# Навский четверг

Влад Пауль

Они приходят в баню раз в году. Пар, веник, белая рубаха на гвозде. Ей велели уйти до темноты и не оглядываться. Она ушла. Оглянулась. Теперь ....

Баня стояла на отшибе, за огородом Алевтины, прижавшись к стене леса, точно старый зверь, готовящийся к прыжку. Я заметила ее еще на подъезде, низкий сруб из почерневшего, словно обугленного, дерева с крошечным оконцем под самой крышей - единственным "глазом", который, казалось, следил за мной из сумерек. И чем ближе я подходила, тем тяжелее становился воздух, не прохладный вечерний, а какой то вязкий, будто баня уже дышала мне в лицо.

- Затопи, - сказала Алевтина. - Дрова в поленнице. Воду нагрей. Веник новый положи на полок.

- А зачем? - спросила я, хотя вопрос был праздным.

Алевтина посмотрела на меня долгим взглядом. Лицо как сухая, треснувшая земля, всё в морщинах, но глаза молодые. И пустые, как выжженное поле. От нее пахло золой и сушеными травами, но я уловила и другой запах - сладковатый, приторный, как от старой могилы.

- Для дедов, - сказала она. - Нынче Навский четверг. Они придут. Ты должна уйти до темноты и не оглядываться. И ничего оттуда не бери.

- Но я же этнограф. Мне бы хотелось зафиксировать.

- Фиксируй, - согласилась Алевтина. - Только не здесь и не сегодня.

- И рубаху повесь, - добавила она, доставая из-за печи свёрток. - На гвоздь в бане.

Я взяла свёрток. Ткань была грубой, пахла льном и холодным подполом.

- Я знаю, - сказала я.

Я действительно знала. По Проппу, по полевым дневникам Костомарова, по бабкиным рассказам в командировках. Белая рубаха - для духа, веник - для тела, вода - для очищения.

Я кивнула. И, разумеется, сделала всё наоборот.

Дрова оказались необычно тяжелыми, будто напитанными влагой, хотя на дворе стояла сушь. Я с трудом разожгла их, спички гасли, береста тлела и гасла. Но когда наконец занялось пламя, жар пошёл сразу и такой плотный, что через час внутри трудно было дышать. Из углов тянуло гарью и еще чем то, тем самым сладковатым, тошнотворным, что я почувствовала от Алевтины. Только здесь он был гуще, почти осязаемым, он обволакивал горло, оседал на языке привкусом ржавчины и земли.

На полок я положила дубовый веник. Он был новый, но я заметила, что ветки связаны комлем вверх. Я перевернула веник, и мне показалось, что в углу кто то выдохнул, негромко и с присвистом. Я обернулась. Никого.

На пол у края полка поставила шайку с водой. Вода была мутной, хотя я набрала ее из колодца. На поверхности плавали мелкие соринки, неподвижные, будто приклеенные. Я сняла их ладонью. Ладонь стала липкой, и запах, тот самый, могильный, въелся в кожу.

На гвоздь повесила рубаху. Ткань была грубой, домотканой.

- Всё, - сказала я себе. - Ухожу.

Но на пороге задержалась. Диктофон лежал в кармане куртки. Маленький, черный, с красной кнопкой. Я достала его, подержала на ладони. Научная этика - это одно. А уникальный материал - совсем другое. И поставила диктофон на полку, рядом с веником. Включила запись. Вышла.

Дверь заперла на щеколду, как велела Алевтина.

Солнце уже садилось. Я шла к дому и вдруг услышала сзади шаги, чёткие и тяжёлые, как по грязи. Инстинкт сработал раньше разума. Я обернулась.

Баня на фоне багрового заката. Из щелей между бревнами сочился дым - сизый, почти черный, и стлался по земле, не поднимаясь вверх. В его клубах на мгновение мне почудились силуэты. Не лица или фигуры - только сгустки тьмы, которые шевелились, перетекали друг в друга и снова распадались. Один из них, самый большой, медленно повернулся ко мне. У него не было глаз, но я почувствовала взгляд - тяжелый, холодный.

Я повернулась и пошла. Дом не приближался. Забор оставался на том же расстоянии. Ноги наливались тяжестью, будто ступали не по земле, а по глине. Сзади, прямо за спиной, я услышала дыхание. Оно было у самого затылка, шевелило волосы. Я побежала.

Я влетела на крыльцо, толкнула дверь.

Алевтина сидела за столом, она посмотрела на меня, долго и не мигая. Потом молча поставила на стол две кружки с чаем. Чай был горьким, с привкусом пепла. Я пила и смотрела, как за окном умирает день.

Алевтина не зажгла свет.

- Не надо, - сказала она, когда я потянулась к выключателю. - Свет их привлекает.

- Кого - их?

Она не ответила. Встала, подошла к печи, взяла ведро с золой и принялась рассыпать по полу. Зола ложилась ровным слоем, и Алевтина, не торопясь, разравнивала её ладонью. Когда она закончила, то поставила ведро к печи, села на лавку и закрыла глаза.

Ни скрипа, ни вздоха, только моё сердце колотилось где-то в горле. А потом... будто кто-то уронил мокрое полотенце на пол. Глухой, тяжёлый шлепок.

Я вздрогнула, посмотрела на Алевтину. Она сидела неподвижно, с закрытыми глазами. Лицо спокойное, она ничего не слышала.

Я хотела спросить, но в этот момент услышала шаги снаружи. Медленные, шаркающие, с мокрым причмокиванием. Кто-то шёл от бани к дому. Они приближались. Я не дышала. Шаги остановились у самого крыльца.

