# "Пикник на обочине": проблемы литературной преемственности в романе И.И.Панаева "Львы в провинции" (1852). 1

Алексей Юрьевич Панфилов

В настоящей работе мы предполагаем провести ИНВЕНТАРИЗАЦИЮ романа Панаева: перечислить все обнаруженные нами художественные явления в нем, воспроизводимые в русской литературе конца XVIII - первой половины XIX, в том или ином объеме, у разных писателей.


И это будет именно инвентаризация, а не систематизация, потому что круг этих явлений пока что известен нам списочно, по мере того как он выявляется и расширяется при изучении произведений авторов этой эпохи.


Мы пока что умеем только УЗНАВАТЬ эти художественные феномены, а не понимать, почему они должны быть именно такими и образовывать такую именно совокупность; какова их природа и в какой мере они друг по отношению к другу автономны, насколько круг их разносоставен.


ПРОБЛЕМЫ же литературной преемственности, которые будут нас интересовать при изучении этого романа, заключаются в том, что именно здесь, в этом произведении обнаруживаемые нами явления сами начинают проявлять свою СИСТЕМАТИЧНОСТЬ: и в отношении друг друга, выявляя свое родство, взаимную производность и зависимость одно от другого; и в отношении к эксплуатирующему эти - находящиеся, по-видимому, во всеобщем обращении - художественные явления автору, который - именно в данном случае - кажется, как-то ориентируется в поступающем к нему их общем потоке, показывает себя знатоком всех этих "подводных течений" и, возможно, обладает способностью каким-то образом контролировать их, управлять ими; по своему желанию и в соответствии с поставленными им перед собой целями, этот поток - направлять.


*      *      *


С самого начала романа нас поджидает непрерывная череда пушкинских реминисценций.


Прежде всего, это - роман "Евгений Онегин".


Во второй главе его рассказывается о том, как воспитанник Геттингенского университета (находившегося в королевстве Ганновер, которое в то время являлось составной частью Британской империи) Владимир Ленский "ПРИСКАКАЛ" в свою родную деревню


По какой причине ему понадобилось туда "прискакать" - автором ничего не говорится. Правда, эпиграфом к главе поставлено каламбурное восклицание: "O rus!" - где слово "rus", сокращенное от причастия "rusticated", в английском языке означало студента, удалившегося в свое поместье в академический отпуск.


А подпись под этим эпиграфом: "Hor." - может одинаково означать как римского поэта Горация, так и... Горацио, друга Гамлета в одноименной трагедии Шекспира. Он вполне мог обратиться с этим восклицанием к своему другу, прискакавшему из немецкого университета в свой родной замок Эльсинор (заметим: именно "замком" во второй строфе той же главы назван "господский дом", доставшийся по наследству Онегину!) по случаю смерти отца.


Цитатою из той же трагедии Шекспира, словами Гамлета "Poor Yorick!", тоже обращенными к близкому другу (и переадресованными Ленским его ближайшему соседу Дмитрию Ларину, также, как и шут при дворе датского короля с маленьким принцем Гамлетом, с ним нянчившемуся в детстве), - как известно, вторая глава у Пушкина и заканчивается.


Однако употребленный при сообщении о появлении Ленского в своем поместье Пушкиным глагол свидетельствует о том, что покидать университет герою романа пришлось почему-то - в спешке, чуть ли не загоняя в пути лошадей.


Тут же, в черновиках той же шестой строфы, автор романа называет Ленского - "филистером" ("Душой филистер геттингенский" - что в окончательном тексте дало: "С душою прямо геттингенской"). А "филистерами", то есть лицами, временно выписавшимися из студенческого сословия, сословия "буршей", - как теперь (благодаря расследованию, проведенному Н.Д.Телетовой) стало известно - германские студенты могли становиться лишь в исключительно скандальных обстоятельствах.


Например - в обстоятельствах... ду-э-ли. "Он верил, что друзья готовы За честь его принять оковы И что не дрогнет их рука Разбить сосуд клеветника", - говорится о Ленском в восьмой строфе. "Верил" - наверное, потому, что и сам был... "готов"?


Делаем вывод: Ленский "прискакал" из Ганновера в свое поместье (так же как приблизительно в то же время "прискакал" в Россию А.С.Стурдза, спасаясь от мести германских патриотов из-за того что он выпустил брошюру, в которой критически оценивал систему немецких университетов; см. эпиграмму Пушкина "Холоп венчанного солдата!...") - спасаясь... от "оков", от уголовного преследования за участие в ду-э-ли: что характеризует его заправским дуэлянтом, буяном - каким он и покажет себя снова в развязке их взаимоотношений с Онегиным.


Иным словом: БЕЖАЛ.


*      *      *


И вот, в романе 1852 года в первой главе об одном из его персонажей, кстати - тоже поэте-романтике, приехавшем в свою деревню сочинять стихи, говорится - что он,


"молодой человек, воспитывавшийся где-то в Москве, не имея терпения дождаться окончания курса, ПРЕЖДЕВРЕМЕННО БЕЖАЛ ИЗ ХРАМА НАУКИ и возвратился под крылышко к нежным родителям".


Здесь мотивировка "бегства" названа открыто ("не имея терпения дождаться окончания курса").


Но единственное число слова во фразеологическом выражении "возвратиться под крылышко", относящемся к отцу и матери персонажа, к которым он "возвратился" (срв. о Ленском в тридцать седьмой строфе второй главы: "Своим пенатам возвращенный..."), - как бы намекает читателю все о той же, что у Пушкина, истории шекспировского Гамлета, у которого из двух его "нежных родителей" - как раз и осталась только мать, королева Гертруда.


Таким образом, ориентация на ситуацию Ленского в пушкинском романе здесь несомненно. И при этом одно-единственное словечко: "БЕЖАЛ" - показывает, что автору романа 1852 года была досконально известна вся задуманная, заложенная в повествование Пушкиным подоплека предыстории персонажа его романа. А ведь подоплеку эту мы сегодня, в результате кропотливых исследований многих поколений историков литературы - пушкинистов, едва-едва начинаем в нем прозревать.


Спрашивается: откуда у него могла бы взяться такая феноменальная осведомленность, доступная, казалось бы, только одному лицу - самому автору романа "Евгений Онегин"?! Автор романа 1852 года был сверх-гениальным читателем?


Или дело обстояло... прямо противоположным образом, и сведения этого рода - были достоянием ТАЙНОГО ЗНАНИЯ некоей группы лиц, современников, соратников и собеседников Пушкина и тех, которым они достались от них по наследству?


Содержимое этой сокровищницы - мы теперь и открываем в произведениях послепушкинской литературы.


*      *      *


Всем известна характеристика другого героя романа, Онегина, в первой главе:


...Бранил Гомера, Феокрита,


Зато ЧИТАЛ АДАМА СМИТА


И был глубокий ЭКОНОМ...


