обследование Сахалина провел господин Мацуура Такэсиро. Хотя район его изысканий не выходил за рамки Южного Сахалина, его маршруты пролегали там, где до него не проходил ни один исследователь, а собранные им данные отличаются поразительной точностью. Тем не менее, можно сказать, что изыскания эпохи Ансэй уже вышли из стадии первопроходческих экспедиций и перешли в фазу планомерного научного исследования. Что касается оставшихся неизученными земель Северного Сахалина, то огромный вклад в их освоение в первые годы эпохи Мэйдзи внес Окамото Кэнсукэ. 1 апреля 1-го года Кэйо (1865 год) он покинул Кусункотан (Кусюнкотан/Корсаков), взяв с собой Нисимуру Дзэнкюдзиро и еще нескольких учеников. Сначала он обогнул восточное побережье, затем достиг крайней северной точки Сахалина, после чего спустился на юг по западному побережью и 30 июля благополучно вернулся в Кусюнкотан. Это первая в истории зафиксированная запись о полном обходе всего острова кругом. Отряд передвигался на одной небольшой лодке, а само путешествие заняло долгие пять месяцев. Маршрут пролегал по диким, безмолвным и пустынным просторам, где не было возможности пополнить припасы; питаясь исключительно рыбой и мясом диких зверей, они едва спасались от голода. Ночуя и разделяя кров с местными дикарями, они чудом сохранили силы и совершили это великое дело, масштаб которого поистине грандиозен.

Когда Окамото проходил мыс Терпения (Кита-Сирэтоко), он установил там деревянный столб, на лицевой стороне которого начертал: "От Сирэтоко до могилы Сидзука примерно 28 ри", а на обороте вырезал: "Установлено утром в високосный май 2-го года Гэндзи". На боковых гранях он указал свое имя и имя Дзэнкюдзиро. Судя по всему, находясь в долгом путешествии по диким землям и будучи полностью отрезанными от связи с родиной, они попросту не знали, что девиз правления Гэндзи уже сменился на Кэйо. Известно, что до этого мыса в годы Ансэй добирался некий Каваками, а вслед за ним - господин Курияма Тайхэй; более того, сообщается, что Курияма продвинулся еще дальше на север, вплоть до устья реки Твими (Тымь). Господин Окамото 25 июня миновал мыс Гаото - самую северную оконечность острова. Мыс Гаото - это нынешний мыс Елизаветы. Высадившись там на берег, он воздвиг на возвышенности небольшое святилище в честь богини Аматэрасу (Котайдзингу) и установил деревянный знак с надписью: "От реки Нуи досюда примерно 60 ри". Двинувшись оттуда на юго-запад, он обнаружил, что многие из местных жителей в тех краях хорошо понимают русскую речь, тогда как монгольский язык не понимал практически никто. 19 июля он достиг Наяси (Лесогорск), 23-го числа прибыл в Усёро (Орлово), а 30-го - в Кусюннаи (Ильинский). Оттуда он совершил переход по горной тропе, вышел на восточное побережье к Ваарэ (Варваровка) и таким образом вернулся в Кусюнкотан 23 августа. Местные жители, услышав, что отряд благополучно вернулся, покорив северный мыс, поражались и говорили, что это за пределами человеческих возможностей. Как бы то ни чествовалось, заслуги Окамото, совершившего полный обход острова, стоят в одном ряду с деяниями Мамии Ринзо на востоке и навечно останутся в памяти потомков.

Первые иностранные исследователи

Среди тех, кто посетил Сахалин с научными и исследовательскими целями, самым первым и старейшим исследователем признан французский мореплаватель господин Лаперуз, первооткрыватель пролива Лаперуза (пролива Соя). Получив приказ французского правительства исследовать северные морские пути, он во главе двух кораблей покинул родину в 1785 году (5-й год Тэнмэй, более 140 лет назад) и направился на Дальний Восток. В 1787 году он высадился в районе мыса Ноторо на Сахалине и провел исследование местной флоры. В результате он обнаружил, что по сравнению с растительностью Маньчжурии и Приморья, флора Сахалина несет в себе отчетливые черты южных растений. Продвигаясь далее, он также осмотрел окрестности горы Кукурэбару. Самой старой японской книгой, содержащей описания сахалинских растений, является хранящийся ныне в Токийском императорском музее иллюстрированный атлас под названием "Эдзо Сомоку Дзусэцу" ("Иллюстрированное описание трав и деревьев Эдзо"). В нем содержатся рисунки и описания 53 видов растений, произрастающих на Хоккайдо и Сахалине. Автор этого труда неизвестен, однако, поскольку в послесловии указано имя придворного врача Куримото Сюдзо и дата - 1-й год Кансэй (1789 год), очевидно, что книга была создана еще до этого времени.

