# Святая сталь

Влад Пауль

Они теряют всё больше и больше - людей, территорий... доверия. Враги всегда играют грязно. И всегда выигрывают. Пришёл момент - выживания. "Святая сталь" - это не про святость. Это про цену, которую платят те, кто её защищает.

Глава первая. Тридентский вопрос

В Переделкино Горин когда-то уже бывал. Лет двадцать назад, ещё в другой жизни - на похоронах писателя, чьё имя он теперь вспоминал с трудом. Тогда тоже шёл дождь, и тогда тоже пахло мокрой сосной и чужой печалью. Он помнил, как стоял у могилы и думал о том, что совершенно не знал покойного, хотя числился его приятелем лет десять.

Из машины Горин вышел у деревянных ворот с облупившейся зелёной краской. За воротами - короткая дорожка, мокрый гравий, два фонаря по бокам. Дорожка вела к двухэтажному дому с верандой, послевоенной постройки. На крыльцо поднялся осторожно, левое колено в сырую погоду напоминало о себе. На верхней ступеньке остановился, слушая капель с карниза.

Внутри, в большой комнате с низким потолком и запахом старой мебели, уже сидел отец Серафим. Сидел с телефоном, который убрал слишком быстро, когда Горин вошёл. Жест не укрылся, но Горин сделал вид, что не заметил.

- Давно? - спросил Горин.

- Минут двадцать. - Серафим едва заметно пожал плечами. Ему не было сорока, сидел он прямо, без демонстрации этой прямоты.

У стены сидел ещё один мужчина. Горин его не знал.

Тёмно-синий костюм, немного тесный в плечах. Руки на коленях. Он смотрел на дальнюю стену - туда, где не было ничего, кроме светлого прямоугольника от снятой картины.

За окном в темноте шел дождь шёл. Упрямо, и без намерения заканчиваться.

Хозяин дома вошёл в двадцать два семнадцать, невысокий, чуть за шестьдесят, с усталостью не в жестах и не в голосе, а где-то около глаз. Кивнул Серафиму, Горину. Задержал взгляд на человеке у стены, чуть дольше, чем на остальных.

- Константин Юрьевич, - сказал он. Не как приветствие - как подтверждение.

Тот кивнул. Ничего больше.

Хозяин дома прошёл к столу и сел во главе. Только после этого присели за стол, остальные. Серафим - напротив. Горин - сбоку, ближе к окну. Константин Юрьевич не двинулся с места, он остался сидеть у стены, только чуть развернул стул, чтобы видеть всех.

Хозяин дома обвел всех присутствующих взглядом.

- Я попрошу, - сказал он, - чтобы мы сегодня говорили прямо, без "синодальной" витиеватости, по существу.

Никто ничего не ответил.

- Владислав Николаевич.

Горин открыл папку. Три листа. Он мог бы рассказать без них, но бумага в руках помогает - это он знал из прежней жизни.

- Украина, - сказал он. - Константинополь начал наступление не вчера. В две тысячи восемнадцатом году был выдан Томос, акт о признании независимости Православной церкви Украины. Это был первый удар, но необратимый. - Горин перевернул лист. - После этого началось давление уже государственное. К прошлому году под реальным управлением нашей патриархии оставалось около трёх тысяч приходов. Было двенадцать.

Он сделал небольшую паузу и продолжил.

- Прибалтика. - Горин перевёл взгляд на следующий лист. - В Латвии парламент в двадцать втором году проголосовал за то, чтобы церковь стала полностью независимой от Москвы. Мы пытались оспорить через суд, но проиграли. Рижская митрополия теперь существует сама по себе, медленно разворачивается в сторону Константинополя. В Эстонии ситуация другая, но не лучше, там с девяносто шестого года работают две параллельные православные структуры, наша и Константинопольская. В Молдавии, отдельная история. Бессарабская митрополия Румынского патриархата претендует на те же приходы, что и мы. Исторически Молдавия была частью нашей канонической территории, но Румыния давит, Европа смотрит сквозь пальцы. Если Молдавия вступит в Евросоюз, а она к этому идёт, румынская церковь получит все правовые преференции как структура страны-члена ЕС. Нас не запретят. Просто создадут среду, в которой мы будем медленно становиться ненужными. - Горин закрыл папку. - Это хуже запрета. Запрет делает из тебя мученика. Нерелевантность - просто стирает.

В комнате стало слышно, как Константин Юрьевич достал из нагрудного кармана маленький блокнот, что-то записав, убрал обратно. Никто ничего не спросил.

- Серафим. - негромко сказал хозяин дома.

- Был проведён закрытый социологический опрос. Достаточно широкий, чтобы цифрам можно было верить. - Серафим взял со стола карандаш, покрутил в пальцах, положил обратно. - Семьдесят два процента граждан называют себя православными. Красивая цифра. Мы её любим цитировать.

- Но, - сказал хозяин дома.

- На вопрос "как часто вы посещаете богослужения" еженедельно отвечают шесть процентов. Ещё восемь, раз в месяц или по большим праздникам. Остальные - по случаю. Крещение, отпевание, Пасха. - Серафим смотрел не на хозяина дома, а куда-то в сторону, мимо всех. - Среди молодёжи от восемнадцати до двадцати четырёх православными называют себя сорок четыре процента. Не семьдесят два - сорок четыре, и эта цифра падает каждые пять лет. Это значит, что при сохранении такой тенденции, через двадцать лет общая цифра упадёт сама по себе. Без какого-либо внешнего воздействия. Просто, потому что одно поколение стареет, а следующее...

Он не закончил. Просто замолчал.

Хозяин дома не торопил. Ждал.

- Причины, - продолжил Серафим, - Их несколько, одна из них, доверие... доверие к церкви как к институту, оно составляет всего тридцать восемь процентов. И это не потому, что люди такие безбожники, а потому что они видят одно, а слышат другое, и делают выводы. Священник на "Мерседесе" говорит о смирении. Епархия строит резиденцию за сотню миллионов, на деньги, которые жертвовали на восстановление сгоревшего прихода, это попадает в интернет с документами и со сметами. - Серафим помолчал. - Один скандал можно пережить. Десять - уже система.

