# Орфей и Эвридика

Алексей Леонардович Островский

Орфей нарушил условие, потому что был человеком.

Возможно, он сомневался в искренности богов. Его любовь была настолько велика, что он просто не мог не обернуться. Проверить, правда ли она идёт за ним, правда ли она ещё есть. Боги лукавили. Им не обязательно было ставить Орфею условие, они уже знали, что он обернётся именно потому, что любит. Любовь это слабость, а слабость в мире богов ценностью не является и применения не находит. Ибо те, кто живут вечно, не живут вовсе! Запомните это, люди.

Скупердяй Харон повысил плату за перевоз через реку забвения Стикс, неопределённо сославшись на издержки. Да и вообще, старый мошенник привык перевозить только в прямом направлении - он же не метро! А Орфей со своей громоздкой арфой, к тому же, превысил допустимый грузовой лимит. Наигрывать мелодии в царстве теней, это знаете ли, слишком. Харон тогда промолчал, но сделал так, чтобы его мнение стало известно богам. Харона как специалиста односторонней логистики боги уважали, да и, следует признать, кандидата на такую работёнку по клику мыши не отыскать!

Эвридика вышла к нему.

Сначала он её не заметил. Она была слишком бледной, но он подумал, что так и должно быть, ведь она шла из мира теней. Он сжимал её пальцы и говорил себе: она здесь, это главное. Я отогрею её своей любовью! Всё будет, как прежде!

А потом началось.

Она становилась прозрачной на краях, как выцветшая акварель. Не исчезала, испарялась. Её голос становился тише, а её присутствие тоньше. Он звал её. Сначала она откликалась улыбкой, слабой, как долго распускающийся бутон цветка вне сезона, цветка из чужой, экзотической страны. И это странное ощущение, будто улыбка существовала вне лица. Это была невероятная картина: контур женщины!

Он пытался играть ей.

Музыка, по его представлению, должна была оживить, хотя бы замедлить её прозрачность. Арфа плакала в его руках, ноты падали, как горячие слёзы, но ничего не помогало. Музыка не держала её. Он с невыразимым страданием понимал, что его старания напрасны, что она не от мира сего. Какая-то светлая связь с жизнью ею утрачена безвозвратно. Она не должна быть здесь! Она не могла быть с ним!

Он перестал спать, перестал есть.

Он боялся упустить момент окончательного ухода, просто не простил бы себе этого. Он боялся коснуться её: с каждым касанием его рука уходила в её плоть чуть глубже, чем вчера. Он приходил в отчаяние и боялся показать это. Он настолько обессилел от неминуемого, что впадал в оцепенение. Время потеряло значение, клепсидры судьбы иссякли. Когда промозглым утром он пришёл в себя, её уже не было. Она не исчезла, не ушла. Просто истаяла. На этот раз окончательно. Оставив слабый отпечаток на подушке и ниточку эфира, которая держалась в воздухе ещё мгновение... и растворилась.

Он смотрел в пустоту и корил себя: он привёл её сюда, чтобы она умерла повторно. И теперь навсегда.

Он не разбил арфу, не порвал струны. Лёг рядом с её подушкой, закрыл глаза и зарыдал. Потому что музыка бессильна там, где произошёл перелом сущности. Ибо в том мире, где тень не может позволить себе "быть", земное счастье не имеет веса!