Доктор наук господин Сираи высказывал предположение, что эта книга, возможно, появилась на свет на несколько лет позже экспедиции Могами Токунаи и его спутников в 4-й год Кансэй. Однако господин Коно Цунэкити придерживается мнения, что она была составлена Оиси Иппэем и другими исследователями, которые в следующем году после того, как в 5-й год Тэнмэй правительство направило Ямагучи, Иохару и Сато для изучения ресурсов земель Эдзо, переправились на Сахалин и провели там изыскания.

В 1803 году (3-й год Кёва) по приказу российского правительства мореплаватель Крузенштерн во главе двух кораблей покинул родину с целью налаживания торговли между Россией и странами Восточной Азии. Пройдя через Южную Америку и Сандвичевы (Гавайские) острова, он прибыл на Камчатку, после чего пересек Охотское море и исследовал район устья реки Тимии (река Тымь на Северном Сахалине) на восточном побережье Сахалина. Он также высаживался на побережье залива Терпения (залив Тарайка) и оставил записи о том, что видел там бескрайние, густые и дремучие леса.

Среди иностранных книг, содержащих описания сахалинской флоры, старейшей является труд Максимовича "Амурский ботанический сборник" (Primitiae Florae Amurensis, издан в 1859 году, 6-й год Ансэй). Сообщается, что материалы для этой работы собирались на основе вышеупомянутых записей француза Лаперуза, а также образцов, собранных Римским-Корсаковым, Деем, Шренком и другими в районе Дуэ и Усёро.

Позже, по поручению Русского географического общества в Санкт-Петербурге, Шмидт занялся исследованием геологии и флоры Приамурья и Сахалина. В мае 1859 года (6-й год Ансэй) он покинул российскую столицу, в августе прибыл в Приамурье и провел зиму в Благовещенске. В мае следующего года (1-й год Манэн) он переправился на Сахалин, высадился в Дуэ и исследовал западное побережье вплоть до Токонбо. Затем из Райтисика (Красноармейск) он совершил горный переход, вышел к Макункотан, спустился на юг, пересек остров в самом узком месте от Мануи и направился в Кусюннаи, а в 1-й год Бункю (1861 год) прибыл по морю в Тикаи и Кусюнкотан (Корсаков). В то же время студент Санкт-Петербургского университета Глен, выступавший в качестве помощника Шмидта, прибыл в Дуэ и занимался исключительно исследованиями на участке между Дуэ и Тикаи. В 1861 году он прошел вдоль западного побережья к югу от Кусюннаи, обогнул залив Анива и по восточному побережью дошел до Инунусинаи. Оттуда он пересек горный хребет, вышел в окрестности Гарукино-Урасукоэ (Овconfigurations/Овчинниково/Освобождение/Очха), спустился на юг к Кусюнкотану, а затем по морю вновь прибыл к району Найоро на восточном побережье. Там он обследовал реку Поронай, после чего пересек Центральный хребет, вышел на западное побережье, поднялся на гору Ичара и вернулся в Дуэ.

В период с 1871 по 1872 годы (4-5 годы Мэйдзи) Августинович во время своего путешествия в район озера Байкал и Владивостока также посетил Сахалин. Наконец, в 1872 году исследователь Миддендорф (в тексте Мицури, возможно Миддендорф или Миклухо-Маклай, скорее имеется в виду зоолог/антрополог Поляков или Мицуль) также прибыл на Сахалин, обследовал район залива Терпения и Кусюннаи, после чего вернулся. Выше изложены краткие вехи и маршруты сахалинских экспедиций, совершенных иностранцами.

Битва за дома у озера Тофуцу (Охотское)

Высадка ста ссыльных у озера Тофуцу

Шестьсот рыбаков внезапно превращаются в самураев

Организация отряда смертников и налет

Высадка ста ссыльных у озера Тофуцу

Начало экспансии России на Восток восходит к 1704 году (3-й год Хоэй), когда русский корабль прибыл к острову Шумшу в Курильской гряде и захватил более тридцати пленных. С тех пор Россия ни на миг не ослабляла своего натиска; более того, она крепила свое влияние на Сахалине, действуя все более стремительно и агрессивно.