Тут же, в первой главе романа 1852 года отец "бежавшего из храма науки" молодого человека рассказывает о своих хозяйственных экспериментах:


" - ...Разумеется, это не так легко: для этого надо быть несколько знакому с европейским современным взглядом на хозяйство, с наукой наук - ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИЕЙ. И он торжественно закрывал свои глазки и, лукаво улыбаясь, продолжал: ну, конечно, я кое-что маракую в этом деле, ЧИТЫВАЛ СЭЯ И АДАМА СМИТА. Двери в храмину наук не открыты для всех настежь; но воля и терпение преодолевают все: толцыте - и отверзется".


К Адаму Смиту, пришедшему из седьмой строфы первой главы пушкинского романа, здесь присоединяется имя Жана-Батиста Сея, автора "Трактата по политической экономике", также упомянутого Пушкиным в первой главе: в сорок второй строфе поэт свидетельствует, что в высшем свете - "иная дама Толкует Сея и Бентама".


И это сообщение, эта связка имен, содержащаяся в нем, - также отразилось у романиста-прозаика. Личное имя ученого-юриста ИЕРЕМИИ Бентама - это имя одного из великих ветхозаветных ПРОРОКОВ, что будет обыграно, в частности, годы спустя... Карлом Марксом. В первом томе своего знаменитого "Капитала" (1867) он назовет его - "болтливым ОРАКУЛОМ" (эта характеристика для чего-то приводится Н.Л.Бродским в комментарии к сорок второй строфе).


И вот, этот ономастический ореол, окружающий реальное историческое лицо, упомянутое Пушкиным, - находит себе преломление у романиста 1852 года.


*      *      *


Причем находит - с помощью... реминисценции из другого произведения Пушкина, послания "К вельможе" ("Послания к К.Н.Б.Ю***"). О персонаже романа: "...И он ТОРЖЕСТВЕННО ЗАКРЫВАЛ СВОИ ГЛАЗКИ и, лукаво улыбаясь, продолжал..." О французском философе-просветителе Дени Дидро, увиденном глазами адресата послания:


...Садился Дидерот на шаткий свой треножник,


Бросал парик, ГЛАЗА В ВОСТОРГЕ ЗАКРЫВАЛ


И проповедовал...


Трехногий табурет, на котором восседает Дидро, - превращается у Пушкина в "треножник" пифии - служительницы дельфийского ОРАКУЛА, а его "проповеди", соответственно, - уподобляются проповедям библейских ПРОРОКОВ.


В прозаическом повествовании персонаж наделяется той же мимикой, что и "проповедующий", пророчествующий философ-просветитель, и при этом употреблено слово, однокоренное слову, употребленному в стихотворном послании: "ТОРЖественно" - "в восТОРГе".


Надо полагать, что именно ради того, чтобы обыграть личное имя неупомянутого повествователем 1852 года английского автора, фигурирующего в строке из "Евгения Онегина", - и понадобилась ему эта пушкинская реминисценция, с содержащимся в ней скрытым образом пророка-оракула.


*      *      *


Но не только для этого.


Нельзя не отметить, что и факт обыгрывания мотива, заключенного в личном имени английского юриста, которое, в свою очередь, будет произведено Марксом во второй половине 1860-х годов, - не прошел бесследно для автора романа, написанного ровно за полтора десятилетия до выхода первого тома "Капитала".


"Я кое-что МАРАКУЮ в этом деле", - скромно заявляет персонаж о своем увлечении "политической экономией". Он почему-то уверен, что именно эта наука призвана помочь ему в устройстве... передового деревенского хозяйства. Он в этом совершенно уподобляется... советским коммунистам, которые в ХХ веке будут считать, что знание марксистской политэкономии - позволяет им командовать сельским хозяйством!


И в самоуничижительно употребленном персонажем романа слове - просматривается имя современника И.И.Панаева, будущего классика политэкономии.


Пятью годами раньше, в 1847 году, в журнале Панаева и Некрасова "Современник" печатался цикл "Парижских писем" П.В.Анненкова, незадолго до того лично познакомившегося с К.Марксом и состоявшего с ним в переписке. Благодаря этой публикации, согласно мнению современных исследователей, русский читатель мог знакомиться с отразившимися в ней положениями раннего марксизма и взглядами классиков научного коммунизма на современные исторические события.


Сюда же относится и завершающая процитированный нами фрагмент евангельская цитата: "толцыте - и отверзется". Евангелие от МАРКА - единственное из синоптических евангелий, в котором это изречение ("Просите, и дастся вам; ищите, и обрящете; толцыте, и отверзется вам: ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят", - Евангелие от Матфея, гл. 7, ст. 7; Евангелие от Луки, гл. 11, ст.9) - отсутствует.


Имя евангелиста - так же как и русский глагол, созвучно имени Маркса. Срв. открытое обыгрывание имени другого евангелиста, ЛУКИ в тексте приведенной цитаты: "...он торжественно закрывал свои глазки и, ЛУКАВО улыбаясь, продолжал..."


*      *      *


Тирада персонажа-отца представляет собой зеркальное отражение повествования у Пушкина. Рассуждения Онегина о теориях английского экономиста обрываются известным приговором: "Отец понять его не мог И земли отдавал в залог".


Однако и в романе 1852 года тут же сообщается, что отец недоучившегося поэта, в сочинениях Адама Смита, по его утверждению, "маракующий", - свои хозяйственные нововведения "начал с того, что ЗАЛОЖИЛ СВОИ ТЫСЯЧУ ДУШ".


Апеллирующая к истории осиротевшего Гамлета игра с грамматическим числом слова "крылышки" в рассказе о сыне - подхватывается... в приведенной реплике отца: тот бежал из "храма НАУКИ" - этот говорит о "храмине НАУК".


Причем форма родительного падежа единственного числа в первом случае - омонимична форме именительного падежа того же слова во множественном числе.


Об ученых познаниях Онегина, помимо политэкономии, в первой главе также сообщается:


...Умел он С ВИДОМ ЗНАТОКА


Коснуться до всего слегка...


И вновь, эта характеристика, данная герою романа в пятой строфе, - попадает в повествование о том же персонаже, Александре Ивановиче Вязникове-отце в первой главе:


"Вера Ивановна после обеда начала угощать своего дорогого гостя различными вареньями, изготовленными под ее собственным надзором, и Александр Иваныч, развалясь на диване, пробовал каждое из них С ВИДОМ ЗНАТОКА и отозвался с похвалою особенно о клубничном..."


"Пробовал каждое из них" - но ведь это и значит: "КОСНУЛСЯ ДО ВСЕГО СЛЕГКА"!


*      *      *


А перенос характеристики с духовной пищи на... материальную, причем именно эту: ВАРЕНЬЕ (между прочим, Адама Смита персонаж романа читал для того, чтобы... "завести СВЕКЛО-САХАРНЫЙ ЗАВОД и бумажную фабрику"!) - вновь, как и в случае с Адамом Смитом и Сеем, мотивируется контаминацией, присоединением другого мотива пушкинского романа.


В дальнейшем повествовании у Пушкина, когда оба по отдельности представших перед нами в цитатах-реминисценциях персонажа, Онегин и Ленский, объединятся и поедут с визитом в семейство Лариных, - тоже будет фигурировать продукт из ягод:


"...Боюсь, брусничная вода


Мне не наделала б вреда..." -


высказывает опасение Онегин, возвращаясь домой, в четвертой строфе третьей главы.