- Но есть кое-что важнее скандалов, - далее излагал Серафим. - Есть такое направление в социальной психологии - теория управления тревогой смерти. Суть в том, что религия существует прежде всего как ответ на экзистенциальный страх. Страх смерти, бессмысленности, одиночества. Церковь тысячу лет давала этот ответ монопольно. Теперь монополии нет. Психотерапия. Медитация, популярная философия, политический активизм. Даже сетевой маркетинг, я понимаю, что это звучит странно, но механизм тот же: принадлежность, смысл, защита от страха одиночества. Они предлагают это гибче, быстрее, на языке, который молодёжь понимает. - Серафим перевел дыхание. - Но это ещё не самое страшное. Самое страшное - это конкретные люди.

- Какие люди? - спросил хозяин дома.

- Лидеры мнений. - Серафим помолчал. - Их можно разделить на две группы.

Первая - это популярные блогеры и подкастеры, ведущие ютуб-каналы о науке, психологии, философии. Они не против церкви, они просто предлагают другую картину мира. Рациональную, доказательную, без сверхъестественного. Молодой человек смотрит это с детства, и к двадцати годам у него уже сформировано мышление, в котором для веры нет места. Не потому, что его убедили, а потому что он вырос в другой системе координат. Это массовое явление, и оно никуда не денется.

- А вторая?

- Вторая группа - это те, кто работает целенаправленно против нас. - Серафим говорил ровно, без интонации. - Люди, уехавшие, особенно те, кто уехал после начала боевых действий. Часть из них - журналисты, блогеры, общественные деятели с аудиторией. Они работают из Европы, им там созданы условия - студии, финансирование, площадки. Их задача, не просто критиковать власть, власть критикуют все. Их задача, разрушать то, что они называют "скрепами". Православие в этом списке стоит отдельно, потому что это не просто религия - это идентичность. Убери веру, и человек начинает задавать вопросы о том, кто он вообще такой и зачем ему эта страна. У одного такого канала восемь миллионов подписчиков. Средний возраст аудитории - двадцать три года. Это не блоггинг. Это институт.

В комнате было тихо.

- Мы им как-то отвечаем? - спросил Горин.

Серафим посмотрел на него.

- Официальными опровержениями. Которые никто не читает.

Хозяин дома встал и подошёл к окну.

- Думаю диагноз понятен, - завершил Серафим. - Люди не против веры. Они против формы, против дистанции.

- Это решаемо? - спросил Горин.

- Иезуиты решили. - Серафим произнёс это просто, без интонации. - Четыреста лет назад. Именно эту задачу.

Хозяин дома вернулся к столу. Не сел - стоял, положив руки на спинку стула.

- Я хочу сказать кое-что, что мы обычно не говорим вслух. - Он помолчал. - Мы привыкли думать о нашем положении как о чём-то новом. Давление Запада, украинский вопрос, информационные атаки, как будто это явление последних лет, но это не так.

Горин знал, что сейчас последует.

- Четвёртый крестовый поход, тысяча двести четвёртый год. Крестоносцы шли освобождать Иерусалим. Вместо этого взяли и разграбили Константинополь - православную столицу. Установили Латинскую империю, и это был Рим. Флорентийская уния, тысяча четыреста тридцать девятый год. Попытка объединить православие с католицизмом под властью папы. - Он говорил ровно, как человек, который давно передумал всё это в одиночестве. - Девятнадцатый век. Протестантские миссии в Прибалтике, на Кавказе, в Средней Азии. Системная работа по вытеснению православного влияния, велась всегда.

Он наконец сел.

- Мы всё это время отвечали одинаково. Смирением и терпением. Мы считали это добродетелью. Может, это и была добродетель. Но это была проигрышная стратегия.

Никто не возразил.

- Есть такой исторический паттерн, - сказал Серафим негромко. - Когда более слабый перенимает методы более сильного, и побеждает. Японцы в эпоху Мэйдзи. За тридцать лет переняли западную индустриальную модель, военную доктрину, образовательную систему. И стали империей, с которой считался весь мир. Монголы переняли у китайцев осадную инженерию, и взяли города, которые считались неприступными.

- Вот именно, - сказал хозяин дома. Игнатий Лойола сделал то же самое, он основал в тысяча пятьсот сорок четвёртом году Общество Иисуса - "Regimini militantis Ecclesiae" - Управление воинствующей церкви. Взял инструменты Ренессанса - гуманистическое образование, риторику, книгопечатание, и обратил их против Реформации. И победил.

Он посмотрел на Серафима, тот опустил глаза.

- В тысяча пятьсот двадцать втором году Лютер стоял перед рейхстагом в Вормсе. "Auf dieser steht, ich kann nicht anders". - На том стою, иначе не могу. - Чуть помолчав. - Через двадцать пять лет половина Европы была протестантской. Рим терял то, что имел тысячу лет. Не потому, что проигрывал богословский спор, богословски Лютер был уязвим. Терял, потому что Гутенберг уже семьдесят лет как изобрел книгопечатание, а Рим этого не понял.

Хозяин дома сделал паузу - не риторическую, а ту, с которой человек решает, насколько далеко зайти.

- Нас атакуют методами, которые мы называем неприемлемыми, - сказал он. - Западные фонды, правозащитные структуры, журналисты на иностранном финансировании - это не конспирология, это аудированные отчёты. Они методично разбирают то, что мы строили столетия. Мы же отвечаем синодальными решениями, статьями в изданиях, которые читают люди, и без того согласные с нами.

Он налил воды в стакан, но пить не стал. Отодвинул стакан от себя, произнёс.

- Я думаю о структуре. Не синодальной, не епархиальной. Отдельной. Подчинённой напрямую мне и только мне. Два основных направления.

Горин кашлянул. Хозяин дома быстро взглянув на него, продолжил.

- Первое. Работа с обществом, не только у нас, но и за рубежом. Образ церкви. Доверие. Смысл. - Хозяин дома говорил медленно. - Не через проповеди, а через живых людей, которым доверяют. Алгоритмы соцсетей, которые можно использовать в нашу пользу так же, как их используют против нас. Мне нужны психологи. Специалисты по коммуникации. Люди, которые понимают, как работает внимание в цифровой среде. Убеждённые - это обязательное условие.