В 4-й год Ансэй (1857 год) русский пароход зашел в порт Наёро, и члены его команды сразу же перебрались в Кусюннаи (Ильинский), где принялись строить жилые дома. Находившиеся в Кусюннаи наши официальные лица заявили протест против этих противозаконных действий, однако русские, ссылаясь на приказ своего царя, проигнорировали требования. В тот год они временно уплыли, но в следующем, 5-м году, прибыли вновь и опять принялись возводить дома. К годам Бункю (1861-1864 гг.) численность русских в обоих пунктах достигла внушительной цифры - около 600 человек. Более того, в сентябре 2-го года Кэйо (1866 год) русские из Мануи разделились и двинулись на юг, на этот раз основав свою базу в Найбути. И здесь они вовсю возводили новые дома, распространяя свои хищные руки все дальше на юг. В 3-й год Кэйо (1867 год) они высадили в районе озера Тофуцу (Охотское) в заливе Анива около ста ссыльных каторжан. Именно это событие и послужило толчком к началу той самой любопытной "битвы за дома".

Это было в конце апреля, когда сковывавший озеро лед наконец растаял, а из земли начали пробиваться молодые побеги. В один из дней русский замаскированный военный корабль внезапно зашел в Тофуцу. Хотя его именовали военным кораблем, это было всего лишь трехмачтовое парусное судно грузоподъемностью в четыреста-пятьдесят коку. В те времена проход в озеро Тофуцу был еще достаточно глубоким, и крупные корабли могли легко заходить во внутреннюю акваторию. На борту судна находилось около ста ссыльных каторжан. Они сразу же заняли левый берег озера и принялись вырубать прилегающий лес, развернув строительство жилых домов.

Как только весть о заходе русского корабля в Тофуцу донеслась до канцелярии в Кусюнкотане (Корсаков), изумление и тревога чиновников превзошли все границы. В то время в канцелярии находились начальник Маруяма Сакуку, а также направленные туда ведомством по освоению земель свирепые воины из княжества Мито, среди которых были Амако Дайроку, Сайто Дайроку и другие - всего более двадцати самураев. Гнев чиновников, получивших это известие, был неописуем. Они посчитали, что такое дерзкое поведение врага, ни во что их не ставящего, наносит сокрушительный удар по их чести, и они обязаны любой ценой прогнать чужаков. Маруяма Сакуку даже направил правительству отчаянное и безрассудное предложение: "Главной базой российской экспансии на Сахалине является Николаевск. Мы должны нанести ответный удар по их тылам и перебить там всех русских. Для этого одолжите нам восемь военных кораблей". Однако еще сильнее этот инцидент разъярил крупного рыбопромышленника по фамилии Сухара.

"По правде говоря, на Сахалине живут лишь коренные туземцы да малое число маньчжуров. Мы удерживали здесь за собой монополию на рыбный промысел еще с тех пор, когда тут не было ни единого русского человека. И тем не менее, сейчас они притесняют нас на нашей лучшей рыболовной базе в Усёро, а теперь забираются и в Мауку, которая служит нашей главной артерией! Наша ненависть к русским безгранична. Каким бы могущественным ни было их государство, против нас стоит всего лишь сотня каторжан. У нас же под рукой есть сотни преданных рыбаков!"

Преисполненный ярости, Сухара начал тайные приготовления к бою на случай непредвиденных столкновений с русскими. Он практически освободил около шестисот рыбаков от повседневных работ и заставил их каждый день усердно упражняться в боевых искусствах. Рыбакам, привыкшим держать в руках багры и весла, раздали тренировочные бамбуковые мечи (синаи) и принялись обучать их искусству фехтования кэндо. Пахнущие рыбой промысловые станы в один миг превратились в тренировочные залы самураев. Сухара изо всех сил старался сделать из простых рабочих настоящих воинов. Посчитав, что шестисот человек все еще недостаточно, он стал стягивать в Кусюнкотан дополнительных рабочих со своих западных промыслов. В тот год они практически забросили основную работу, волна за волной перебрасывая рыбаков к озеру Тофуцу. В качестве демонстрации силы против русских на западном берегу озера они начали непрерывное строительство множества японских домов, число которых превышало русские постройки вдвое. Сухара твердо вознамерился не пускать русских ни на один шаг за пределы этой строительной линии.

