# В.Н.Турбин. Селедка с вареньем... или рассуждение о том, почему Ирина Д. получила тройку на вступительном экзамене (Комсомольская правда, 1970, N 46, 25 февраля; "Эврика": Всесоюзная студенческая газета в "Комсомольской правде", N 3 /54/; рубрика "Дискуссионный клуб "Эврики")

Алексей Юрьевич Панфилов

Эклектизм - механическое, лишенное принципиальности, соединение разнородных начал...".


(Из толкового словаря).


Что такое жанр?


Жанр - явление не только литературы, искусства: сюда жанры уже из жизни пришли. А жизнь - общественная жизнь является тоже своего рода художественным произведением, драмой, эпопеей, которую мы слагаем все вместе, - тем-то и интересна, видимо, тем и богата, что сама она из разных-разных жанров слагается.


Это все жанры - доклад, беседа с другом, обмен репликами с прохожими или какая-нибудь изнуряющая душу перепалка с домашними. Жанры окружают нас. Обступают со всех сторон. Возникают одни, отмирают другие. Уметь жить, уметь вести себя - значит знать, в каком жанре ты в данный момент находишься.


А некая стабильность жанра? Чистота его? К ней тоже ведь неизменно влечет человека; и не будь такой чистоты, все в мире окончательно перепуталось бы.


Девушка писала сочинение. На свободную тему: "В жизни... всегда есть место для подвига..."


Нет, не будет очередной истории о порывистой романтической девушке и черствых педантах-экзаменаторах, которые въедливо пересчитали не расставленные девушкой запятые, а в душу-то девушкину и не заглянули и сути ее благородной натуры, как водится, не разгадали. Да девушка и не строит из себя благородную непонятую натуру. Она корректна, уважительна. Она только недоумевает: в сочинении она рассказала о любимой учительнице. Об ее труде. О самоотверженности ее. "Я написала в сочинении, что считаю ее жизнь подвигом, и получила за это удовлетворительную оценку (тройку), губительную для себя... В рецензии... было написано, что я неправильно привела пример подвига, что я не понимаю, что такое подвиг". И в институт культуры - бывший библиотечный - девушка не поступила.


Что произошло?


Частное недоразумение?


Бывают и недоразумения на экзаменах: частные в масштабе общем, а в жизни одного человека - огромные, решающие.


Сергея Аверинцева сегодня, кажется, знают все: стоит Сергею зайти в букинистический магазин, как "Вечерняя Москва" радостно отмечает, что такого-то дня, в таком-то часу в магазин зашел Аверинцев. Сергей - лауреат премии Ленинского комсомола. Сергей - автор статей в энциклопедиях. Сергей переводит Платона...


Аверинцев действительно человек-чудо. Уж не знаю, в чем тут дело, но есть в нем что-то чудесное.


Сергей написал диссертацию о Плутархе. Плутарх? Людей, знающих о Плутархе, сейчас меньше, чем людей, знающих об Аверинцеве. Скоро о Плутархе будут говорить: "Плутарх - тот самый, о котором Аверинцев написал".


Впрочем, секрет популярности Аверинцева среди интеллигенции прост: Сергей - образованный человек. Он - симптом, живое знамение: возрождается авторитет человека, образованного гуманитарно; глядя на него, можно укрепиться в вере в социальную необходимость гуманитарных наук.


Хватит об Аверинцеве. Я - о себе: я когда-то Аверинцеву... "тройку" поставил. И его - неуклюжего близорукого мальчика - отстоял от меня наш латинист, профессор А.Н.Попов: прибежал ко мне, просил. Рассказывал, что-де в кружке занимался этот мальчик, кафедра в нем заинтересована. И я снисходительно переправил "3" на "4".


Только недавно я нашел случай сказать Аверинцеву все, что я думаю о себе.