Хозяин сделал паузу, чтобы сказанное уложилось в головах слушавших.

- Но есть и те, с кем этот метод не работает. Те, кто уже сделал выбор против нас. Осознанно. Публично. С опорой на внешние силы. Речь о тех, кто сознательно работает на разрушение Церкви.

Он говорил без пафоса, без повышения голоса.

- Для них - второе. Сначала - информация, давление через репутацию, работа с окружением. Потом, если нужно, прямое давление.

Горин спросил, хотя знал, что лучше не спрашивать:

- И что с ними?

Хозяин дома взглянул на него. Спокойно.

- С ними - всё, что потребуется.

В комнате стало тихо.

Серафим опустил глаза. Горин не пошевелился. Ручка в пальцах Константина Юрьевича перестала двигаться, он услышал то, чего ждал.

- Это не по-христиански, - наконец очень тихо сказал Серафим. Не с осуждением, а как констатацию.

- А инквизиция была по-христиански? - ответил хозяин дома. - Шестьсот лет. Тысячи костров. И церковь не только выжила, она стала сильнее.

- Инквизиция была публичной, - сказал Горин. - Официальной. У неё были трибуналы, протоколы, приговоры.

Хозяин дома посмотрел на него.

- Именно, - сказал он. - Это давало ей силу, и это её погубило. Публичность создала врагов. Дала противнику мишень. В конечном счёте, заставила отречься. Поэтому мне и нужна структура, которой официально не существует. Её нельзя осудить. Нельзя запретить. Нельзя разоблачить. Потому что нет документов. Нет устава. Нет печати...Есть только результат.

Тишина.

Хозяин дома посмотрел на каждого по очереди.

- Что важнее, чистота средств или выживание того, ради чего эти средства применяются?

Никто не ответил. Дождь за окном усилился

- Хорошо, - сказал он. - Значит все согласны.

Горин уезжал последним. Серафим попрощался коротко, пошел пешком, сказал, что живёт неподалёку. Константин Юрьевич исчез так же, как появился - через боковую дверь. В машине Горин сидел тихо. Шофёр выруливал на шоссе. Огни Москвы впереди - ровные, холодные, бесконечные. Горин вдруг подумал о дочери. Не к месту, просто - подумал.


Глава вторая. Человек с блокнотом

Утром он проснулся в пять тридцать - как всегда, без будильника.

Заправил постель. Не наспех, а так, как заправлял каждое утро - простыня натянута, подушка по центру, плед сложен точно вчетверо и положен у изголовья. Потом умылся, повесил полотенце симметрично, левый край к левому краю держателя.

На кухне сварил кофе в джезве, сел у окна. За окном двор был пустым, мокрым, с одним фонарём, который мигал третью неделю и которого никто не чинил. Константин Юрьевич смотрел на этот фонарь и пил кофе. Джезву после мытья ставил ручкой строго влево. Всегда. Не думая, просто так было правильно.

Достал блокнот. Маленький, в твёрдой чёрной обложке, с резинкой. Таких он покупал каждый год по три штуки в одном и том же магазине на Мясницкой. Писал от руки, не из сентиментальности, а из привычки, выработанной ещё в то время, когда телефон мог быть прослушан, а экран сфотографирован, а бумага оставалась бумагой.

Раскрыл на вчерашней записи. Две строчки, сделанные во время разговора.

Образ - смысл- доверие.

Убежденные. Не сломленные.

Посмотрел на них. Перевернул страницу.

На чистом листе написал одно слово: Отбор.

И поставил под ним вопросительный знак.

Потом зачеркнул вопросительный знак. Потом зачеркнул само слово.

Встал, долил кофе, вернулся.

Проблема была не в том, как отбирать. Проблему он в целом понимал, работал с людьми двадцать лет, видел, кто ломается и на каком именно изгибе. Проблема была в другом, сказано - убеждённые, и это слово означало нечто, что нельзя проверить ни полиграфом, ни биографией, ни рекомендательным письмом. Убеждённость проверяется только одним способом - временем и давлением. А ни того ни другого сейчас не было.

Написал в блокноте: Автономность. Человек, которому не нужно одобрение. Подумав, добавил: но не одиночество. Разница принципиальная.

Фонарь во дворе мигнул и погас совсем. Константин Юрьевич допил кофе и начал одеваться. В восемь сорок пять он закрыл блокнот, убрал в левый ящик стола - туда, где он всегда лежал. Надел пальто. Застегнул все пуговицы, снизу вверх. Проверил, что ключи на месте и вышел из квартиры.

На Китай-городе вышел из метро и пошёл переулками - через Маросейку, под аркой, мимо дома с облупившимися наличниками. Храм Святых апостолов Петра и Павла стоял в глубине переулка, почти невидимый с улицы - приземистый, с колокольней, которую загораживали тополя. Константин Юрьевич знал его с той поры, когда работал в организации, занимавшейся совсем другими вопросами. Тогда этот приход интересовал его по одной причине. Сейчас - по другой.

Отец Вениамин прибирал после утренней службы - переставлял подсвечники, собирал огарки в жестяное ведро. Небольшой, лысоватый, увидев Константина Юрьевича, кивнул без удивления, как будто тот заходил каждую неделю, хотя он не был здесь больше года.

- Проходи.

Сели в маленькой комнате за алтарём. Стол, два стула, электрический чайник, полка с книгами - большинство зачитаны до состояния, когда обложки держатся из последних сил. Одна книга лежала на столе корешком вверх. Константин Юрьевич машинально закрыл её, положил ровно у края стола. Вениамин это заметил, но ничего не сказал.

Вениамин налил кипяток в кружку, подвинул вторую, Константин Юрьевич накрыл её ладонью.

- Мне нужны люди.

- Какие?

- Верующие. Не декоративно - по-настоящему. При этом с профессиональными навыками. Психологи, специалисты по коммуникации, люди с аналитическим опытом. Способные работать в условиях, когда нельзя рассказывать, чем занимаешься.

Вениамин молчал. Смотрел в кружку.