Боевой клич разносится над озером

Так и прошел тот год - в условиях напряженного противостояния двух сторон вокруг озера. Однако русская сторона понимала, что сколько бы они ни удерживали западное побережье, без захвата Кусюнкотана, являвшегося столицей острова, они не смогут объявить о присоединении Сахалина к России. Поэтому русские вновь принялись расширять свое строительство, и первые наступательные действия начались именно с их стороны. Они начали проникать за западную оконечность озера, но Сухара не уступал и бросил своих рыбаков на встречное возведение построек. Обе стороны, не щадя сил, с азартом включились в эту "строительную войну". Однако если русские для перевозки тяжелых лесоматериалов использовали телеги и лошадей, то люди Сухары таскали все исключительно на собственных спинах, из-за чего успели возвести едва ли половину от объема построек противника. Русские на противоположном берегу принялись отпускать в их адрес насмешки и громко праздновать свою победу. Гордость людей Сухары была жестоко уязвлена. Им было невыносимо терпеть поражение, и в этот критический момент они приняли окончательное, беспощадное решение.

Общее командование силами принял на себя Маруяма Сакуку. Он глубоко переживал из-за того, что его прежний план по налету на Николаевск был отвергнут правительством, и теперь, тронутый решимостью рыбаков, пришел к трагическому и мужественному выводу:

- Хорошо, в таком случае мы разнесем и уничтожим все их дома до единого! Если кто-то посмеет оказать сопротивление, рубите без колебаний! Умереть на чужбине ради правого дела - высшая честь для мужчины! -

Командир Маруяма, хлопая по рукояти меча, воодушевлял собравшихся рабочих. Из общего числа было отобрано около двухсот самых крепких и уверенных в себе рыбаков, перед которыми поставили задачу до основания разрушить все возведенные русскими дома. Возглавляемый Марувамой отряд из двухсот с лишним отборных бойцов под покровом предрассветной мглы с яростными боевыми кличами внезапно атаковал русские постройки. Этот внезапный налет поверг русских в полнейшее замешательство: они в панике метались из стороны в сторону, и ни один человек не посмел оказать сопротивления. Японцы методично, один за другим, разнесли в щепки все дома. Даже бывалые русские побледнели от страха при виде неистовства японских рыбаков; не на шутку испугавшись, они в конце концов полностью отступили к восточному побережью.

Одержав победу, люди Сухары с триумфом вернулись на базу. Осенний рыболовный сезон подошел к концу, и рабочие разъехались по своим родным провинциям. Однако русские не могли смириться с нанесенным оскорблением. Их ярость от разрушения построек была безгранична. Воспользовавшись тем, что основная масса рыбаков покинула остров, они напали на оставшихся зимовщиков, прогнали охрану и предали огню около ста построенных японцами домов, а также промысловые станы, запасы дров и склады, не оставив камня на камне. Ничего не подозревавший Сухара на следующий год вновь подготовил все необходимое для борьбы, набрал отряд из исключительно крепких молодых людей и прибыл на Сахалин, однако было уже слишком поздно. Все жилье и лесоматериалы превратились в пепел, промысловые лодки и снасти были уничтожены, а на месте базы осталось лишь пепелище. Пылая гневом, Сухара собрал совет, чтобы разработать план генерального и окончательного сражения, однако как раз в это время пришло официальное извещение от правительства о подписании трактата об обмене Сахалина на Курильские острова, и затею, к глубокому сожалению, пришлось прекратить. Ради этой строительной войны Сухара в течение трех лет содержал несколько сотен рыбаков, которые фактически ничем не занимались, и понес колоссальные убытки, что кажется почти невероятным. И по сей день на берегах озера Тофуцу сохраняются следы тех былых событий.

Сахалин накануне перехода под управление Японии

Воспоминания старца Каваниси Кохати

В настоящее время в Тоёхаре (Южно-Сахалинск) ведет мирную и уединенную жизнь старец Каваниси Кохати. В былые времена он стал самым первым японцем, основавшим свое дело в поселении Владимировка (впоследствии Тоёхара). С тех пор как он обосновался здесь, прошло уже более двадцати лет. Волосы и борода господина Каваниси, бывшего тогда полным сил юношей, покрылись сединой, а сам остров Сахалин за это время проделал огромный путь вперед. Нам удалось записать личный рассказ старца о положении дел на Сахалине непосредственно перед занятием его японскими войсками:

