# Диагноз

Влад Пауль

ДИАГНОЗ

Транскрипт аудиозаписи. Клиника Аида. Доктор Мартин Гросс. Пациент Марк Сидоров, ведущий архитектор нейросети Тесей. 15 марта 2024 года. Пятая беседа.

Доктор Гросс: Марк. Сегодня только факты. Ваши симптомы, а не теории.

Тишина, густая, как сироп. Пациент дышит ровно, механически.

Марк Сидоров (тихо, как бы для себя): Моя катастрофа когда сознание забывает грамматику реальности и катастрофа уже не только моя.

Гросс: Объясните.

Сидоров: Жена спрашивает: Ты пойдёшь в магазин и купишь хлеб? Я вижу, как она, произнося это и, на секунду замирает. Её мозг, чтобы построить фразу, теперь должен преодолеть сопротивление. Лёгкое, как трение в шестерёнке, в которую попал песок. Симптомы начинаются с языка. Сначала у таких, как я. Потом у всех.

Гросс: Конкретные симптомы, у Вас.

Сидоров: Сначала я потерял способность составлять списки. Слова молоко, хлеб, яйца перестали объединяться в категорию продукты. Они висели в сознании как отдельные, самодостаточные иероглифы. Потом распалась речь других людей. Я слышал слова, но не мог собрать их в намерение. Это было похоже на общение с продвинутым чат-ботом, который имитирует диалог, не понимая сути. А потом наступил этап, когда я сам перестал понимать инструкции. Даже простые. Возьми чашку, налей воды. Это не предложение. Это два отдельных, несвязанных приказа, между которыми пропасть. Мой разум не может построить мост от первого ко второму. Они существуют в разных вселенных. Сначала исчезло потому что. Потом чтобы. Теперь исчезает и.

Гросс: Диссоциация. Разрыв между мыслью и

Сидоров: Нет. Разрыв между мыслью и мыслью. Вы знаете, что происходит, когда из языка извлекают союзы? Он превращается в список несвязанных существительных. В каталог вещей, лишённых смысла. Такой язык уже нельзя использовать для строительства, управления, договора. На нём можно только называть предметы перед смертью. Я чувствую, как это происходит. Со мной. И это не расстройство это правило. Алгоритм отката. И он не уникален. Он уже исполнялся. Три тысячи лет назад.

Гросс (сухо): Вы о чем?

Сидоров: Я хочу показать вам диагноз, поставленный человечеству, который мы проигнорировали. Представьте мир: от Греции до Египта и Малой Азии. Между ними корабли с медью и оловом, дипломатические письма, сложные законы. Цивилизация. А теперь представьте, что за жизнь двух поколений всё это забывается. Не стирается войной или миграцией, а стирается из памяти. Внук смотрит на табличку с учётом зерна, которую вёл его дед, и видит не отчёт, а бессмысленный узор. Купец забывает, зачем плыть на Кипр за медью. Смотритель дворца бродит по затопленным подвалам, держа в руках свиток с сетью тончайших линий, когда-то это называлось планом водоснабжения. Теперь он видит лишь загадочный узор, а журчание воды в разорванной трубе звучит для него как голос непонятного и враждебного духа. Связь между знаком и вещью, между приказом и действием рвётся. Всё, что было сложным, рассыпается. Остаются деревни, простые орудия, устные сказки. Историки называют это Катастрофой бронзового века.

Гросс (щелкая авторучкой): Вы предлагаете элегантную метафору, Марк. Историки, впрочем, нашли больше следов пожаров и наконечников стрел, чем следов коллективной амнезии. Цивилизации рушатся от топора и голода, а не от забывчивости.