- Для чего?

- Для работы, которая сейчас нужна церкви больше, чем новые храмы.

- Это не ответ.

- Я знаю. Это пока всё, что я могу сказать.

Вениамин поднял глаза, так смотрят люди, привыкшие к исповедям и научившиеся слышать не только слова.

- Ты понимаешь, что я тебе этих людей не дам просто так?

- Понимаю.

- Я должен знать, что с ними будет.

- Ничего плохого с ними не будет. - Константин Юрьевич сказал это ровно, без нажима. - Это правда, но она ничего не доказывает. Поэтому не прошу верить на слово. Прошу одно - назови имена. Я буду смотреть сам. Если человек подходит, подойду к нему напрямую. Ты ни при чём.

- Я при чём, - сказал Вениамин. - Я всегда при чём, когда называю имена.

Константин Юрьевич кивнул. Это была правда, и возражать было нечего.

- Тогда скажи мне одно. - Вениамин поднял глаза. - Это от него?

Пауза. Короткая.

- Да.

Вениамин встал, подошёл к полке, вытащил тонкую книгу в бумажной обложке, повертел в руках, поставил обратно. Руки искали занятие, пока голова думала.

- Есть один человек, - сказал он наконец. - Психолог. Три года работала в реабилитационном центре для зависимых. До этого, кандидатская по социальной психологии. Полгода назад ушла, сейчас ищет, куда себя деть. - Он вернулся к столу, сел. - Умная. Верующая, без показухи. И есть одно качество, которое сложно описать словами.

- Какое?

- Она слышит, что человек не говорит. Не читает между строк, а именно слышит. - Вениамин посмотрел на него. - Это редкость.

- Имя?

- Ирина Дмитриевна Савина. Но я хочу, чтобы ты поговорил с ней без легенды. Если ты ей не понравишься - она уйдёт, и ты её не остановишь. Такой характер.

- Устраивает.

- И ещё один человек. Но этого я тебе называть не буду.

- Почему?

- Потому что он сам тебя найдёт. Если ты тот, за кого я тебя принимаю. - Вениамин взял кружку. - Просто не торопи.

Константин Юрьевич поднялся, застегнул пиджак.

- Спасибо.

- Не благодари. - Вениамин смотрел в кружку. - Молись, чтобы я не ошибся.

На улице было серо, влажно, пахло прелыми листьями. Константин Юрьевич шёл по переулку, заложив руки за спину - привычка, от которой когда-то жена просила его избавиться, говоря, это делает тебя похожим на следователя. Жена ушла восемь лет назад, а привычка осталась.

На Маросейке он остановился у светофора, ждал зелёного. Рядом стояла женщина с ребёнком - мальчик лет семи, в красной куртке, смотрел на лужу с тем особенным выражением, с которым дети смотрят на лужи перед тем, как в неё прыгнуть. Женщина держала его за руку. Зажегся зелёный. Они перешли. Мальчик лужу обошёл - сам, без напоминания. Константин Юрьевич перешёл следом, думая о другом, вечером того же дня он отправил короткое сообщение через посредника: Начал. Первый кандидат - завтра.

Ответ пришёл через час. Одно слово: Хорошо.

Константин Юрьевич закрыл телефон, лёг на диван. На ночном столике лежала книга - "Духовные упражнения" Игнатия Лойолы, старое издание, зачитанное. Он купил её несколько лет назад, прочитал тогда же, с карандашом, оставил пометки на полях. Теперь иногда перечитывал - не целиком, открывал, где придётся.

"Под именем духовных упражнений разумеется всякий способ испытания совести, размышления, созерцания... Ибо как прогулка, путешествие пешком и бег суть телесные упражнения, так же точно духовными упражнениями называется всякий способ подготовки и настройки души к тому, чтобы освободиться от всех беспорядочных привязанностей".

Он остановился на слове беспорядочных.

Игнатий имел в виду привязанности к вещам, к людям, к собственным желаниям - всему, что мешает двигаться туда, куда надо. Но Константин Юрьевич думал сейчас о другом. О том, что любая структура тоже обрастает беспорядочными привязанностями - к собственному выживанию, к собственным правилам.

Он закрыл книгу. За окном Москва шумела ровно и равнодушно, как будто ничего не происходит. Это было, конечно, неправдой, но иногда неправда успокаивает лучше.

Убрал книгу и достал блокнот, написал последнюю запись.

Савина. Завтра. 11:00.

Закрыл и убрал в левый ящик. Лёг спать.

В пять тридцать проснётся сам. Заправит постель. Поставит джезву ручкой влево.


Глава третья. Савина

Книга лежала на столе уже три недели, раскрытая на сорок второй страницы. Савина каждый вечер садилась рядом с ней, и не читала. Не потому, что книга была плохой. Книга была хорошей - Виктор Франкл, "Человек в поисках смысла", она перечитывала её раз в несколько лет, всегда находила что-то новое. Но сейчас страница сорок два стояла перед ней как стена, и за стену не было сил идти.

Это называлось выгорание. Она знала это слово. Произносила его пациентам - мягко, без осуждения, с правильной интонацией. Объясняла механизм, говорила, что это нормально, что это лечится, что нужно время.

Сейчас ей было тридцать девять лет, шесть месяцев как она ушла из центра, и она сидела на кухне с нечитаной книгой и думала о том, что время идёт, а лучше не становится.

Центр назывался Реабилитационный центр "Новый путь", она проработала там три года, в центре всё было правильным. Там были настоящие люди с настоящими проблемами, там каждый день что-то происходило - срывы, откаты, маленькие победы, звонки в два ночи. Там она чувствовала, что делает что-то настоящее.

Потом случился Денис, ему было тридцать два года, бывший программист, восемь лет зависимости. Он провёл в центре почти два года. Она работала с ним дольше всех - еженедельные сессии, потом дважды в неделю, потом просто звонки, когда было плохо. Он был умным, ироничным, с хорошей самоиронией, качество редкое и ценное. Он начал выходить. Медленно, с откатами, но выходить. Потом позвонила его мать. В семь утра, в воскресенье. Савина помнила этот звонок не словами - телом. Как сжалось что-то в груди и не разжалось потом несколько недель.