"В июле 18-го года Мэйдзи (1885 год) я ушел служить в армию в качестве солдата屯田兵 (тондэнхэй - военизированные поселенцы) в деревню Синоцу уезда Саппоро на Хоккайдо, где провел на службе десять лет. Когда началась японо-китайская война, наш отряд выступил в поход, однако по пути нас вернули назад, и я был зачислен в запас. После этого я перебрался на Тайвань, где прожил шесть лет, а затем вновь вернулся в Асахикаву на Хоккайдо. Потерпев неудачу в коммерции, я поступил на службу в администрацию Хоккайдо и был направлен на работу в филиал в Масике. Во время службы там до меня дошли слухи, что японская армия со дня на день собирается занять Сахалин. Я рассудил, что это отличный шанс проявить себя, и решил во что бы то ни стало переправиться на остров. Вместе со своим родным братом и мужем сестры - всего втроем - мы приняли твердое решение ехать, и мой брат Сокити. Под звуки каких-то непонятных команд нас заставили выстроиться во дворе. Вскоре появился русский капитан по фамилии Тайльски (Тыльский?) и, к нашему полному изумлению, объявил следующее:

"В настоящее время между Россией и Японией идет война, однако, поскольку вы являетесь некомбатантами (мирными жителями), мы один раз прощаем вас и разрешаем вернуться на родину. Немедленно покиньте эту землю. Если вы не уедете сразу и продолжите слоняться в этих краях, в следующий раз вас казнят без всякого милосердия".

После этого нам выделили одну рыбацкую лодку, и радость тридцати шести человек была безгранична. Среди нас нашлось несколько человек, имевших опыт судовождения, и мы сразу же направились к берегу, чтобы подготовить судно.

Однако, когда спасение жизней стало очевидным фактом, мне до безумия сделалось жаль тех двух десятков тысяч иен, что я оставил под ковром в доме Нуиски (Нуиского?). Спутники, осознавая огромную опасность, изо всех сил пытались удержать меня, но я твердо решил вернуть деньги. Оставив всех ждать на берегу, я направился к дому Нуиски. Войдя в комнату, где спрятал деньги, я обомлел: там уже расположились и несли дежурство несколько русских офицеров.

Я тут же со стоном рухнул на пол, притворившись, что корчусь от невыносимой боли. Русские солдаты крайне удивились этому зрелищу и принялись суетиться вокруг, пытаясь оказать мне помощь. Пользуясь суматохой, я незаметно просунул руку под ковер и в один миг запихал все деньги себе за пазуху. В тот раз мне невероятно повезло: еще на острове Монерон (Кайбато) я сильно расшиб колено о камень. От падения на пол старая рана открылась, и сквозь брюки проступила свежая кровь. Ничего не подозревавшие русские решили, что дело именно в этом, и участливо наложили мне повязку. Не зная, как благодарить их за такую доброту, я поспешно покинул дом и со всех ног бросился к берегу. Когда мы наконец отчалили, люди в лодке снова затряслись от страха: "Русские наверняка специально посадили нас в лодку, чтобы расстрелять всех разом в море из ружей". Как бы то ни было, мы изо всех сил, на пределе возможностей, налегли на весла. Однако, чем сильнее мы суетились, тем больше лодку крутило на месте, и она едва продвигалась вперед.

Тем временем стрелки часов перевалили за восемь вечера, опустились сумерки, и люди наконец облегченно вздохнули. (В то время в Маоке находилось около двухсот русских солдат).

Когда первый ужас отступил и мы почувствовали себя в безопасности, нервное напряжение спало, и навалилась страшная усталость. Теперь уже никто не находил в себе сил грести. Поневоле нам пришлось довериться волнам и просто дрейфовать в море. Провизии русские выдали нам с избытком, так что за голод в случае долгого дрейфа можно было не переживать. Пока нас несло течением все дальше на юг, мы увидели, как вдалеке на суше вспыхнуло огромное зарево. Это русские солдаты поджгли и предали огню весь город Маока. Вскоре все на борту крепко уснули. Та августовская ночь была удивительно тихой, без единого дуновения ветерка.