Мы увидим в дальнейшем нашем разборе, что и сама эта реплика испортившего свой желудок столичными яствами героя романа - тоже станет предметом реминисцирования, воспроизведения, близкого к тексту, в романе 1852 года.


Тут уже мы замечаем, что повествование в этом последнем - обращается с материалом романа Пушкина непринужденно: перемещая, состыковывая между собой столь отдаленные его элементы на основании тонкого, неожиданно подмеченного и наверняка ускользавшего от других читателей романа сходства ("знаток" наук - и "знаток" варенья и наливок).


*      *      *


"...Скажи, которая Татьяна?" - этим вопросом, обращенным к спутнику, сразу же продолжаются слова о "брусничной воде", начиная новую, пятую строфу.


И с первых же глав романа 1852 года - предметом реминисцирования становится также и этот персонаж пушкинского романа, Татьяна Ларина. В том числе, повествование о праздновании ее именин в пятой главе "романа в стихах", в двадцать восьмой строфе.


...Какая радость: будет бал!


ДЕВЧОНКИ ПРЫГАЮТ ЗАРАНЕ...


В первую очередь, эта фраза говорит - о предвкушении (бала) (срв. выражение: "прыгать от радости"). Но наречие "заране", добавленное к этому обиходному выражению, разбитому у Пушкина на две части, - говорит также и о том, что они будут "прыгать"... И НА БАЛУ. То есть: тан-це-вать.


Именно в этом значении глагол будет употреблен при описании провинциального бала во второй главе романа Панаева:


"зала... битком набитая... тоненькими барышнями ПРЫГАВШИМИ... под гром расстроенных фортепиан".


Слово "тоненькими" - подчеркивает в этих барышнях именно "девчачье", подростковое: на что указывает и слово у Пушкина.


Если бы дело этим у романиста 1852 года и ограничилось - наше внимание вряд ли привлекла бы эта мгновенно мелькнувшая реминисценция. И нам не пришло бы в голову рассматривать столь микроскопическую детализацию, сложность построения ее источника.


Ведь о приведенных пушкинских стихах, ДО обращения на них этого детализированного взгляда читателя - профессионального литератора, нам никогда не доводилось думать, что "прыгать" в них - означает ТАКЖЕ и "танцевать"!


*      *      *


Но реминисценция данного пушкинского фрагмента в повествовании - развивается дальше. Выделенная строка позднее, при отдельном издании романа, будет у Пушкина сопровождена знаменитым примечанием:


"Наши критики, верные почитатели прекрасного пола, сильно осуждали неприличие сего стиха".


"Неприличие" связано не только с тем, что представительницы прекрасного пола у автора - "прыгают". К сорок первой строфе предыдущей, четвертой главы сделано еще одно примечание, имеющее в виду ту же строку:


"В журналах удивлялись, как можно было назвать девою простую крестьянку, между тем как благородные барышни, немного ниже, названы девчонками!"


У автора романа 1852 года персонажи в приведенной цитате, в связке с пушкинским глаголом "прыгают", названы "правильно": "барышнями" (хотя и "тоненькими"). Но далее, прямо в том же абзаце - появляется то самое, пушкинское же, "неприличное" слово. Но тоже... употребленное правильно, "прилично" - по отношению к персонажам из крестьянской среды:


"...и, для дополнения картины, лоснившиеся от коровьего масла головы ДЕВЧОНОК И ДЕВОК, высовывающиеся из всех дверей".


Былая, утратившая ко времени написания прозаического романа свою скандальность новизна пушкинского словоупотребления середины 1820-х годов - тут же как бы комментируется автором на сюжетно-персонажном уровне. О героине, глазами которой и дается эта "картина", говорится:


"Все это уже потеряло для Кати прелесть и заманчивость новости".


Таким образом, реминисцентный диалог с классиком русской литературы дополняется в этом романе литературоведческим, историко-литературным анализом.


*      *      *


Здесь же, в первых эпизодах появления главной героини романа 1852 года - отражается и будущая судьба именинницы, Татьяны Лариной, описанная у Пушкина в последней главе "романа в стихах".


Татьяна, привезенная сначала, в седьмой главе, "в Москву, на ярмарку невест", затем становится блестящей петербургской дамой. Еще в первой главе вспоминается случай, когда собеседник Беловых, Александр Иванович, обращается к матери героини романа:


"...Надобно было видеть радость старушки, когда он с видом необычайно серьёзным, отозвал ее однажды в сторону и сказал:


- Ну, Вера Ивановна, я должен сказать вам, что ваша Катя - и он поднял значительно указательный палец - девушка необыкновенно замечательная. Потом, сжав оконечности пальцев, продолжал: ум светлый, ясный, большая начитанность, красота форм, врожденная грация - ОНА И В СТОЛИЦАХ ПРОИЗВЕЛА БЫ ЭФФЕКТ".


Обращает на себя внимание жестикуляция персонажа - один поднятый палец, затем прижатые друг к другу кончики пальцев обеих рук. Встает вопрос: зачем ее описание автору понадобилось, и именно в этот момент?


Ответить на этот вопрос легко, зная историю пушкинской Татьяны. Сначала - девичество, один указательный палец (срв.: "один, как перст").


...Вообрази, я здесь одна,


Никто меня не понимает, -


сетует Татьяна в письме Онегину в третьей главе.


Затем - супружество: соединенные, сопряженные пальцы двух рук. Начало ему было положено - в одной столице, первопрестольной, продолжилось оно - в другой, Петербурге. Отсюда множественное число в реплике персонажа: "в столицах" (о художественной значимости форм единственного и множественного числа у автора романа 1852 года мы уже имели возможность получить представление).


Этот зрительно-телесный код для иллюстрации отвлеченных понятий, таких как "супружество", - сам по себе... имеет пушкинское происхождение; выяснением его мы теперь и займемся.


*      *      *


Напомним, что этот же персонаж, собеседник героини романа и ее матери Александр Иванович Вязников, в том же разговоре в первой главе, и при построении еще одной "онегинской" реминисценции, говоря о своем чтении Адама Смита и Жана-Батиста Сея, - "торжественно закрывал свои ГЛАЗКИ".


Вновь возникает вопрос: почему название этой части лица приобретает у автора романа УМЕНЬШИТЕЛЬНУЮ ФОРМУ? Мы опознали в этих словах отсылку к посланию Пушкина "К вельможе", а ведь о пророчествующем, проповедующем философе-энциклопедисте Дени Дидро там сказано: "ГЛАЗА в восторге закрывал"; без уменьшительного суффикса.


Его появление, возможно, вызвано тем, что и в источнике реминисценции, у Пушкина - что-то СОКРАЩАЕТСЯ?


И действительно, Дидро в изображении поэта в этом послании - в этот момент еще и "БРОСАЛ ПАРИК": обнажая, надо думать, при этом стриженые, КОРОТКИЕ волосы (именно с такой, короткой стрижкой, с сильно открытой лобной частью головы предстает Дидро на своих портретах).