Она ушла не из-за Дениса. Или не только из-за него. Ушла, потому что поняла, она давно уже перестала разделять, где заканчивается работа и начинается она сама. Что она не помнит, чем занималась до центра.

Веру она никогда не обсуждала. Не то чтобы стеснялась, просто не находила слов. Она не постилась строго, не читала молитвенное правило, ходила в церковь нерегулярно. Но за три года работы с людьми в самом нижнем слое, там, где человек уже почти не человек, где от него осталась только боль и привычка - она видела что-то, чему не было медицинского названия. Момент, когда человек решает жить. Не потому, что ему объяснили зачем. Просто - решает. Она видела это двадцать, тридцать раз. И каждый раз думала, это не я. Это что-то через меня. Это и была её вера. Не доктрина, а опыт. Вениамин, с которым она говорила однажды после службы, сказал ей тогда одну фразу: "Вы слышите людей так, как будто они вам важны". Она не нашлась, что ответить.

В половине восьмого вечера позвонил незнакомый номер.

Она редко брала трубку с незнакомых номеров, слишком часто звонили бывшие пациенты или их родственники, а она уже не могла помочь и чувствовала себя виноватой за то, что не может. Но этот номер она взяла. Сама потом не знала почему.

- Ирина Дмитриевна? - голос был ровным, негромким, без интонации вниз или вверх.

- Да.

- Меня зовут Константин Юрьевич. Вас рекомендовал общий знакомый. Отец Вениамин.

- Слушаю, - сказала она.

- Я хотел бы встретиться. Если вы готовы.

- О чём разговор?

Пауза. Короткая, но она её услышала.

- О работе, которая вам была бы интересна.

- Откуда вы знаете, что мне было бы интересно?

- Не знаю, - сказал он. - Именно поэтому хочу встретиться.

Савина смотрела на книгу на столе. Страница сорок два.

- Когда?

- Завтра, если удобно. В одиннадцать. Я предложу место.

- Предлагайте.

Он назвал кафе в районе Чистых прудов. Она знала его - небольшое, тихое, из тех, где можно говорить, не поднимая голоса.

- Хорошо, - сказала она. - Буду.

- Спасибо.

Он положил трубку. Без формул вежливости, без "до завтра" - просто положил.

Савина посмотрела на телефон в руке. Потом на книгу. Потом снова на телефон.

Она умела слышать то, что люди не говорят. Этот человек не сказал ничего - и она услышала достаточно, чтобы понять, это не обычный разговор о работе. Что именно это было - она не знала. Но страница сорок два перестала быть стеной. Она закрыла книгу, убрала со стола, пошла заваривать чай. За окном Москва шумела как всегда - ровно, равнодушно, не обещая ничего определённого. Савина крестилась перед иконой в прихожей. Не торопясь.

Глава четвёртая. Кафе на Чистых прудах

Он уже был там, когда она вошла. Сидел за столиком у окна, пальто висело на спинке стула, на столе стояла нетронутая чашка кофе. Он смотрел на вход и, когда она появилась на пороге, кивнул. Не встал, просто кивнул - спокойно, даже буднично.

Савина сняла пальто, повесила на вешалку у стены и подошла к столику. Тогда он поднялся - коротко, без лишних движений.

- Ирина Дмитриевна.

- Константин Юрьевич.

Они сели. Подошёл официант, Савина заказала чай.

Кафе было маленьким и тихим. Деревянные столы, окна на бульвар, лампы с тёплым жёлтым светом. Пахло корицей и свежим кофе. За соседним столом сидела женщина с ноутбуком и в наушниках, больше никого. За окнами стоял октябрь - серый, промозглый, с голыми ветками и низким небом.

- Вы давно знаете отца Вениамина? - спросил он.

- Не очень. Несколько разговоров после службы. Однажды он попросил меня поговорить с одной прихожанкой.

- И вы поговорили?

- Поговорила.

Он кивнул, словно это подтверждало что-то, о чём он уже думал раньше. Несколько секунд они сидели молча, и это молчание не было неловким - он умел молчать, и она тоже.

- Расскажите мне о вашей работе в центре, - сказал он наконец.

- Зачем?

- Я хочу понять, как вы думаете. Не что вы думаете, а как.

Вопрос оказался неожиданным. Она задумалась.

- Хорошо, - сказала она. - С чего вы хотите начать?

- С зависимости. Что это, по-вашему.

Савина взяла чашку с чаем, подержала её в руках и поставила обратно.

- Люди привыкли думать, что зависимость - это про дозу, - сказала она. - Уберёшь вещество, и человек станет свободным. Но это не так. Зависимость - это дверь, которую человек однажды нашёл. За той дверью затихает боль, отступает одиночество, исчезает страх. И пусть за дверью пропасть, пусть вход туда стоит жизни, но боль здесь и сейчас оказалась сильнее. Он будет возвращаться к этой двери снова и снова, потому что другого способа справиться он просто не знает.

Константин Юрьевич слушал, не перебивая. Он не смотрел на неё постоянно, переводил взгляд на окно, на бульвар, на её руки. Но она понимала, он слышит каждое слово.

- И что тогда лечит? - спросил он.

- Не лечит, - ответила Савина. - Заменяет. Человеку нужно дать другую дверь. Другой способ справляться с тем, от чего он бежит. И ещё, ему нужно место, где он будет не "случаем", не "диагнозом", не проблемой на утренней планерке. А просто своим. Принадлежность. Я видела это много раз, чувство, что ты на своём месте и среди своих, сильнее любого вещества.

- Значит, - сказал он, - человека не переубеждают. Его принимают.

- Примерно так.

- И он меняется.

- Иногда. Если место настоящее.

- А если ненастоящее?

Савина посмотрела на него. Он смотрел на бульвар.

- Тогда человек это чувствует. Раньше, чем осознаёт умом. Люди очень хорошо отличают подделку от подлинности, даже если не могут объяснить словами.

Он повернулся к ней. Впервые за весь разговор смотрел прямо - не на бульвар, не на её руки, а в глаза.

- Именно поэтому я здесь, - сказал он.