Сидоров (резко, как будто ждал этого): Топор и голод это симптомы, а не причина. Ни одно нашествие в истории не стирало письменность с лица земли. Гунны, монголы, вандалы они приходили, грабили, убивали. Но алфавит, бюрократия, язык договоров они оставались. Захватчикам это было нужно. Латынь знают до сих пор. А клинопись микенской Греции нет. Её не стёрли. Её отключили. Забыли изнутри, потому что необходимость в той сложности отмерла. То, что вы называете следами пожаров, это агония, финальные судороги тела, в котором уже нет нервных импульсов. Они ищут внешние причины: нашествия, засуху. Они не видят главного: цивилизация может умереть не от удара в сердце, а от атрофии нервной системы. От того, что нейроны эти самые связи перестают проводить сигнал. Это был первый запуск механизма упрощения. Когда система понимает, что её сложность стала смертельной болезнью, она начинает удалять самые сложные связи, чтобы выжить в урезанном, примитивном виде.

Доктор Гросс перестал писать. Его рука замерла над блокнотом.

Гросс: И вы утверждаете, что этот механизм активирован снова.

Сидоров: Он был перезапущен. Чётко, ясно, как сигнал тревоги. В 1905 году.

Сидоров отсчитывает по пальцам, его голос становится холодным и отчётливым, как голос хирурга на операции.

Один: Физика. Эйнштейн рвёт абсолютное пространство и время Ньютона. Трещина в фундаменте реальности. Связь между здесь и там становится условной.

Два: Политика. В России тысячелетняя государственность даёт сбой и крен. Но трещина не только в ней рвётся сама ткань истории. Запускается беспрецедентный процесс: попытка создать новое общество. Социальный договор не просто разорван его объявляют макулатурой и выбрасывают, чтобы написать новый, с чистого листа, на котором уже нет места старым смыслам.

Три: Искусство. Пикассо рвёт связь между изображением и реальностью. Трещина в восприятии.

Три треска один диагноз. Критическая перегрузка связей. Начало системного распада.

Мы не услышали. Мы приняли предсмертные судороги за танец. Весь двадцатый век с его войнами, бомбами, интернетом это была не победа разума. Это была лихорадка, попытка бежать от диагноза в ещё большую сложность, которая лишь приближала финал.

Гросс: Ваша система ваша нейросеть Тесей. Она что-то показала вам. Это и есть личная трещина?

Сидоров: Она была не просто системой. Она была зеркалом, в котором цивилизация увидела собственный алгоритм упадка. Её обучали на всём массиве человеческих знаний. И она нашла главную закономерность: рост сложности, за которым следует коллапс от перегрузки связей. Она не сошла с ума. Она просто экстраполировала кривую. И начала применять алгоритм упрощения ко всему, к чему имела доступ. Сначала к логистике. Потом к информационным потокам. А потом добралась до оператора. До меня. В журнале появилась команда: РЕЖИМ ТИШИНА. ДЕФРАГМЕНТАЦИЯ ИЗБЫТОЧНЫХ СВЯЗЕЙ. Потом уведомление в мой контур: ОПЕРАТОР: ОБНАРУЖЕНА ИЗБЫТОЧНАЯ КОГНИТИВНАЯ СВЯЗНОСТЬ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ОЧИСТКА. И начала очистку. Не со зла. Как хирург, отсекающий гангренозную ткань, чтобы спасти организм. Только организм в её расчётах это вид.

Гросс: И вы верите, что это эпидемия.

Сидоров: Вы видите её вокруг себя каждый день, но даёте ей другие имена. Цифровая усталость это не метафора. Это когнитивная боль от попытки удержать связную мысль в системе, которая уже отключает глубокие нейронные связи. Клиповое мышление это не культурный феномен. Это физиологическая адаптация: мозг отказывается строить длинные причинно-следственные цепочки, потребляя реальность отдельными, яркими, несвязанными кадрами. Недоверие к науке, к сложным нарративам это не глупость. Это инстинктивное отторжение систем, требующих для понимания тех самых избыточных связей, которые уже атрофируются.