Но все-таки такое "сокращение" не объясняет полностью того, что у романиста оно переносится почему-то - на ГЛАЗА персонажа (срв., впрочем, название позднейшей, середины ХХ века, мемуарной книги А.М.Ремизова: "Подстриженными глазами", то есть - в очень большой степени "близорукими").


И вот как раз появление предметно-наглядного кода при изображении будущей, возможной судьбы героини тем же персонажем, что произойдет в их разговоре чуть позже, - позволяет разгадать эту загадку.


*      *      *


Во второй главе романа "Евгений Онегин", при рассказе о родителях Татьяны Лариной, в тридцать пятой строфе описывается народный обычай "плакать на цветы" на Троицу при поминовении умерших:


...Умильно на пучок зари


Они роняли СЛЕЗКИ ТРИ...


Почему... "три"?! - вопрошают комментаторы романа.


"Когда русское числительное ("три") ставится после существительного ("слезки"), это означает, что речь идет о "двух-трех слезках", -


уверяет В.В.Набоков англоязычного читателя в своем комменатрии к пушкинскому роману, пытаясь найти выход из положения. Но и он вынужден признаться:


"Нечетное число ("слезки три") заставляет образ немного прихрамывать".


Учитывая, что каждый из Лариных-старших имел по паре глаз, "слезок" должно было быть, по крайней мере, четыре!


Уже грамматическая форма слова в пушкинском стихе подсказывает - что именно на него ориентировался автор романа 1852 года: "слезки...", глазки..." Это "нечетное число" у Пушкина - возможно, и представляет собой искомое сокращение в источнике, подсказавшее романисту-прозаику эту портретную черту его персонажа.


*      *      *


Набоков, обладавший недюжинной художественной фантазией, почти угадал правильный ответ, употребив, по отношению к художественному образу, эту инвалидную метафору: "прихрамывать".


Когда Татьяна Ларина в седьмой главе впервые увидела своего будущего мужа, автор дает понять, что он показался ей... похожим на ее покойного отца. Быть может, это и было воспринято ею как знак судьбы, указание на ее суженого (вспомним ее святочные гаданья в главе пятой). Быть может, именно по этой причине она, любя другого, согласилась на этот брак!


Они на масленице жирной


Любили русские блины, -


рассказывается о Лариных-старших в той же тридцать пятой строфе второй главы романа.


Причем эта строфа и строфы о гаданье Татьяны явным образом соотнесены: "Они хранили в жизни мирной Привычки милой старины..." - начинается тридцать пятая строфа. "Татьяна верила преданьям Простонародной старины..." - начинается пятая строфа пятой главы. В этом можно увидеть намек, что и первая из этих строф имеет отношение... к "гаданьям", предсказанию судьбы!


*      *      *


Иными словами, в семействе Лариных - любили покушать, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Да и на склонность к полноте самой героини романа, на то, что она... сладкоежка, - содержится намек в восьмой главе, когда она неузнаваемо "изменилась", подурнела, по ее собственному о себе мнению.


"Онегин, я тогда моложе, Я лучше, кажется была": тот же Набоков в этом ее признании в сорок третьей строфе восьмой главы справедливо видит суждение о внешности, красоте лица и фигуры, а не о нравственном облике, как это обычно представляется читателю.


А в двадцать пятой строфе той же главы - описываются гости на приеме в петербургском доме Татьяны и ее мужа:


...Тут был на эпиграммы падкий,


Всегда сердитый господин:


На чай хозяйский слишком сладкий,


На плоскость дам, на тон мужчин...


Хозяйка дома, надо думать, разливала гостям чай по своему вкусу!


*      *      *


И вот, в седьмой главе, в строфе пятьдесят четвертой, устами сначала автора, затем теток Татьяны, и наконец, самой героини, - нам описывается внешность ее будущего мужа. Татьяна попадает на бал в Дворянском собрании, но и там продолжает мечтать о деревне:


...Так мысль ее далече бродит:


Забыт и свет и шумный бал,


А глаз меж тем с нее не сводит


Какой-то важный генерал...


Здесь персонаж изображен, увиден автором анфас. Но обратим внимание, что происходит с ракурсами изображения далее, как строится мизансцена (и какой мотив в ней имеет преимущество):


...Друг другу тетушки мигнули


И локтем Таню враз толкнули,


И каждая шепнула ей:


- Взгляни налево поскорей. -


"Налево? где? что там такое?"


- Ну, что бы ни было, гляди...


Генерал, таким образом, смотрит на Татьяну в профиль: она его - не видит совсем; чтобы его увидеть - ей нужно к нему повернуться. А когда она поворачивается...


- ...В той кучке, видишь? впереди,


Там, где еще в мундирах двое...


Вот отошел... вот боком стал... -


"Кто? толстый этот генерал?"


Когда Татьяна повернулась к своему будущему мужу лицом, - он, таким образом, наоборот, повернулся к ней в профиль, "боком"; она впервые увидела его - в том же ракурсе, в каком он перед тем смотрел на нее.


То есть увидела его... ОД-НО-ГЛА-ЗЫМ.


*      *      *


И при этом - обратила внимание, в первую очередь, на его комплекцию - которая, согласно нашей догадке, соответствовала комплекции ее покойного отца, бригадира Дмитрия Ларина: как мы узнаём об этом из его надгробной надписи, прочитанной в тридцать шестой строфе второй главы Владимиром Ленским, тоже - военного.


Возможно, сходство между ними простирается еще дальше, и в таком случае оно и могло бы послужить объяснением странного, "прихрамывающего", по выражению Владимира Набокова, описания у Пушкина исполнения его персонажами Троицких обрядов.


Что, если был бригадир Дмитрий Ларин... од-но-гла-зым; кривым; потерявшим в бою один глаз, как фельдмаршал Кутузов?


Толстый одноглазый генерал, увиденный в профиль, в таком случае, конечно же, вполне мог, при первом на него взгляде, поразить девушку, потерявшуюся в непривычной для нее сутолоке столичного бала, сходством с ее отцом.


И действительно, процитированная нами строфа - наполнена, пронизана мотивами ЗРЕНИЯ: "глаз... не сводит...", "мигнули...", "взгляни...", "гляди..." И наконец, тетушек, разговаривающих с Татьяной, как и органов зрения у человека в норме, - тоже... две. И говорят они обе - одновременно, как... один человек!


*      *      *


Более того, та иллюзия восприятия, которой подверглась героиня и которая заставляет повернувшегося в профиль человека видеть как бы "одноглазым", - обыгрывается здесь у Пушкина и на лексико-стилистическом уровне, то есть уровне собственно авторского повествования, внеположного изображаемому сознанию персонажей.


Орган зрения назван у него в первых строках этой строфы - в падежной форме, омонимичной и для множественного, и для... ЕДИНСТВЕННОГО числа: "...А ГЛАЗ меж тем с нее не сводит Какой-то важный генерал".