Тишина. Очень долгая. Я смотрела на дверь, на щеколду, на Алевтину - она не шевелилась.

И тогда раздался стук.

Три удара. Пауза. Ещё три. Каждый удар отдавался в груди.

Алевтина открыла глаза, посмотрела на дверь, потом на меня.

- Ты не оставляла им ничего своего? - шёпотом спросила она.

Я вспомнила про диктофон. Маленький чёрный куб на полке, рядом с веником. Красная кнопка записи.

- Я оставила диктофон, - также шепотом ответила я. - На полке.

Алевтина перекрестилась.

- Тогда они уже здесь, - сказала она.

- Что делать?

- Сиди. Молчи. И не открывай дверь, что бы ни случилось.

Но дверь открылась сама.

Щеколда взлетела с лязгом. Дверь распахнулась в темноту - сырую, холодную, пахнущую гарью и гнилым деревом. На пороге никого не было.

Но на полу, на слое золы, стали появляться следы. Мокрые отпечатки босых ног. Больших, мужских, с широкими пятками и длинными пальцами.

Следы вели от порога прямо ко мне.

Я вскочила, отшатнулась к стене. Следы остановились в полуметре от меня. И из пустоты, из холодного воздуха перед моим лицом, раздался голос. Низкий, ровный, почти ласковый.

- Приди, - сказал он.

Я закричала.

Холод коснулся моего лица, как если бы кто-то провёл по щеке мокрой ладонью. Потом по шее. Я дернулась, ударилась затылком о стену и потеряла сознание.

Очнулась я утром. Солнце светило в окно, пели птицы. Я села. Голова гудела. Дверь была закрыта. Щеколда на месте. Пол чист - ни золы, ни следов. Я глянула в висевшее на стене зеркало и увидела на шее пять красных пятен, расположенные так, будто чья-то рука сжимала горло.

Алевтина вошла с чашкой чая. Посмотрела на мою шею, но ничего не сказала.

- Пей, - сказала она. - И уезжай.

- А диктофон? Мне нужно забрать.

Алевтина покачала головой.

- Не надо.

Я не ответила. Выпила чай, он снова был горьким и пах пеплом, оделась и пошла к бане.

Дверь была не заперта. Внутри холодно. Пахло сыростью, плесенью и тем сладковатым духом, только теперь он выветрился, стал едва различимым. Веник лежал на полу, комлем вверх. Белая рубаха - на гвозде. Шайка с водой стояла на месте.

Диктофона не было.

Я обшарила полок, заглянула под лавки. Ничего.

- Черт, - сказала я.

И тут я услышала.

Не ушами. Где то внутри - в затылке, в позвонках - зазвучал голос. Тот самый. Низкий, ровный, ласковый.

- Приди, - сказал он.

Я выбежала из бани. Бежала к дому, спотыкаясь о корни. И с каждым шагом голос становился громче.

Я ворвалась в дом и захлопнула дверь. Алевтина взглянула на меня и вздохнула.

- Он говорит с тобой? - спросила она.

Я кивнула.

- Сейчас?

Я снова кивнула. Голос не умолкал. Одно слово, снова и снова: Приди.

Алевтина встала, подошла к красному углу, достала из-за образа маленький холщовый мешочек и повесила мне на шею.

- Это земля, - сказала она. - Пусть будет с тобой.

Я уехала в полдень, по разбитой дороге, через лес, к трассе. Голос затих, когда я отъехала на километров десять. Я выдохнула. Включила радио. Там играла музыка, и я плакала от облегчения.

Вернулась в Москву поздним вечером. Зашла в прихожую, скинула рюкзак на пол, прислонилась спиной к стене. Дома. Наконец-то дома.

Нужно было выкинуть из головы эту баню, этот Навский четверг, Алевтину с её золой и шёпотом. Я заставила себя сесть на корточки, расстегнуть рюкзак и начать разбирать вещи.

Свитер. Джинсы. Блокнот с полевыми заметками. Всё было вперемешку, будто я бросала вещи в спешке, но так ведь и было.

Я запустила руку на дно, чтобы достать завалявшуюся футболку, и пальцы наткнулись на что-то твёрдое.

Я вытащила это наружу.

Сердце пропустило удар.

Диктофон.

Чёрный, маленький, с красной кнопкой. Холодный, будто пролежал в морозилке.

Я оставила его в бане. В пятистах километрах отсюда. А он лежал в моём рюкзаке.

Пальцы дрожали. Я перевернула диктофон - на корпусе не было ни царапины. Только влага, пахнущая... тем самым. Сладковатым, могильным.

Я нажала "воспроизведение".

Сначала ни звука. Потом скрип половиц. Плеск воды, шарканье босых ног, тяжелое дыхание. А потом - голоса. Много голосов. Они говорили хором, ритмично, как читают молитву. А над ними, перекрывая их, раздался яростный, хищный крик, как у голодного ястреба, бросившегося на добычу.

А затем - безмолвие.

И в этой тишине я услышала себя.

Не с диктофона. В голове. В затылке. В зубах.

Я услышала свой собственный голос, который говорил:

- Я иду.

Я подошла к зеркалу. В нем отражалась я - бледная, с красными глазами. А за моей спиной, в отражении, стояла баня. Черная, низкая, с закрытой дверью. Но дверь в отражении медленно открывалась, сама собой. Я посмотрела на свою шею, в отражении мешочка не было. Только красные следы пальцев.

За окном, в ночной тиши Святой недели, запели - низко и протяжно:

- Мы ждем.

Я открыла дверь квартиры.

На лестничной клетке никого не было. Только темнота и запах - сладковатый, тошнотворный, как от старой могилы.

Я сделала шаг.