Константин Юрьевич говорил минут двадцать. Он говорил о задаче - изменить отношение людей к церкви. Не через рекламные кампании и не через административное давление, а через живое присутствие.

- Что конкретно я буду делать? - спросила Савина.

- Разрабатывать программу. С чего начинать, как строить, какие методы выбирать, какие точки входа использовать. Потом - руководить внедрением.

Она смотрела в свою чашку, уже почти опустевшую.

- Вы понимаете, - сказала она медленно, - что то, о чём вы говорите, - это не информационная кампания. Это архитектура влияния. Это очень серьёзно.

- Я понимаю.

- Люди, которые делают это хорошо, - не пиарщики. Это те, кто понимает, как устроена человеческая идентичность. Как человек строит образ себя. Что он готов принять, а что отвергнет с порога.

Она подняла глаза.

- Создать место, где человеку будет по-настоящему тепло, где его не будут вербовать, а просто встретят. Где вера будет не ритуалом, а живым опытом. Тогда люди потянутся сами. Но это годы.

- А ускорить процесс возможно?

- Можно быстрее. Взять человеческое одиночество и страх, завернуть их в красивую упаковку, создать видимость общины. Это подействует, но лишь на время. А потом придёт послевкусие - то самое чувство, что тебя обманули. И тогда уже никто не вернётся.

Она помолчала.

- Я говорю это не потому, что хочу отказаться. Я говорю это, чтобы вы понимали, с чем мы имеем дело.

Константин Юрьевич долго смотрел на неё.

- Хорошо, - сказал он наконец. Не "да" и не "нет". Просто "хорошо".

- Есть один приём, - сказала Савина. - Старый, но работает лучше любых уговоров. Человек меняется не когда ему доказывают его неправоту. Он меняется, когда вдруг слышит сам себя - свои слова, свои сомнения, свою тоску по тому, кем он хотел бы быть. Возникает трещина. Между тем, как он живёт, и тем, как, по его собственному чувству, жить стоило бы. И если эту трещину не заклеивать, а аккуратно развернуть - человек сам начнёт искать выход. Без принуждения.

- Применимо к вере?

- Большинство людей, с кем я работала в центре, и вне его - не против веры как таковой. Они против лицемерия. Против громких слов, за которыми ничего не стоит. Они хотят настоящего. Значит, первый шаг - не убеждать их, что церковь хорошая. Первый шаг - создать опыт, который совпадёт с тем, чего они уже ищут.

- Конкретнее.

- Кризисы. Развод, потеря работы, смерть близкого, тяжёлая болезнь. В такие моменты человек становится открытым, потому что обстоятельства сбили броню. Не надо использовать эту боль. Надо просто быть рядом.

Она взяла из сумки карандаш - давняя привычка, всегда носила с собой, и написала на бумажной салфетке три слова, поставив между ними стрелки:

присутствие → принадлежность → смысл

- Это работает, - сказала она. - И это нельзя подделать. Фальшивое присутствие человек чувствует сразу.

Константин Юрьевич смотрел на салфетку. Он наконец взял чашку, в первый раз за весь их разговор, и отпил глоток.

- Есть второй уровень, - продолжила она. - Истории. Человек не выносит поучений. Но он обожает следить за чужой жизнью - переживать чужую боль и чужие победы как свои. Если он плакал над героем книги или фильма, он уже немного этот герой. И если герой нашёл веру или выбрал путь, который раньше казался чужим - в душе читателя что-то щёлкает. Не потому, что его убедили. А потому что он пережил это сам. Только чужими глазами.

- Значит, нужны истории?

- Нужны. Настоящие истории. Живые люди. Не прилизанные кейсы из отчётов, а живые, с сомнениями, с падениями, с неудобными вопросами. Люди доверяют несовершенным историям больше, чем идеальным. Потому что идеальные - это реклама. А несовершенные - это жизнь.

- И это не манипуляция? - спросил он.

- Это искусство, - ответила Савина. - Разница в том, во что вы верите сами. Если вы показываете человеку путь, по которому сами идёте - это свидетельство.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, но ничего не сказал.

Они вышли в половине первого. На бульваре было холодно, ветер гнал листья вдоль мокрой брусчатки.

- Вы согласны? - спросил он.

- Дайте мне два дня.

- Хорошо.

Он протянул руку. Она пожала - сухую, крепкую, без лишнего усилия.

- Два дня, - повторил он и пошёл к метро, заложив руки за спину.

Савина осталась стоять на бульваре, глядя ему вслед. Она думала о том, чего он не сказал.

Глава пятая. Уязвимость

Оперативная разработка. Объект "Ризница". Гриф "Для служебного пользования".

09.11. 08:41 - выход из адр. No1 (епархиальная резиденция). ТС личное: Toyota Camry, тёмно-серая, р/з х779кр197. Маршрут: адр.No1 - адр.No2 (приход Покрова ПБ) - объект "Рынок" (Новослободская ул.) - адр.No1. Контакты не установлены. Тел. активность: 7 исх., 3 вх. Два соединения с аб. "Ф-1" (В.Е.С., 38 л., б/з, бухгалтер). Длит. 4 мин. 12 сек. и 7 мин. 03 сек.

11.11. 19:22 - выдвижение на адр. No3 (Б.Переяславская, д.14). Время пребывания - 2 ч. 47 мин. Выход - 22:09. Состояние при выходе: спокоен. Покупка в магазине на 1-м эт.: игровой набор "Лего", стоимость ок. 7400 руб. Оплата наличными.

14.11. Установлено: адр. No3 зарегистрирован на В.Е.С. Проживает совместно с сыном М., 2020 г.р. Отец ребёнка в актовой записи не указан. Ребёнок - уч-к шк. No281, 2 кл.

17.11. Зафиксирован контакт объекта с аб. "Ж-1" (Панин К.А., 34 г., внештатный корреспондент изд. "Новая среда"). Встреча в кафе "Пироги" на Маросейке, длит. 1 ч. 14 мин. Характер контакта: предположительно передача информации. Панин разрабатывает материал о финансовых злоупотреблениях в церковных структурах. Срок публикации по данным источника - ориентировочно декабрь.