Конечно, контекст решает этот вопрос однозначно: в выражениях этого рода ("не сводить глаз", "не чаять души", "не видеть препятствий" и т.д.) глаголы - непереходные, то есть требуют сочетания с существительным в родительном, а не винительном падеже (нужно было бы сказать: "не сводит глáза", и нельзя сказать: "не сводит глазá").


Но меж тем, иллюзия описания органа зрения персонажа в единственном числе - здесь у Пушкина возникает: такая же, как и при взгляде на человека в профиль. Автор явно играет с угрожающей его строке омонимией и провоцирует читателя на догадки о внешнем облике описываемого им действующего лица.


*      *      *


И наконец, ВПЕРВЫЕ получает себе объяснение появление в следующей, пятьдесят пятой, заключительной строфе седьмой главы... знаменитой пародии на вступления к эпическим поэмам:


...Я классицизму отдал честь:


Хоть поздно, а вступленье есть.


Это "вступленье" обычно приводит исследователей в какое-то, я бы сказал, литературоведческое неистовство.


Принято восхищаться остроумием автора, додумавшегося поместить "вступление" к своему произведению... аж в конец его предпоследней (впрочем, сначала предполагалось, третьей от конца) главы!


А между тем: не то что не отвеченным, но даже до сих пор и не заданным остается вопрос: почему - ИМЕННО В ЭТО МЕСТО РОМАНА? Почему - сразу после встречи Татьяны со своим будущим мужем, причем сюжетное событие это - прочно привязано к предполагаемой литературной пародии в границах самой этой последней строфы:


Но здесь с победою поздравим


Татьяну милую мою...


Заметим, что и приведенная нами перед этим концовка строфы - также привязывает ее к предыдущей, "генеральской" строфе: "отдавать честь" (а ведь могло бы быть банальное: "отдал дань"; именно так и было... буквально только что, в пятьдесят второй строфе, посвященной московским красавицам: "...Довольно, сердце, перестань, Я заплатил безумству дань"!) - это принадлежность именно... воинского ритуала!


Теперь, когда мы узнали, КАКОЙ облик проецировался для Татьяны на увиденного ею "важного генерала", мы можем с большой легкостью ответить на этот... столь же гомерически запоздало, как и появление "вступленья", заданный вопрос.


*      *      *


Седьмая глава была закончена Пушкиным 4 ноября 1828 года. В это же время заканчивалась работа над долгожданным, тоже... непростительно запоздалым своим окончанием переводом Н.И.Гнедича поэмы Гомера "Илиада" - исходного образца всех эпических поэм. Он выйдет ровно через год, в конце 1829 года.


Само растянувшееся почти на десятилетие написание и печатание пушкинского романа - выглядит пародией на многолетний переводческий труд Гнедича.


Пушкин посвятил этому выдающемуся событию... аж сразу три стихотворения: эпиграмму, послание и мадригал. Вместе они составляют своеобразный триптих, основанный, между прочим, на том же приеме "вращения", смены ракурсов описываемого лица, который мы видим в пятьдесят четвертой строфе.


Нас интересует здесь из них - в первую очередь, эпиграмма, написанная к выходу перевода из печати, в 1830 году. Потому что основывается она... на той же самой портретной черте, вокруг которой вращается строфа, предшествующая строфе с "пародией" на вступление к эпической поэме:


Крив был Гнедич-поэт, прелагатель слепого Гомера.


Боком одним с образцом схож и его перевод.


Генерал в предпоследней строфе седьмой главы - "крив", он повернут в профиль, как Гнедич. Татьяна же... как Гомер, слепа. И не только потому, что не видит, до самого последнего момента не хочет видеть генерала; а потому, что она на этом балу - не видит вообще ни-че-го:


...Татьяна смотрит и не видит,


Волненье света ненавидит... -


говорится о ней в предшествующей интересующей нас, пятьдесят третьей строфе.


Помещая в последние строфы главы своего рода набросок, чертеж будущей эпиграммы на Гнедича, - Пушкин как бы торопил переводчика, инсценировал запоздалое появление его труда.


*      *      *


Обратим внимание на то, что в эпиграмме "К переводу Илиады" употреблено то же слово... что и в реплике Татьяниных тетушек: "боком" (там: "боком стал"; здесь: "боком одним... схож").


Гнедич тоже изображен здесь в профиль, как на медальоне, на барельефе, тоже должен "стать боком" - чтобы быть "схожим" с Гомером. В послании к Гнедичу, написанном в 1832 году ("С Гомером долго ты беседовал один..."), поэт предстает - фронтально, как пророк Моисей, сходящий с Синая.


Но все равно, лексика будущего послания - пересекается с лексикой пятьдесят четвертой строфы: "И светел ты сошел с сияющих вершин..." - о Гнедиче; "Вот отошел... вот боком стал..." - о генерале.


"Отошел" - значит... повернулся спиной. И в мадригале "На перевод Илиады" ("Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи...") того же 1830 года, что и эпиграмма, Гнедича... вообще как бы нет, он растворился в переведенном им авторе; он нам невидим, или - увиден со спины (иными словами, повернувшись лицом - может оказаться... вовсе никаким и не Гнедичем!).


И возникает вопрос, заданный Пушкиным по поводу легендарного эллинского поэта и его русского переводчика: до какой степени простирается внешнее сходство... отца Татьяны Лариной и ее мужа; так ли оно эфемерно, иллюзорно, как мы поначалу предположили?


*      *      *


В сорок четвертой строфе последней главы Татьяна в разговоре с Онегиным перечисляет предполагаемые ею причины его любви к ней:


"...Не потому ль, что в высшем свете


Теперь являться я должна;


Что я богата и знатна,


Что муж в сраженьях изувечен


И нас за то ласкает двор?..."


Но в чем состоит это увечье - Пушкин ни слова не сообщает. Читателю остается только строить догадки на свой страх и риск, потому что найти им подтверждение в тексте романа, как оказалось, не так-то просто.


Мне довелось слышать мнение одного видного литератора, который нафантазировал мужу Татьяны такое "увечье", что и повторить неудобно!


В разговоре с посторонним человеком пушкинская героиня, конечно, могла говорить только о таком "увечье", которое для всех очевидно, сразу же бросается в глаза постороннему наблюдателю: потеря руки, ноги... Или... глаза!


Что, если Татьяну так поразило сходство незнакомого ей генерала с отцом - потому, что и УВЕЧЬЕ у них обоих было... о-ди-на-ко-вым?


Этот почетный телесный изъян, этот знак воинской доблести персонажей романа (срв. вариацию этого мотива у Пушкина позднее, во вступлении к поэме "Медный всадник" при описании военных парадов на Марсовом поле: "...Сиянье шапок этих медных Насквозь простреленных в бою...") - и обозначен в пушкинском повествовании загадочным пассажем о "трех слезках", роняемых на Троицкие цветы, при поминовении умерших.


"Слезки три" - по той простой причине, что было у супругов Лариных на двоих... всего-навсего ТРИ ГЛАЗА.


Много это или мало? Как сказать: с обыденной, мирской точки зрения - мало; одного глаза - не хватает.