Сам я недавно "четверку" получил за вступительное сочинение. Писали абитуриенты о художественных особенностях поэмы Маяковского "Хорошо!" Ходил, ходил я по залу. И, наскучив ролью дипломированного конвоира, подсел к пишущим: написал и я про художественные особенности. Подсунул сочинение в стопку, зашифровали его, понесли проверять. Гляжу - мне "4": две пунктуационные ошибки, а по содержанию... "Автор неплохо знает поэзию 20-х годов, довольно свободно владеет текстом, но выводы его крайне субъективны..." В сжатом виде - то, что уже много лет пишут обо мне как о критике.


Бывает, значит, всякое.


Но с девушкой, с Ириной Д., - не частное недоразумение. Тут другое.


Смешение, диффузия жанров хороши, когда это - процесс управляемый. Но смешение их наугад, наспех - эклектика, эклектизм.


Приблизится весна. Все снова заговорят о вступительных экзаменах. О том, как сделать их до конца объективными. Справедливыми. Посыплются предложения одно разумнее другого.


И, возможно, появятся какие-то дельные частности - поправки к существующей системе. Но в целом система не изменится. Не может она измениться: спланировать и осуществить полет на Марс сейчас легче, чем придумать абсолютно совершенную систему вступительных экзаменов. Особенно - по литературе.


Но меня беспокоит одно: стиль экзаменов, их жанр. Что это? Некая коллективная исповедь пылких душ, пламенных умов и горящих сердец или строго официальная ситуация? По-моему, или - одно, или - другое. А смешивать два этих жанра - все равно, что вдруг приняться вписывать в деловые протоколы какие-нибудь элегии, а то и вовсе озорные частушки: так, дескать, "живее", "теплее", "сердечнее".


Эклектизм становится бичом нашей методики преподавания, педагогики.


Говорили о "сухости" и о "бездушии". Фельетонисты наотмашь били по схемам взаимоотношений литературных героев, которые когда-то, не чая беды, по простоте душевной предложил было вычерчивать в школе какой-то методист, отчаянная головушка. Все требовали "человечности" и "задушевности".


"Человечность" и "задушевность" зафонтанировала из нас, словно кипяток из гейзеров. В моде не какой-то там сухарь и педант, а учитель-душка.


"Задушевность" хлынула в кабинеты секретарей приемных комиссий и старших экзаменаторов.


И летом аудитории и коридоры МГУ стали напоминать воскресные базары в колхозном селе: в одном углу зала седовласый профессор задушевно и терпеливо разъясняет двум мальчикам, что деепричастные обороты надо обособлять запятыми, в другом - доцент с воспаленными от недосыпания глазами доходчиво толкует девочке правила спряжения глаголов на "-ут" и "-ют". Она героически сопротивляется. Доцент - снова про "-ут".


Хорошо математикам, химикам. У них - реакции. Формулы. Уравнения. И для извлечения квадратного корня никакой "простой человеческой теплоты", слава тебе господи, пока не требуется: извлек - хорошо, не извлек - плохо, ибо, поступая на мехмат, ты, взрослый человек, обязан знать элементарную алгебру. А нам-то что делать? Что, в конце концов, проверяется на экзамене по литературе? Что оценивается и по каким нормативам?


Уже выработался тип рыдающего демагога - демагога лирического, спекулирующего на уважении к человеку, который отстаивает свои убеждения: "Я написала, что у Пушкина яркие художественные образы, а мне красным подчеркнули. Что же они, по-вашему, тусклые, да?" И вот - объясняй. Что "особенности" есть нечто отличающее одного поэта от другого. Что сказать о сюжете "простой", а о композиции "стройная", значит ничего не сказать. А ситуация - совсем не та, в которой надо объяснять простейшие истины: ученые факультета снобизмом не грешат, они выступают и на предприятиях, и в школах; и там-то, где действительно необходимы и непринужденность, и живость, они готовы популяризировать, растолковывать, спорить.