Заключение: объект представляет непосредственную угрозу информационной безопасности. Рекомендован переход ко второму этапу.

Отец Георгий почти не спал уже четвертые сутки.

Звонок поступил в среду утром.

Мужской голос, вежливый, представился сотрудником управления делами епархии. Плановый аудит. Попросил подготовить документы по подрядным работам к пятнице.

Обычный звонок. Такие бывали.

Отец Георгий сказал, что подготовит. Положил трубку. Несколько минут смотрел в окно. Что-то было не так, не в словах, а в тоне.

Вечером он позвонил протодиакону Василию - старому приятелю, который работал в епархиальном управлении.

- Слушай, у вас идёт какой-то аудит по приходам?

- Первый раз слышу. А что?

- Позвонили сегодня. Попросили документы.

- Странно. Я бы знал. - Пауза. - Перезвони им, уточни.

Он перезванивал. Номер был недоступен.

В пятницу в десять утра в дверь его кабинета постучали.

Человек, вошедший в кабинет, оказался среднего роста, в тёмном пиджаке, с лицом, которое трудно было запомнить. Он назвался Волковым и представился сотрудником управления делами. Затем сел, огляделся - спокойно, без любопытства - и принял чашку с чаем.

- Давно служите здесь?

- Пятнадцать лет.

- Прихожане вас любят?

- Надеюсь.

Волков поставил чашку. Отец Георгий молча протянул ему папку с документами, которые просили подготовить к пятнице. Волков бегло пролистал, кивнул, закрыл.

- Жаль было бы потерять такого священника, - сказал он. - Я зайду на следующей неделе, тогда и поговорим предметно.

Пожал руку - сухо, коротко - и вышел. Отец Георгий остался сидеть. За окном скрипнула ветка старого тополя.

В воскресенье вечером, отец Георгий приехал на Большую Переяславскую. Утром он служил литургию, и запах ладана остался на рясе, которую он так и не снял перед выходом. Потом спохватившись, переоделся в мирское. Лена не любила, когда он приходил в рясе, говорила, что соседи смотрят.

Максим открыл дверь сам, он уже умел дотянуться до замка.

- Смотри. - Он взял отца за руку и потащил в комнату не дав раздеться.

На полу стоял город - дома, мост, что-то похожее на вокзал. Лего которое он принёс две недели назад. Максим работал над ним, судя по всему, всё это время. Отец Георгий опустился на колени. Смотрел серьёзно.

- Это что?

- Москва, - сказал Максим. - Ну, немного Москва. Немного я сам придумал.

- Вокзал?

- Нет. - Максим присел рядом, взял деталь, поправил. - Это храм. Вот купол, видишь?

Отец Георгий посмотрел. Купол был сделан из жёлтых деталей - неровно, но узнаваемо.

- Хороший храм, - сказал он.

Максим поднял глаза.

- Папа, почему ты не живёшь с нами?

Отец Георгий ответил не сразу. Взял с пола маленькую деталь - белую, с двумя выступами, повертел в пальцах.

- Я объясню, когда ты вырастешь.

Максим принял это без возражений, как принимают вещи, которые уже спрашивали и знают, что ответа не будет. Вернулся к своему городу. Отец Георгий положил деталь обратно. Встал. Из кухни выглянула Лена - в переднике, с деревянной ложкой.

- Ещё десять минут, - сказала она.

- Хорошо.

Он прошёл на кухню, встал у окна. Он смотрел на детскую площадку. Жёлтый свет упал на качели, и он вдруг подумал, весь этот мир - игрушечный город сына, жёлтые кубики храма, Лена у плиты - держится на чём-то очень непрочном. Как будто достаточно одного звонка, чтобы рассыпалось.

- Ты сегодня весь в себе, - сказала Лена.

- Устал.

Она посмотрела на него секунду, не стала спрашивать.

Он подумал о том, как всё началось.

Жена умерла в две тысячи десятом. Он снова увидел больничную палату. Она улыбалась ему до последнего, а он делал вид, что верит. Химия не помогла. Операция не помогла. Ничего не помогло. Врачи сказали - повезло, что быстро ушла. Повезло. Он до сих пор не мог произнести это слово без того, чтобы что-то не сжималось в груди.

Он тогда ещё не был священником. Через два года его рукоположили. А еще через шесть лет после этого, он встретил Лену. Она пришла на его проповедь, из другого прихода, просто зашла. Он запомнил, её платок в мелкий цветочек, светлый, почти невесомый. Потом она пришла ещё раз. Как-то они оказались у выхода одновременно. Начался дождь - обычный осенний дождь. Они стояли под козырьком, и он не мог заставить себя уйти. Просто стоял и смотрел, как она поправляет платок. Всё знал про каноны, что церковь не разрешает вдовцу второй брак. Всё знал. Но ноги не слушались.

Максим родился в две тысячи двадцатом. Отец Георгий стоял в коридоре роддома, курил - единственный раз за последние двадцать лет. И понял, что никуда от этого не денется. От Лены, от сына, от любви, которую церковь называет грехом. Не денется.

Отец Георгий моргнул. Лена всё так же стояла у плиты. Ничего не изменилось. Только в голове прокрутилась целая жизнь.

- Я пойду, - сказал он.

Лена не ответила. Только кивнула. Он вышел в прихожую, надел пальто. У двери остановился, хотел вернуться, сказать что-то, но не стал.

Через неделю Волков пришёл снова.

Открыл папку, положил её перед отцом Георгием. Банковские выписки, копии договоров, распечатка разговоров.

Отец Георгий смотрел на бумаги. Не поднимал глаз.

- Вы хотите что-то сказать? - спросил Волков.

- Что вам нужно?

- Решить вопрос тихо. Без огласки. - ответил Волков. - Панин больше Вас не побеспокоит. Материал не выйдет.

Он достал из папки ещё один лист, бланк прошения об уходе по состоянию здоровья, и положил его перед отцом Георгием.

- Есть простое решение. Подписываете, и живёте спокойно.

- А если откажусь.

- Тогда документы попадут куда следует. - Волков сказал это без угрозы, почти мягко. - Уголовная статья. Огласка. - Он помолчал. - Большая Переяславская, дом четырнадцать.