С мистически-религиозной же... "Двое да едина плоть будут": тут уже один глаз даже... лишний; дополнительный. "ТРЕТИЙ ГЛАЗ" у одного и того же существа, традиционно символизирующий мудрость и способность к провидению; духовное зрение (срв. у Пушкина в "Сказке о царе Салтане..." описание волшебницы царевны Лебеди: "Месяц под косой блестит, А во лбу звезда горит").


Такой же мудростью Пушкин наделяет и их дочь, Татьяну, отвергающую поклонение перед ней человека, в которого она все еще влюблена.


*      *      *


Уместно будет напомнить в этой связи еще об одном пушкинском стихотворении, основанном на том же принципе вращения, но уже не отдельных объектов в пространстве - и относительно себя самих, и относительно друг друга - но... самого пространства: как бы выворачивающегося наизнанку в ходе происходящей с ним по ходу стихотворения метаморфозы.


Это - еще один пушкинский мадригал, написанный (опять же: одновременно с выходом перевода "Илиады") в самом конце 1829 года для придворной фрейлины графини Е.Ф.Тизенгаузен, которая должна была выступать на маскарадном бале в Аничковом дворце по случаю Адрианопольского мира с Турцией в костюме... Циклопа:


Язык и ум теряя разом,


Гляжу на вас единым глазом:


Единый глаз в главе моей.


Когда б судьбы того хотели,


Когда б имел я сто очей,


То все бы сто на Вас глядели!


Дело, таким образом, происходит при дворе, том самом дворе, который "ласкает" героя войны, "важного генерала" и его супуругу Татьяну Дмитриевну, в девичестве Ларину.


И вновь нас в этом стихотворении - встречает очередное фантастическое одноглазое существо.


Единственный глаз Циклопа может смотреть только в одну сторону. Но для того, чтобы в одну и ту же сторону, на один и тот же предмет смотрело существо, сплошь покрытое "очами", - его органы зрения должны быть расположены... НА ВНУТРЕННЕЙ стороны сферы, В ЦЕНТРЕ которой находится адресат произносимого костюмированным персонажем стихотворения!


Циклопы - сказочные существа, персонажи древнегреческой мифологии; один из них, по имени Полифем, - участник одного из эпизодов другой поэмы Гомера, "Одиссеи" (которой только предстоит еще быть переведенной на русский язык, но уже не Гнедичем, а В.А.Жуковским).


Таким же персонажем греческой мифологии является СТОГЛАЗЫЙ великан Аргус: Пушкиным прямо не упомянутый, но явно подразумеваемый им в ярко выраженной мадригальной концовке стихотворения.


И почему он не упомянут - понятно: в стихотворении этом он (как это происходит с адресатом и в "гнедичевской" трилогии Пушкина!)... перестает быть самим собой; превращается в некое существо, которое, вместо того, чтобы смотреть сотней глаз во все стороны на все, его окружающее, своими органами зрения - окружает то, что подлежит созерцанию!


*      *      *


Впрочем, "мадригал" этот - столь же... амбивалентен, как и мадригал Пушкина "На перевод Илиады"; таит себе потенцию словесного выступления, опаснее любой эпиграммы.


Фрейлина, переодетая Циклопом, должна была приветствовать этими пушкинскими стихами - самого императора Николая I (Летопись жизни и творчества А.С.Пушкина в 4-х томах. Т. 3: 1829-1832 / Сост. Н.А.Тархова. М., 1999. С. 128 /1031/). Именно он (а вовсе не какая-нибудь прелестная дама!) - становится у Пушкина объектом пристального внимания вывернутого наизнанку мифологического персонажа.


Но "стоглазый Аргус" - обычная аллегория... для политического сыска. Тут у Пушкина, таким образом, скрывается и намек на полицейский надзор, под которым он официально состоял при старшем брате ныне царствующего монарха и который, фактически, продолжает окружать его и теперь.


Но одновременно, согласно буквальному смыслу текста, - это... и некий всеведущий "надзор" над непосредственным адресатом эпиграммы, императором Николаем; надзор - о котором напоминает ему своим коварным "мадригалом" Пушкин.


Здесь, в самом начале 1830 года, таким образом, уже начинают звучать, ни много ни мало... мотивы будущего стихотворения М.Ю.Лермонтова "На смерть Поэта": мотив "грозного Судии", который "все мысли и дела" победителя в нынешней русско-турецкой войне (а... в будущей?) - "знает наперед".


*      *      *


Таким же причудливым существом, слившимся воедино из двух; существом, произносящим одновременно (срв. выражение: "в один голос") одну и ту же реплику ("А каждая шепнула ей..."), - предстают у Пушкина, как мы видели, и две тетушки Татьяны - и именно в тот момент, когда она впервые повстречала своего изувеченного в сраженьях героя.


Высокий, мистический мотив - предстает здесь в сниженном, пародированном виде; пара уст - наделяется тем же свойством, что и... пара глаз: бинокулярностью зрения, стереоскопичностью видения ситуации.


Таким образом, портретной аномалией, связующей двух персонажей, появляющихся во второй и седьмой главе (то есть - второй с конца, предпоследней), - Пушкин дает сначала характеристику Лариным-старшим.


И одновременно, здесь же, в начале истории Татьяны... пророчит ее судьбу, ту самую "штуку", которую она, по собственному его утверждению (известному, впрочем, в передаче Л.Н.Толстого со слов одного из собеседников Пушкина), совершенно, якобы, неожиданно, непредсказуемо для него "удрала" с ним в конце.


"Штука" эта - присутствует в творческом сознании Пушкина уже здесь, при написании второй главы: потому что, как мы убедились, лишь обстоятельства знакомства Татьяны с ее будущим мужем - могут служить объяснением загаданной здесь автором загадке о "трех слезках".


И наоборот: лишь разгадка этой загадки и позволяет нам точнее представить себе внешний облик "важного генерала", ставшего ее мужем.


Точно так же, как мы видели, присутствовали в творческом сознании Пушкина при написании последних строф седьмой главы - и будущие стихотворения, посвященные переводу Гнедича в 1830 и 1832 году. Предвосхищения, совершающиеся в сюжетной реальности романа, - сопровождаются здесь предвосхищениями в реальной окружающей поэта литературной жизни.


Исследователи иногда удивляются, почему к теме перевода "Илиады" Пушкин вернулся в 1832 году? Именно в этом году, отдельным изданием восьмой главы было завершено печатание романа "Евгений Онегин" (первое полное издание его вышло в 1833 году)..


Отдельное же издание седьмой главы, завершающейся этим авторским предвосхищением, - появилось в марте 1830 года, сразу после выхода перевода Гнедича, одновременно с написанными на него эпиграммой и мадригалом.


*      *      *


Аналогичную перспективу истории своей героини представляет и повествователь 1852 года, но только на этот раз не анатомически, а при помощи жестикуляции персонажа, меняющегося расположения его пальцев.


А вместе с тем, характеризующий внешность этого персонажа мотив "глáзок" - напоминает о пушкинском происхождении этого приема; об еще одной глубоко затаенной загадке Пушкина, разгадка которой автору прозаического романа была по тем или иным причинам известна.