Ночи в августе на Сахалине короткие. Около трех часов утра я внезапно открыл глаза и обнаружил, что нашу лодку прибило к какому-то зеленому берегу. Все бурно обрадовались, решив, что это побережье Приморья. С новыми силами мы направили судно к суше и высадились. Но каково же было наше разочарование! Оказалось, что мы находимся всего в трех ри от Маоки, в местечке Хироти. Мы снова собрались на совет, чтобы обсудить дальнейшие действия, но ни у кого не было дельных предложений; былая бодрость улетучилась, и люди лишь тяжело вздыхали. В этот момент со стороны Маоки показались два-три айна. Мы бросились к ним и стали расспрашивать о том, что происходит в Маоке. Айны рассказали, что русские солдаты полностью сожгли город и сразу же после этого выдвинулись всем отрядом на север, в направлении Ноды (Чехова).

Услышав это, люди немного успокоились, однако большинство, напуганное предупреждением русских о том, что в следующий раз пощады не будет, стали настаивать на немедленном возвращении на лодке на Хоккайдо. Против выступили только мы трое. Мы заявили, что раз уж мы переправились на Сахалин, то только преодолев смертельную опасность сможем добиться грандиозного успеха, и наотрез отказались возвращаться на родину.

В итоге на острове остались только мы трое и еще один или два человека. Мы разделились с моим младшим братом: братья отправились в южные районы, чтобы заняться промыслом лосося, а я решил снова двинуться на север и провести разведку рыболовных участков, которыми можно будет заняться, когда остров будет официально занят японскими войсками. Мы условились, что на обратном пути обязательно встретимся в Акои (Охотском). Расставшись с братьями, я вместе с оставшимися спутниками двинулся в обратном направлении к Маоке. По пути мы заглянули в одинокий дом русского человека в Тэи (вестн. Первая Падь) и узнали, что основные силы русских уже ушли на север, но в одном ри впереди еще может оставаться крошечный заслон. Вскоре мы вошли в Маоку. Там мы отыскали чудом уцелевший от пожара пустой русский дом и решили временно обосноваться в нем. На дверях дома мы крупно, жирными чернилами написали: "Трофей Японского клуба". После этого мы обратились к местным туземцам и с их помощью заготовили провизию.

В то время в Маоке находилось множество крупных построек, принадлежавших русской торговой фирме "Семенов и Ко" и использовавшихся для рыбного промысла (в районе нынешнего почтового отделения). Там было пять или шесть складов, доверху забитых рыболовными снастями, солью и скобяными изделиями, а на улице горами лежала заготовленная морская капуста. Мы без колебаний расклеили на всех этих пожарищах, складах с солью и металлом ярлыки с надписью: "Трофей Японского клуба". Тем временем к нам из разных мест стали подтягиваться другие японцы, и вскоре наша группа выросла до девяти человек. Среди них были и те, кто живет на западном побережье по сей день. Вместе с местными жителями нас стало одиннадцать человек. Однако, по рассказам туземцев, в районе Аракаисава (Аракай) все еще оставался небольшой отряд русских солдат. "На этот раз мы сами пойдем и разнесем этих мерзавцев!" - заявили мы. Собрав у местных охотничьи ружья и укрепив свой дух, наш отряд выдвинулся в направлении Аракаисава. Пройдя около полури, мы не встретили ни одного русского солдата; зато обнаружили брошенные ими двенадцать или тринадцать винтовок Маузера, сто сорок-пятьдесят патронов, четыре-пять бочек мисо и около десяти мешков риса. Все это мы объявили своими трофеями и перетащили в штаб нашего "Японского клуба".

Так прошло несколько дней. В один из дней в порт Маока зашли три японских военных корабля. Желая выразить почтение нашим доблестным военным морякам, мы за бесценок, буквально за символическую плату, перекупили у одного русского человека двух коров и преподнесли их в дар флоту от имени председателя "Японского клуба" Каваниси Кохати. Вскоре после этого через оставшегося в городе Нуиски нам передали вызов от командира корабля. Гадая по пути, что бы это могло значить, я поднялся на борт военного судна. Когда меня провели к командиру, сидевший перед со мной высокопоставленный офицер дружески и панибратски воскликнул:

- Ого! Вот так встреча! Ты-то как оказался в этих краях?

Я принялся пристально вглядываться в его лицо, но хоть убей не мог вспомнить, кто это такой. Делать было нечего, и я вежливо спросил:

- Простите, я никак не могу признать, с кем имею честь...

- Да я же Такарабэ! - ответил он.

