# Глинкино

Влад Пауль

Он прошел войну. Возвращаясь, в сорока верстах от дома Егор Лузгин находит деревню. В ней те, кто не сгорел, не умер, а просто... остался. И они очень ждали живого человека.

Декабрь сорок пятого выдался снежным, но не слишком морозным, в самый раз для дальней дороги. Старшина Егор Лузгин возвращался домой уже третью неделю, сперва поездом до Горького, потом попутными подводами, а последние два дня пешком, срезая путь через леса. До его деревни под Ветлугой оставалось вёрст сорок.

Двадцать пять лет ему стукнуло уже на войне, в окопах под Кёнигсбергом. Там же и ранение получил, осколок зацепил левую руку, локоть плохо гнулся, и к непогоде ныл так, что хоть вой. Рука теперь была как барометр, если ломит, жди смены погоды. Вот и сегодня тянула сильно.

Лес стоял глухой, вековой. Сосны, в два обхвата, макушками в небо упёрлись, да так там и застряли. Снег лежал глубиной сантиметров десять, по щиколотку, идти было легко, только похрустывало под валенками. Дорога, по которой шёл Егор, называлась дорогой лишь условно, просёлок, помеченный редкими зарубками на соснах, да и те затянулись смолой, почернели. За день он не встретил ни души, только следы саней, уже присыпанные, да заячьи петли возле обочины, но к вечеру и те следы пропали.

Чем дальше в лес, тем гуще сумерки. Они не с неба опускались, а из-под снега лезли, из-за стволов выползали. К половине четвертого, хотя до заката оставалось еще прилично времени, стемнело так, что дороги не стало видно, высокие сосны закрывали небо наглухо, только клочья серого света сочились сквозь ветки. Когда просёлок упёрся в бурелом, он понял, что заблудился. Кругом одни деревья, чёрные, снегом облепленные, ветки к небу тянут, словно скрюченные руки. Егор огляделся, пар от дыхания оседал инеем на воротнике шинели, ресницы заиндевели. Левая рука ныла сильней прежнего, видно, к крепкому морозу. Мороз и впрямь зверел, если дальше так пойдёт, к полуночи за двадцать перевалит. Оставалось только идти наугад, туда, где лес казался пореже.

Выбрал направление и побрёл. Шёл долго, может час, может два. Время потеряло счёт. Небо, чёрное, беззвёздное, низкое. Кажется, рукой достать можно.

И вдруг лес кончился. Егор вышел на опушку, внизу, в ложбине лежала деревня. Дворов двадцать, не больше. Избы вдоль улицы стояли, крытые почерневшей дранкой, заборы покосились, крыльца провалились. Трубы торчат, и ни одна не дымит. Ни одно окно не светится. Деревня чёрная, мёртвая, будто вымерла много лет назад, и только снег припорошил крыши.

Подходить было жутко. Жутко до холодка в животе, до звона в ушах. Тишина вокруг стояла такая, что Егор слышал, как в груди сердце колотится.

У первой избы, дверь в сени висела на одной петле, внутри чернота. Егор прошёл мимо. Вторая, третья, везде окна выбиты, ставни болтаются, крыши кое-где провалились. Из сугробов, будто кресты на могилах, торчали оглобли от саней.

И ни души. Ни собаки, ни кошки. Даже ворон нет, а вороньё всегда к жилью жмётся. Будто здесь никогда ничего не жило. Снег лежит гладкий, нетронутый.

На одном амбаре доска уцелела, на ней выжжено, Глинкино. Егор напряг память, вроде слышал такое название от стариков. А может, и нет. За войну много чего из головы повылетало.

Дойдя до середины улицы, ногой наткнулась на что-то. Нагнулся, разгрёб снег рукой. Валенок. Маленький, детский валенок, подшитый войлоком. Егор взял его в руки. Валенок был почти новый, войлок ещё не стоптанный. Только вот лежал он на снегу, а снег кругом чистый, нетронутый. Откуда ему взяться, новому-то? Лежит, будто вчера потеряли.

Егор поёжился. От этого валенка повеяло такой тоской, что захотелось бросить всё и бежать. Но куда? В лес, в ночь, на мороз? Там верная смерть. Мороз крепчал с каждой минутой, воздух звенел. Надо где-то переждать до рассвета.

Выбрал он избу покрепче, с почти целой крышей и ставнями закрытыми. Толкнул калитку, поддалась, не упала. Прошёл через двор, проваливаясь в сугробы, поднялся на крыльцо.