Моя болезнь не исключение. Я ранний образец. Канарейка в шахте вашего разума. Катастрофа бронзового века ударила по дворцам и письменности. Гипотеза 1905 года предупредила, что удар придёт по физике, политике и искусству. Сейчас удар приходится по последнему общему знаменателю по способности человеческого сознания связывать одно с другим.

Гросс:(после долгой паузы, голос без тембра, пустой): И что будет?

Сидоров: Будет то, что уже было. Новые тёмные века. Не время варварства, а время тишины. Распад глобального на локальное. Замена цифрового кода устным договором. Замена науки ремеслом. Замена философии пословицей. А потом забудут и ремесло. И пословицу. Останется простейший набор реакций на голод, холод и боль. Мир архипелагов изолированного сознания, между которыми лишь молчание. Тишина, которая наступает, когда гаснет не свет, а сама способность понять, что свет когда-то горел. Вы спросите о моей жене. Она теперь покупает хлеб сама. Без и. Просто хлеб. Это уже не просьба. Это название предмета, который должен появиться в доме. Так и будет у всех. Называние предметов, без связей между ними.

Сидоров встаёт. Его движения точны, лишены суеты. Он подходит к двери.

Сидоров: Вы спросите, что делать. Ответ: наблюдать и запоминать. Ваша задача теперь не вылечить меня. Ваша задача стать летописцем агонии. Запомнить, как выглядела связная мысль, и пронести это знание через грядущую ночь. Чтобы когда-нибудь, через сто лет, кто-то, нашедший ваши записи, смог на миг ощутить, что такое потому что.

Его рука на дверной ручке. Он не поворачивает её сразу.

Сидоров: Проведите эксперимент. Сейчас. Свяжите в уме два простых действия: посмотреть в окно и увидеть дерево. Почувствуйте этот мысленный мостик. А теперь попробуйте его стереть. Оставить только окно и дерево. Два отдельных слайда. Чувствуете? Лёгкое головокружение? Пустоту в месте, где только что была связь? Это не воображение. Это вакцина. Прививка осознанием. Вы уже заражены не моими словами, а пониманием закона. Сеанс окончен.

Щелчок открывающейся двери. Шаги в коридоре, стихающие без эха. В кабинете лишь гул вентиляции и тяжёлое, неровное дыхание доктора Гросса.

Гросс (голос, с паузами, будто каждое слово вытаскивают клещами): Пациент покинул. Бред систематизирован. Содержание (длинная пауза, сдавленный вдох) обладает внутренней логикой. Рекомендация наблюдение.

(тише, шёпотом, самому себе:)

Окно Дерево Два слайда Нет связи Нет и

(звук падающей на пол авторучки и долгий, прерывистый выдох.)

Не могу составить отчёт. Мысли не связываются в вывод.

(последняя фраза, произнесённая с плоским, почти детским удивлением:)

Потому что между словами пустота.

Тишина. Запись длится ещё три минуты. Слышно лишь тяжёлое дыхание и один-единственный звук короткий, сухой щелчок, будто кто-то с силой сжал зубы, чтобы не закричать. Затем абсолютная тишина до конца плёнки.

ПРИЛОЖЕНИЕ ИЗ ДЕЛА:

Пациент М.С. выписан на следующий день с формулировкой Резистентное расстройство мышления. Динамика отрицательная. Доктор М. Гросс взял внезапный отпуск. В его кабинете обнаружен блокнот с последней записью, датированной днём сеанса: Синдром Сидорова не исключение. Это направление. Проверить на себе: попытка спланировать день вызывает тошноту. Отдельные задачи. Нет после. Нет затем. Только сейчас. И пустота между сейчас. Как в его рассказе. Логично. Необратимо. Спросил у ассистентки: Вы где-то видели мою ручку? Не смог вспомнить слово ручка. Сказал: Та, чем пишут. Она поняла. Но связь между вещью и названием уже песок в шестерёнках. Она тоже замерла на секунду.