Это и есть тот мотив, который и в источнике заимствования, и у последователя - предстает в модусе... со-кра-ще-ни-я. В одном случае сокращается количество (глаз!); в другом - их... размеры.


В сделанном прогнозе, предсказании о судьбе героини (только в этом случае, в отличие от пушкинского, - не сбывшемся; сделавший его персонаж окажется - лже-пророком) реализуется в романе 1852 года мотив "пророчества", который присутствует здесь, как мы видели, и благодаря реминисценции из пушкинского же послания "К вельможе" и опосредованной, пушкинским же текстом, отсылке к Иеремии Бентаму.


А что касается отражения в суждении о героине романа 1852 года в этом разговоре судьбы пушкинской Татьяны ("...она и в столицах произвела бы эффект...") - то тема эта неоднократно повторяется в последующем повествовании.


*      *      *


Уже во второй главе тот же персонаж, Александр Иванович Вязников, представший перед нами в первой как собеседник героини и ее матери, теперь на провинциальном балу (том самом, на котором "прыгали тоненькие барышни", а из дверей "высовывались головы девчонок и девок"), - снова "глубокомысленно прищуривает свои глазки" - но на это раз не для того, чтобы толковать о Сее и Адаме Смите, а уже непосредственно для того, чтобы дать о Кате Беловой отзыв одному из заинтересовавшихся ею гостей, попытаться вновь предсказать ее судьбу:


" - Это, сударь, девушка замечательная по уму, красоте и образованию. Это драгоценнейший перл, которому недостает только богатой оправы; при этом условии, она МОГЛА БЫ ИГРАТЬ РОЛЬ И В СТОЛИЦЕ".


И автор романа 1852 года тоже... играет: продолжая свою комментирующую пушкинский роман тактику, первое проявление которой мы видели в произнесенном, устами не подозревающей о том героини, суждении о потерявшем свою новизну пушкинском словоупотреблении.


"Играет" - с этой, сделанной у него в русле общего потока обращений к роману "Евгений Онегин", реминисценцией.


*      *      *


Пушкинский мотив метаморфозы, происшедшей с героиней, - пародируется. Гораздо позднее, в десятой главе - также... второй по счету, но уже во второй части романа - аналогичную сентенцию по отношению к себе самому повторяет резко комический, попросту шутовской персонаж, провинциальный поэт, рекомендуя себя столичному "льву":


" - ...Я, ваше сиятельство, МОГ БЫ ЖИТЬ И В СТОЛИЦЕ, но предпочел себя изолировать в деревне, чтобы стать, если можно так выразиться, лицом к лицу с природой".


Есть в романе - и еще один... провинциальный поэт, тот самый сын Александра Ивановича, который "бежал из храма науки под крылышко родителей", но уже не шутовской персонаж, а поэт байронического "склада".


В него поначалу влюблена бывшая гувернантка героини, причем персонаж, в противоположность ему, тоже комический, почти шутовской. И вот, в описании их романа в третьей главе первой части - восстанавливается то шокировавшее первых читателей романа Пушкина словоупотребление, которое было "исправлено" в предыдущей, второй главе при описании провинциальных барышень и их челяди:


"...Надежда Кондратьевна, при виде Кати, ЗАПРЫГАЛА КАК ПЯТНАДЦАТИЛЕТНЯЯ ДЕВЧОНКА, отчего пришли в движение все ее пукольки, кисточки, цепочки и брелоки; она бросилась с каким-то особенным чувством к своей воспитаннице и начала обнимать и целовать ее..."


Здесь, однако, двузначное пушкинское слово - как бы анатомируется, получает одно только значение: "прыгать от радости" (точно так же, как было - на что мы уже обращали внимание - "анатомировано" в двух пушкинских стихах... и само это выражение!).


И все равно, вторая, "отрезанная" от него часть значения слова в его пушкинском словоупотреблении - в этом пассаже... тоже присутствует! Выражение "пришли в движение", применительно к таким предметам, как аксессуары женского туалета, может быть сокращено до одного слова, метафоры: "ЗАТАНЦЕВАЛИ".


*      *      *


Пушкинский мотив личностной метаморфозы - травестируется, переносится с женского персонажа - на мужской; с героини романа - на второстепенную фигуру шута-поэта.


В тех же первых главах романа происходит обратный процесс: пушкинская формула, фразеологизм - переносится с мужского персонажа на героиню; и не то чтобы с второстепенного персонажа романа "Евгений Онегин", а с персонажа - вообще закулисного, никогда, в связи со своей кончиной, так и не появившегося на сцене действия.


Это знаменитое выражение, начинающее роман: "Мой дядя самых честных правил..." В приведенной нами характеристике героини из второй главы, в разговоре на балу, есть одна фраза ("Это... девушка замечательная по уму, красоте и образованию") - которая так и просится быть видоизмененной в аналогичную форму предиката, выраженного генетивом.


Александр Иванович вполне мог бы вместо этого сказать: "Это девушка замечательного ума, красоты и образования..."


И, разумеется, намеченное исподволь автором романа, как бы обещанное им читателю (по принципу пушкинского же... обращения с рифмой в сорок второй строфе четвертой главы: "На, вот возьми ее скорей!...") - происходит и на самом деле, уже в конце той же второй главы.


И вновь происходит - в ореоле пародии, по отношению к той же гувернантке Надежде Кондратьевне.


*      *      *


По поводу слухов, циркулирующих в городе о девушке Кате, состоялся разговор между Александром Ивановичем, конечно же защищающим ее, и его супругой:


"... - Я сама этому не верю, заметила своим бархатным голосом Алена Федоровна, поправляя височки: - и не верю потому, что ее воспитывала Надежда Кондратьевна, которая мне известна за ДЕВУШКУ ОТЛИЧНЫХ ПРАВИЛ И ПРЕКРАСНЫХ МАНЕР; но, однакож, все говорят..."


И если та же Надежда Кондратьевна в конце следующей, третьей главы будет "прыгать как пятнадцатилетняя девчонка" - то это сугубо авторское, казалось бы, сфере авторской речи принадлежащее, идущее от Пушкина и воспринятое автором романа сакраментальное слово - здесь, во второй главе, адсорбируется речью его персонажа.


И не кого иного, как - распространительницы сплетен о Кате, которые при этом подробно передаются:


" - ...Помилуйте, что это такое? мать формально-таки дрожит, пикнуть не смеет перед ДЕВЧОНКОЮ - перед дочерью: да где ж это видано?..."


А "прыгает" гувернантка перед своей бывшей воспитанницей - потому, что хочет поведать ей именно о том, в чем... обвиняют Катю: о своих романтических отношениях с молодым человеком.


*      *      *


В приведенном случае, как видим, фраза, начинающая пушкинский роман, цитируется почти дословно.


А что касается выходки Надежды Кондратьевны в конце третьей главы... то почему нам так хочется слышать в ее описании - название будущего, еще не написанного романа Жюля Верна: "ПЯТНАДЦАТИЛЕТНИЙ КАПИТАН" (1878)?