В сенях пахло промёрзшим тряпьём и ещё чем-то, сладковатым, тяжёлым. Егор этот запах знал, так пахло после боёв, когда не успевали хоронить. Он толкнул вторую дверь и вошёл в горницу.

Здесь было почти чисто. Стол, лавки, русская печь, половину избы занимает. В красном углу, иконы, почернели совсем, без окладов, одни лики едва видны.

Егор перекрестился на иконы. Достал из вещмешка огарок свечи, зажёг, поставил на стол. Огонёк затрепетал, тени по стенам запрыгали.

Осмотрелся получше. Печь сложена ладно, из хорошего кирпича, с лежанкой. На полатях, ворох тряпья, когда-то бывшего одеялами. На полу, половики домотканые, вытертые до дыр. На столе, пустая глиняная миска, рядом ложка деревянная. На лавке, кукла тряпичная, самодельная, с глазами-угольками. Всё по-настоящему, по-деревенски. Только холодно, дыхание паром стоит.

Егор прошёл к печи, заглянул в устье. Темно, хоть глаз выколи. Сунул руку, холодом тянет. Пошарил в подпечье, нащупал бересту, щепки сухие, даже пару поленьев берёзовых. Будто кто-то заготовил да так и не растопил.

- Хорошо, - сказал Егор вслух. Голос в пустой избе прозвучал глухо.

Сгрёб бересту с щепками в кучу, сложил поленья колодцем, чиркнул спичкой. Береста занялась весело, затрещала, потянуло дымком. Егор подождал, пока разгорятся щепки, подложил ещё. Пламя побежало по бересте, лизнуло поленья, и вдруг, разом потухло. Без шипения, без треска, просто раз, и нет огня. Будто кто-то дунул.

Егор постоял, глядя на почерневшую бересту. Сырая, что ли? Потрогал - сухая, сгрёб её снова, чиркнул второй спичкой. Береста вспыхнула ярко, щепки занялись, полено затрещало... и опять всё погасло. В одно мгновение.

Егор отступил от печи. Руки тряслись. Он провёл ладонью по лицу, лоб был ледяным и мокрым. Холодный пот, верный признак страха, хоть на фронте он думал, что уже разучился бояться.

За окном чернота. Ставни закрыты, но сквозь щели тьма сочится, такая густая, что кажется, ножом режь.

Он сделал шаг к столу, и замер.

Кукла.

Та самая, тряпичная, с угольками вместо глаз. Он помнил, когда вошёл, она лежала лицом вверх, к потолку. Теперь она лежала на боку. И смотрела прямо на него.

Егор моргнул. Померещилось? Он шагнул ближе, наклонился. Кукла лежала неподвижно. Обычная кукла, старая, набитая тряпьём. Он сам её тронул, когда проходил мимо, вот и сдвинулась.

Он выпрямился, повернулся к столу, и услышал.

Шорох.

Тихий, быстрый, будто мышь пробежала по половицам. Но мышей здесь не было, он не видел ни одной норы, ни одного погрыза. Шорох повторился, уже ближе. У самой печи.

Егор резко обернулся.

Никого. Только темнота в устье печи, только тряпьё на полатях.

И тогда он понял. Он здесь не один. То, что тушило огонь, оно никуда не ушло. Оно здесь. Рядом.

Он отошёл к стене, выдернул из ножен финку. Лезвие тускло блеснуло в свете свечи. Спиной прижался к бревенчатой стене так, чтобы видеть и дверь, и печь, и окна. Замер, стараясь дышать тихо.

И в этой тишине, с улицы, из-за закрытых ставен, донёсся звук. Словно кто-то шёл по снегу. Медленно, тяжело. Шаг... ещё шаг... прямо к избе.

Егор сжал финку.

Шаги стихли у самого окна.

А потом из темноты, из-за печи, раздалось:

- Холодно...

Голос был детским, но каким-то неживым. Слишком ровным. Без всхлипа, без дрожи, от которого кровь стыла сильнее, чем от любого крика.

Егор молчал, только нож сжимал. Рукоятка стала скользкой от пота.

- Ты пришёл... Сашенька ждал... Ждал... Ждал...

- Ма-а-амка ушла... - голос вдруг стал тоньше, жальче, но ненадолго - всего на одно слово, а потом снова сорвался в шёпот-скрежет: - Тятька ушёл... Все ушли... А Сашеньку забыли... За-а-а-были...