Но здесь - экзамен. И надо ли, чтобы стиль общения в официальном государственном учреждении - ах, не заподозрили бы в черствости! - смешивался со стилем диспута в молодежном кафе "Ласточка"? И здесь ли я должен проводить дискуссии об изучении Пушкина и "учить понимать поэзию"? И не лучше ли мне до поры до времени попридержать мою задушевность при себе, а здесь быть строго-строго официальным?


Девочка, которая получила "тройку", экзаменатор, эту тройку поставивший, - оба они, по-моему, оказались жертвами эклектики, эклектизма.


Кто и зачем поставил перед будущими библиотекарями сложнейшую, в общем-то, задачу: дать концепцию подвига? Задачу, не имеющую однозначного решения?


Мне, положим, кажется: подвиг - это все-таки шаг за грань возможного, взлет, прорыв в невозможное. Он - нечто принципиально редкое. Идеальное: такое, стремиться к чему внутренне обязан каждый, но достичь чего дано все же не всем подряд. В подвиге человек становится гениален. Нравственно гениален. И подвиг в жизни - такая же редкость, как гениальное произведение в искусстве. А любимая учительница Ирины Д. - это все-таки не герой, а скорее уж праведник, этическое явление, глубоко русское, искони близкое уму и сердцу русского человека и сейчас, несомненно, тоже бытующее на нашей земле - в новом, разумеется, варианте.


Ирина Д. думает по-другому. Свое мнение имеет и ее экзаменатор. Спорить было бы интересно. Но при чем здесь экзамен? И почему мнение человека - не отстоявшееся, быть может, сугубо личное - должно решать исход строго официальной ситуации?


С каких-то пор мы стали стесняться официального тона, официальных отношений. Их почему-то надо декорировать под отношения интимные, дружески нежные. Обволакивать флером лиризма.


А, видимо, еще некоторое время будет идти эскалация "задушевности", хотя не знаю, что тут еще можно придумать. Экзамены за чашечкой кофе? За самоваром с русскими кренделечками?


Вольному воля, конечно. Но мне невмоготу уже: официальности хочу. Разумной строгости. Сдержанности. И пусть уж лучше будущие студенты мне схему взаимоотношений героев "Войны и мира" вычертят: для того, чтобы вычертить схему, по крайней мере, знать нечто нужно, а то, что они знают, я могу объективно проверить.


У меня есть друг. Судья. Тонкий знаток законов, человек, мужественно несущий бремя нелегкой своей профессии. Настоящий народный судья. Справедливый.


Он работал в глухом лесном районе. Я любил приезжать к нему и сидеть у него на приеме


Старушка принесла заявление: сын в армии, а невестка издевается над ней, гонит из дому.


- Примем, бабушка, меры, - говорит судья, делая пометки в служебном блокноте. - Будьте спокойны, примем.


Старушка, однако, не унималась. Видя в судье некое "начальство вообще", она клала на стол его еще одно заявление, уже и не по ведомству его вовсе. И еще одно. И еще.


Судья внимательно читал все ее трогательные каракули..


- Бабушка, - вдруг импровизировал он, - а вы селедку с вареньем когда-нибудь кушали?


- Как это, гражданин судья?


- Ну, вот чтобы купить селедку, намазать ее погуще вареньем...


- Да нешто селедку-то с вареньем едят? Нет, я такого и не слыхала!


- Так что же вы, милая, все ваши заявления мне принесли? Это не ко мне. Это - в райисполком, это - в военкомат, это - в больницу. А зачем все мне? У нас тогда с вами селедка с вареньем и получится!


Бабушка уходила от судьи, беззубо посмеиваясь над собственной бестолковостью.


Не пора ли нам перестать мазать селедку вареньем?


Это, по-моему, невкусно.


Несъедобно как-то.


И негуманно, бесчеловечно, в конечном счете: мажем, мажем, а люди-то мучаются.


В.ТУРБИН,


преподаватель филологического


факультета МГУ.