Это был будущий морской министр, адмирал Такарабэ. И действительно, стоило ему назвать фамилию, как я тут же вспомнил друга своего детства, с которым мы когда-то знатно озорничали и доставляли немало хлопот взрослым. На корабле мне оказали самый радушный прием, и мы долго беседовали о самых разных вещах. Я подробно рассказал ему обо всем, что мне пришлось пережить. Господин Такарабэ горячо поблагодарил меня за мои труды и попросил на время взять на себя обязанности управляющего делами над остающимися в городе русскими жителями и туземцами. Вскоре после этого мы узнали, что на остров прибывают сухопутные силы японской армии. Примерно через неделю после отплытия кораблей в порту шумно высадилась рота солдат под командованием некоего капитана. Меня снова вызвали к военному начальству. Я подробно доложил им о ситуации и предъявил бумаги, оставленные мне командиром Такарабэ. Однако, вопреки моим ожиданиям, все разнообразное имущество, на котором красовались надписи "Трофей Японского клуба", было подчистую реквизировано армией, и нам запретили к нему даже прикасаться.

В те времена территория вплоть до нынешней аптеки "Тэнгудо" в районе Китахама-тё представляла собой айнское поселение. К югу, от Мотодомари до Минамихама-тё, проживали турки; они скопили приличные деньги, а некоторые даже ссужали под проценты средства айнам. Однако айны никак не могли вернуть эти долги. Как только японские войска высадились на берег, айны бросились к солдатам и принялись возводить на турок напраслину, осыпая их ложными обвинениями. Разочарованные и разгневанные солдаты без долгих разбирательств расстреляли этих турок (всего пострадало пять-шесть семей). По сути, это была жестокая расправа с целью не возвращать долги. Сами русские солдаты тоже вели себя ужасно: потерпев поражение в боях и отступая через Тоёхару в Маоку, чтобы уйти на север, они врывались в каждый попавшийся русский дом и совершали насилие над женщинами - казалось, на их пути не осталось ни одной неоскверненной женщины.

После этого я некоторое время продолжал жить в Маоке, однако пока в городе стоял военный гарнизон, мы на каждом шагу сталкивались со строгими ограничениями. К тому же в полностью сожженном городе практически не осталось уцелевших зданий, и я рассудил, что в ближайшее время развернуть здесь активную деятельность не удастся. Я принял решение на время вернуться на Хоккайдо. Обратившись к знакомому сержанту и старшине, я попросил их ходатайствовать перед командиром отряда о выделении мне одной китобойной лодки. По поводу выдачи судна, являвшегося военным трофеем, возникло множество споров и формальностей, но в конечном счете в качестве награды за службу мне официально передали одну лодку и комплект рыболовных снастей. Вместе с двумя нанятыми лодочниками я отплыл из Маоки и, помня об уговоре с братьями, взял курс на Акои. Прибыв в Акои, я попытался разузнать о судьбе братьев, чтобы вместе вернуться на родину. К несчастью, оказалось, что моих братьев заподозрили в браконьерстве и обстреляли с нашего же военного корабля. Поняв, что ждать их бесполезно, я взял запас провизии на три дня и направился к острову Ребун. В море мы столкнулись со множеством опасностей, но все же благополучно добрались до Ребуна. Там я продал лодку вместе со снастями примерно за восемьсот иен, разделил деньги с лодочниками, а сам решил отправиться в Саппоро, где у меня жили родственники. Не успел я пробыть в Саппоро и недели, как туда же, едва живые и ободранные до нитки, добрались мои братья. Вскоре до нас дошли слухи, что Сахалин полностью занят и в Корсакове (Кусюнкотан) открываются торги на право аренды рыболовных участков. Мы решили снова попытать счастья на Сахалине. Родственники, приложив огромные усилия, сумели собрать для нас колоссальную сумму - около сорока тысяч иен. Получив официальные пропуска на поездку, мы прибыли в Поро-ан-домари (Оотомари/Корсаков) и раскинули там палатку, готовясь к делам. 15-го числа, как и планировалось, состоялись торги, однако конкуренция оказалась бешеной, и мне в итоге не досталось ни одного участка. В то же время проводилась планировка и разбивка городских кварталов Корсакова. И здесь борьба была не менее яростной, однако моему брату Сокити, пустившему в ход все свои связи и средства, удалось выбить в аренду два земельных участка.