- Пошла прочь, - сказал Егор вслух. Голос сел, прохрипел еле слышно. - Пошла, сказал...

Он хотел перекреститься, но рука с ножом не слушалась. Тогда он просто зашептал то, чему мать в детстве учила:

- Господи Иисусе... Спаси и сохрани... Пресвятая Богородица...

Тишина.

А потом из всех углов разом зашептало. Неразборчиво, быстро, перебивая друг друга. Словно десяток старух зашептали молитвы, наоборот. И в этом шёпоте Егор различал отдельные слова.

- Чужой... Не наш... Ночь долгая... Солдат, останься... Холодно... Холодно... ХОЛОДНО...

Последнее слово прозвучало уже не шёпотом, а гулом, от которого задрожали стёкла в окнах. Свеча дрогнула, пламя метнулось... и погасло.

Тьма обрушилась мгновенно - плотная, липкая, хоть глаза выколи.

- Замолчите! - крикнул Егор в темноту.

Шёпот стих. Но сразу же начался скрежет. Где-то под полом, в подполье, заскребли, зацарапали. Будто десятками ногтей по дереву. Скрежет нарастал, приближался. Уже не под полом - под лавкой, под столом, за печкой.

Егор вслепую, на ощупь, рванул к столу. Ладонь нашарила холодное тело свечного огарка, пальцы сжали коробок. Чиркнул спичкой раз, другой, зажёг.

Скрежет стих.

Он стоял посреди горницы, с ножом в одной руке, со свечой в другой, и смотрел на стены. Стены были исцарапаны. Глубокие борозды от пола до потолка, от двери до углов. А под иконами, на полу, горсть сухой земли, с пеплом смешанной. Этого не было. Точно не было. И запах... Запах тлена, сладковатый, тяжёлый, становился сильнее.

Он попятился, не сводя глаз с темных углов, пока лопатки не уперлись в бревна и сполз по стене на пол. Так и просидел он до рассвета. Не спал, не двигался. Только слушал тишину и смотрел на свечу. Свечу берёг, заслонял ладонью, когда казалось, что кто-то дышит рядом. Когда свеча догорела, сидел в темноте, и шептал молитвы, все, какие помнил с детства.

Холод забирался под шинель, щипал пальцы, леденил щёки. Егор подтянул колени к груди, спрятал лицо в воротник, но это помогало плохо. Он знал, что нельзя засыпать в таком холоде, замёрзнешь насмерть. Но и бодрствовать становилось всё труднее, тело коченело, веки слипались. Он заставлял себя шевелить пальцами в валенках, разжимать и сжимать ледяные ладони, слушать тишину и ждать рассвета.

Шёпот больше не возобновлялся. Только иногда, ближе к утру, ему слышалось, как будто кто-то тихонько скребётся под печкой.

Первый свет, робкий, серый, пробился сквозь щели в ставнях. Егор встал. Ноги не слушались, тело ломило, голова гудела. Всё было по-прежнему. Только кукла на лавке лежала лицом вверх, как тогда, когда он только вошёл. Но всё равно Егору казалось, что глаза-угольки под тряпичными веками следят за ним.

Он вышел из избы, не оглядываясь. На улице было морозно, солнце только поднималось из-за леса, снег светился розовым.

И только теперь, при свете, Егор разглядел то, чего вчера не заметил. На каждом доме, на каждой двери, на ставнях, были намалёваны кресты. Белой краской, кое-где облупившейся. А под крестами, знаки странные, непонятные.

Уходя из деревни, он глянул в разбитое окно, стоящей последней на улице, избы, и отшатнулся.

Внутри, на лавке, сидели люди. Старики, бабы, дети, все в чёрном, все неподвижные, все лицами к окну, к нему. Только вместо глаз у них была чернота.

Он перекрестился и пошёл дальше. Не побежал, пошёл. Спокойно, шагом, как учат в армии: если побежишь, то пропал. Вышел за околицу, поднялся в лес. Только тогда оглянулся.

Деревня внизу стояла тихая, заснеженная. Никто из изб не вышел, никто не смотрел вслед. Только кресты на дверях белели в утреннем свете.

Егор развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь больше.

Когда добрался домой, мать встретила слезами, отец обнял молча. Дом родной, тёплый, щами пахнет. Всё хорошо.

Но иногда, в глухую зимнюю ночь, когда ветер воет в трубе, слышится ему тот голос. Ровный, детский, с металлическим скрежетом на дне: "Холодно... Возьми Сашеньку, солдат..."