# Гармонь

Влад Пауль

О несказанном, которое живёт между людьми.

Мужики в тот вечер собрались у Никитича. Повод был правильный, Пашка Решетников из армии вернулся. Отслужил, значит, пришёл. Сидели за столом, поминали, кто ушёл, кто не вернулся. Пашка сидел тихий, в форме, медальку нацепил - не чванится, а так, для порядка. Выпили. Закусили солёными груздями. И тогда Пашка встал, отодвинул табуретку и достал из вещмешка гармонь. Старую, поцарапанную, с потускневшими клавишами, положил на колени, провёл ладонью по мехам.

- Чья? - спросил Никитич хрипло.

- Дедова, - сказал Пашка. - Нашёл её на чердаке. Думал - выброшу. А она... она, дядь Вань, как живая.

Он растянул меха. Звук пошёл негромкий, сипловатый, но чистый. Пашка заиграл "Степь да степь кругом". Пальцы у него были неумелые, три года без гармони, всё забыл. Но он играл, старался, а мужики слушали.

Семён Быков сидел напротив - большой, краснолицый, в телогрейке. Он пил мало, больше смотрел в стол. У Семёна год назад дочка умерла. Он тогда всё, продал возил её в Москву, к бабкам водил - не помогло. Похоронил. И замолчал. На работе молчит, дома молчит, жена плачет, а он молчит.

И вот Пашка играет. А Семён поднимает голову. Смотрит на гармонь. И вдруг как закричит - дико:

- Убери! Убери её, сука!

Все замерли. Пашка оборвал музыку.

- Ты чё, Семён? - спросил Никитич.

- Она! - Семён ткнул пальцем в гармонь. Палец трясся. - Она... В тот день. В последний.

Пашка побледнел.

- Какая - "она"?

- Настя моя, - выдохнул Семён и заплакал - громко, навзрыд, как баба. - Она просила: "Пап, принеси гармонь. Сыграй, как на свадьбе играл". А я... я не принёс. Сказал - не надо сейчас, потом. А потом уже не было.

Он закрыл лицо руками. Плечи ходуном ходили. Мужики сидели не дыша.

Пашка медленно снял гармонь с колен, положил на стол перед Семёном.

- Возьми, - сказал.

- На кой она мне? - спросил Семён глухо.

- А ты сыграй, - сказал вдруг дед Егор, который до этого молчал в углу. Он редко говорил, а скажет - все слушают. - Ты сыграй, Сёма. Для неё. Она, может, слышит.

Семён поднял голову. Глаза красные, опухшие. Посмотрел на гармонь. Потрогал клавиши.

- Не смогу - сказал. - Руки не те.

- Руки те же, - сказал дед Егор. - Только сердце другое стало. А ты сделай, чтоб как раньше.

Семён взял гармонь, поставил на колени. Пальцы легли на клавиши сами. Он растянул меха, один раз, другой. И пошёл звук - полный, грудной, с выдохом.

Он заиграл "Ой, цветёт калина". Нечисто, со сбитым ритмом, со слезами, которые капали на меха. Но в этой игре было столько всего, что словами не скажешь - и любовь, и тоска такая, что хоть волком вой. Мужики отвернулись. Никитич вышел покурить. Пашка сидел, уткнувшись в стол. Семён доиграл. Положил гармонь на стол и сказал тихо:

- Спасибо, Пашка. Что... напомнил.

- О чём напомнил-то? - спросил дед Егор.

Семён глянул на него.

- А о том, - сказал, - что живым надо играть. Не мертвым. Мёртвым уже не надо. А мы, живые, всё откладываем, всё потом. А потом - гроб.

Он встал, надел шапку.

- Возьми, - сказал Пашка. - Она тебе нужнее.

- Нет, - сказал Семён. - Я себе другую куплю. Для жены. Для себя. Для... - запнулся. - Для тех, кто рядом.

Вышел. Скрипнула дверь. В избе стало тихо. Только гармонь на столе лежала - старая, поцарапанная, с мехами, ещё хранящими тепло.

- Ну вот, - сказал дед Егор. - Оттаял человек. Через боль, через слёзы, а оттаял. Это она, гармонь-то, - совесть наша. Растянешь меха, и себя увидишь. Каков есть.

Пашка осторожно взял гармонь, обнял её, как ребёнка.

- Береги, - кивнул дед Егор. - И играй. Потому что музыка, она, парень, - это когда слов уже не хватает. А у нас, у людей, их всегда не хватает. Особенно для тех, кто рядом.