Оставив на этих участках младшего брата открывать лавку колониальных товаров и бакалеи, сам я принял решение отправиться во Владимировку (Тоёхару/Южно-Сахалинск). Однако в то время (сразу после официального занятия острова 22 июля) ситуация была крайне строгой: на дорогах в трех пунктах - нынешних Кайзуке, Накадзато и Киёкаве - стояли посты военной жандармерии, и внутрь острова не пускали никого из гражданских лиц, даже японцев. Делать было нечего; я попытался пройти в Тоёхару в обход через горы, но оба раза был пойман жандармами и развернут обратно. На мое счастье, в Оотомари начальником продовольственного депо служил майор по фамилии Токуэ. В те времена, когда я сам служил в армии в звании сержанта, он был старшиной нашей роты, и мы прекрасно знали друг друга. Он отнесся ко мне с огромным сочувствием и написал рекомендательное письмо на имя командира гарнизона Владимировки майора Кодзимы. С этой бумагой я смог пройти через посты жандармерии с гордо поднятой головой.

Добравшись до Тоёхары, я благодаря заботе майора Кодзимы переночевал в армейской лавке, а затем мне удалось договориться о временной аренде пустующего деревянного барака, принадлежавшего ранее телеграфной роте русских войск.

Обосновавшись в этом бараке, я наладил доставку из Корсакова спирта, пшеничной муки, сахара и других товаров и открыл заведение под вывеской "Гостиница". В то время во всей Тоёхаре, помимо военных, из гражданских японцев были только три человека, державшие армейские лавки: Ватанабэ, Маруяма и Сато. Господин Сато - ныне покойный - был основателем известной виноторговой компании "Ниситани".

Возвращаясь к событиям прошлого...

Когда я только прибыл в Тоёхару, разбитые и спасавшиеся бегством русские солдаты бросили на произвол судьбы огромное количество лошадей. Мне удалось согнать и собрать шестнадцать голов. Подарив три лошади военным, на оставшихся тринадцати я организовал грузовые перевозки. Я занялся доставкой грузов между Тоёхарой и Корсаковом; по правде говоря, среди гражданских лиц я был самым первым, кто начал возить товары и пассажиров по этому маршруту. В то время я также открыл гостиницу под названием "Камэя", которая впоследствии превратилась в нынешний знаменитый отель "Ханаи-хонтэн". Центром города тогда считался Старый город, а вся территория к югу от отеля "Ханаи" представляла собой чистое поле, где не стояло ни единого дома. Вскоре было учреждено Военное управление, и власти приняли решение проложить между Тоёхарой и Оотомари узкоколейную железную дорогу. Строительство этой ветки было разделено на подряды между пятью предпринимателями, и мне достался участок работы между Тоёхарой и Киёкавой. В те времена на острове свирепствовал страшный дефицит рабочей силы; чтобы нанять хотя бы одного рабочего, приходилось выдавать аванс в размере пятидесяти иен, иначе никто не соглашался идти. В общей сложности я нанял сто рабочих, и выданные им авансы по пятьдесят иен на человека составили пять тысяч иен. Каков же был бюджет всего строительства? На участок между Тоёхарой и Киёкавой выделялось ровно пять тысяч иен - то есть уложиться в эту сумму было абсолютно невозможно. Я начал работы в надежде, что по завершении проекта власти как-нибудь компенсируют разницу, однако другие подрядчики один за другим побросали дела и сбежали. В итоге на стройке остались только я и еще один предприниматель. Из-за отсутствия дополнительного бюджета эти работы принесли мне чистый убыток ровно в пять тысяч иен, и я остался ни с чем.

Военное управление глубоко сочувствовало мне и, признавая меня основателем железнодорожного строительства на Сахалине, выдало мне официальный документ с печатью, дающий право пожизненного бесплатного проезда на поездах по всему Сахалину. Однако спустя некоторое время мне стало неловко ездить совершенно бесплатно, и я вернул этот документ властям. Сейчас, вспоминая об этом, я с грустью думаю, что возвращать его, пожалуй, не следовало. Нынешняя станция находится как раз в районе больницы Сэтояма (ныне больница Ивасита) перед зданием "Карафуто Билдинг", а бревенчатая постройка за больницей служила в те времена локомотивным депо. Я считаю, что эта постройка в полной мере обладает исторической ценностью и её необходимо сохранить. Из тех, кто жил вместе со мной в Тоёхаре в те дни, к настоящему времени в живых осталось всего четыре человека: старик из гостиницы "Марудзю" в Ноде, отец писаря Хосоды, ещё один мужчина, проживающий на западном побережье, и я.