Не потому ли, что название это созвучно названию уже полтора десятилетия как существующего прозаического романа Пушкина: "КАПИТАНСКАЯ дочка"?


Общее для двух этих названий слово, как якорь, соединяет бессмертное творение французского писателя-фантаста - с текстом романа 1852 года. Слова этого - нет в соответствующей фразе; в ней присутствует - только первая часть заглавия будущего произведения; но и вторая... тоже звучит в ней: "КАк пятнадцатилетняя девчонКА"!


Звучит - естественно... дважды: отражая присутствие начинающегося с этого слога воинского и морского звания и в названии романа Пушкина, и в названии романа Ж.Верна. И в то же время: слог этот - и начинает, и... заканчивает название самого пушкинского романа.


Можно заметить, далее, что название это - почти полностью, за исключением четырех букв, входит... в буквенный состав этого сравнительного оборота; переплетается в нем с будущим названием французского автора.


А роман Пушкина - присутствует в повествовании 1852 года, отбрасывает на него свою тень. Один из героев романа Пушкина, Швабрин - тоже... поэт, автор беспощадных злых стихов; и тоже, как и разросшаяся сплетня в романе 1852 года, - уличающих героиню!


Своим мрачным характером пушкинский персонаж очень напоминает поэта - возлюбленного Надежды Кондратьевны у Панаева (которому, кстати, тоже предстоит обрести себе опасного соперника и чуть ли не драться с ним на дуэли).


*      *      *


А ведь "швабра" - название, по преимуществу, МОРСКОГО инвентаря для уборки судна. Оно пришло из голландского или немецкого языка и впервые упоминается в морском уставе Петра I 1720 года (М.Фасмер. Этимологический словарь русского языка).


Судьба этого слова в предпушкинской литературе нам неизвестна, но его можно найти в вышедшей в 1831 году книге Ф.Ф.Беллинсгаузена "Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света в продолжении 1819, 20 и 21 годов, совершенные на шлюпах Востоке и Мирном под начальством Капитана Беллинсгаузена, Командира шлюпа Востока (шлюпом Мирный начальствовал Лейтенант Лазарев)":


"Верхняя палуба всегда покрывалась влажностью, и была несколько сыровата, для сего каждая артель небольшими ШВАБРАМИ вытирала сырость..." (т. 2, гл. VI, раздел "Плавание в Ледовитом Океане", запись от 3 января 1821 года).


Пушкину вполне могли быть известны эти записки, вышедшие незадолго до того, как он, в 1832-1834 годах, собирал материалы для "Истории Пугачева" и задумывал роман, законченный им в 1836 году.


Удивительно, но в жанре записок морского путешественника он ощущал себя... "как рыба в воде". Когда в 1817 году его лицейский товарищ Ф.Ф.Матюшкин отправлялся в кругосветное путешествие с капитаном В.М.Головниным, Пушкин давал ему "наставление, как вести журнал путешествия" и объяснял "настоящую форму записок" (Летопись жизни и творчества А.С.Пушкина. 1799-1826. Изд. 2-е. Л., 1991. С. 139).


Он не сразу нашел фамилии для своих героев (прототипом для Швабрина послужил дворянин по фамилии Шванвич). Не из морского ли быта пришла окончательная фамилия персонажа-изменника? Первый набросок плана будущего романа "Капитанская дочка" был сделан летом 1832 года, а фамилия Швабрина впервые появляется в пушкинских рукописях осенью 1834 года (Петрунина Н.Н.Проза Пушкина /пути эволюции/. Л., 1987. С. 246, 260).


Между этими датами - не только работа над "Историей Пугачева", которая началась весной 1833 года, - но и... создание поэмы "Медный всадник" (закончена 31 октября 1833 года; вступление к поэме опубликовано в декабре 1834 года). Не эта ли водная, морская стихия поэмы наложила свой отпечаток на поэтику задуманного романа, что и выразилось в "морской" фамилии его отрицательного персонажа?


Исследовательница обращает внимание на сходную роль невского наводнения в поэме и картины степного бурана в задуманном Пушкиным романе (Петрунина Н.Н. Ук. соч. С. 283). Некая абстрактная, нейтральная "мятель" как сюжетный элемент присутствует уже в одном из планов 1832 года, а в 1833 году, вскоре после начала работы над "Историей Пугачева", она "преображается в оренбургский буран" (там же. С. 255).


*      *      *


Почти одновременно с планом 1834 года, где мы впервые встречаем фамилию Швабрина, Пушкин (согласно принятой датировке) пишет "Замечания о бунте", из которых следует, что он считал Шванвича принадлежавшим к старинному дворянскому роду, что делало его загадочным исключением среди "выслужившихся из солдат офицеров", "множество" из которых "были в шайках Пугачева" (на самом деле это не так, современные историки выяснили, что дворянство Шванвича также было совсем недавним; см.: Петрунина Н.Н. Ук соч. С. 252, 262-263).


А ведь внутренняя форма фамилии "Швабрин", выбранной в конце концов Пушкиным, говорит о том, что его предки не могли стать дворянами раньше Петровской эпохи (и, возможно... были мо-ря-ка-ми!). Не означает ли это, что, в конце концов, взгляды Пушкина на происхождение и его прототипа, Шванвича, коренным образом изменились?


И не это ли привело, в конечном счете, к коренному изменению замысла всего произведения, где Шванвич-Швабрин из центра был вытеснен на периферию сюжета и стал безусловно отрицательным персонажем?


А ведь в "Пятнадцатилетнем капитане" - тоже присутствует... предатель: работорговец Себастьян Перейра, прикинувшийся судовым коком по имени Негоро! И, с другой стороны, он - прямая противоположность... освободителю "рабов", русских крепостных крестьян, Емельяну Пугачеву (параллель американских негров и русских крепостных - привычна для русского общественного сознания).


Противоположна - и его сюжетная роль в романе Жюля Верна сюжетной роли Пугачева в романе Пушкина. Пугачев у Пушкина - "вожатый"; знакомство с ним главного героя романа начинается с того, что тот помогает ему найти дорогу в буране.


Негоро же у Ж.Верна - совсем наоборот: пользуясь разыгравшимся на море штормом, он ухитряется настолько запутать курс корабля, что заставляет его приплыть вместо Южной Америки... в экваториальную Африку!


Сходство по противоположности так разительно, что, учитывая еще и сходство заглавий, выбор еще не написанного произведения для сопоставления с романом Пушкина - не вызывает возражений.


Быть может, романисту 1852 года было что-то известно о возможных морских аллюзиях последнего пушкинского романа (диктуемых... уже самим его заглавием)? И это знание - он отразил в тексте с помощью предвосхищающей аллюзии на роман будущего писателя-мариниста.


Это напрашивающееся, хотя и кажущееся таким эфемерным предвосхищение, вновь обращает нас к одной знаменательной стилистической черте реминисцентного плана романа 1852 года, как и встреченное нами ранее не менее эфемерное явление на его страницах автора "Капитала" (!), подкрепленное анаграммированием его имени.