Отец Георгий посмотрел на свои руки. Вспомнил, как Максим впервые назвал его "папой", как Лена поправляет ему воротник перед выходом. Отец Георгий посмотрел на бланк. Прочитал. Текст был коротким. Взял ручку. Остановился.

- Я пятнадцать лет служил здесь. Люди ко мне шли.

- Я знаю, - сказал Волков.

- Вы не знаете, - сказал отец Георгий. И подписал.

Волков позвонил Константину Юрьевичу из машины.

- Готово.

- Сложности?

- Нет. Подписал сам.

- Журналист?

- Предупреждён. Материал не выйдет.

Молчание.

- Хорошо.

Волков убрал телефон и завел машину.

Той же ночью отец Георгий стоял перед иконостасом. В храме пахло ладаном и остывающим воском. Лампадка горела ровно. Назвали адрес. Четыре слова. Больше ничего не имело значения.

Огонь горел ровно.

И в ту же ночь, в кабинете на Остоженке, Константин Юрьевич читал три документа.

Первый - отчёт Соболева. Двадцать три прихода. По восьми - материал готов к движению. Отец Георгий был первым из самых простых случаев.

Второй - предварительные результаты Савиной. Она написала в сопроводительной записке: Люди откликаются быстрее чем я ожидала. Они ждали.

Третий - сообщение из Киева. Первый контакт установлен. Ждём инструкций.

Константин Юрьевич закрыл папки.

Где-то в городе стоял у лампадки человек, которого он никогда не видел.


Глава шестая. Бухгалтер

Андрей Владимирович Соболев не задавал лишних вопросов. За двадцать шесть лет работы в финансово-хозяйственном управлении это качество стало его главным профессиональным активом. Не задавать лишних вопросов, значило не знать лишнего. Не знать лишнего - значило спать спокойно. До определённого момента.

Кабинет у него был небольшой, на третьем этаже, окно во двор, с видом на старую яблоню. Везде царил идеальный порядок, на столе - входящие документы слева, исходящие справа, в центре, те, над чем он работал прямо сейчас. Калькулятор на одном и том же месте, карандаши заточены одинаково, папки на полке стоят корешками наружу в алфавитном порядке. Здесь был только он и цифры. Цифры никогда не лгали. Это был его главный профессиональный принцип - и главная его проблема. Потому что цифры говорили ему вещи, которые он не просил говорить.

Приход на юге России. Смета на реставрацию - сорок миллионов. Акты выполненных работ подписаны, печати стоят. Но подрядчик зарегистрирован месяц назад, уставный капитал - десять тысяч рублей, сотрудников - один человек.

Монастырь в Сибири. Земельный участок, двенадцать гектаров, в долгосрочной аренде. Арендатор - организация с одним учредителем, адрес совпадает с адресом квартиры бывшего служищего местной епархии. Арендная плата - символическая. Рыночная стоимость в сорок раз выше.

Он видел это. Писал справки. Клал на стол руководству. Справки уходили в архив. Через некоторое время перестал писать справки. Просто видел - и молчал.

В ноябре, в обычный вторник, Соболев открыл очередную папку из стопки входящих.

Епархия в Тверской области. Плановая документация, восстановление трёх храмов. Он начал читать, привычно, по диагонали - и на третьей странице остановился.

Имя настоятеля, отец Дмитрий. Он знал это имя.

Десять лет назад, в командировке, он ездил проверять финансовую отчётность одного из тверских монастырей. Отец Дмитрий тогда служил в маленьком приходе в соседнем районе, и заехал в монастырь по каким-то делам. Они разговорились случайно, выпили чай в трапезной, говорили долго и не спешно. О чём, Соболев точно не помнил, Отец Дмитрий говорил просто, без красивых слов и Соболев тогда подумал, вот человек, который занимается своим делом. Больше они не встречались.

Соболев смотрел на документы. Схема была знакомой, подрядчики-однодневки, завышенные сметы. Имя отца Дмитрия стояло под актами приёмки работ. Два варианта. Либо отец Дмитрий знает. Участвует и берёт свою долю. Или не знает. Подписывает что дают, его используют, подставляют.

Соболев сидел и смотрел на страницу. Он не знал какой вариант хуже.

В дверь постучали.

Мужчина был в тёмно-синем костюме, немного тесном в плечах. Вошёл без приглашения. Сел на стул для посетителей, не спрашивая разрешения.

- Андрей Владимирович. Меня зовут Константин Юрьевич.

Соболев поднял голову. Закрыл папку с тверскими документами - не торопясь, аккуратно.

- Вы от кого?

- От людей, которым важно то, чем вы занимаетесь.

Соболев посмотрел на него поверх очков.

- Я занимаюсь бухгалтерией.

- Знаю. Двадцать шесть лет. Семь благодарностей, два выговора - оба за отказ участвовать в схемах, которые вы сочли сомнительными. - Константин Юрьевич говорил ровно, без паузы. - Схемы и правда оказались сомнительными. Вы были правы.

Соболев убрал руки со стола. Сложил на коленях.

- Чего вы хотите?

-Вашей помощи. Найти тех, кто нечист на руку. И тех, кто их покрывает.

- Это не моя работа. Я не следователь.

- Следователи ищут улики. Бухгалтеры читают цифры. Это разные вещи. Я видел ваши справки. Те, что ушли в архив.

Соболев снял очки. Протёр стёкла уголком рубашки. Надел обратно. Справки были внутренними документами.

- Кто вы? - спросил он.

- Человек, которому поручено навести порядок. И мне нужен специалист, который умеет читать между строк в финансовых документах.

- А потом? Когда найду - что потом?

- Потом другие люди разбираются с теми, кого вы нашли. Ваша работа заканчивается на цифрах.

Соболев смотрел на закрытую папку с тверскими документами.

- У меня семья.

- Знаю. Работа закрытая. Официально остаётесь на своей должности. Никто не будет знать.

- А если я не соглашусь?

Константин Юрьевич посмотрел на него долгим взглядом.

- Вы согласитесь.

Соболев продолжал смотреть на папку.

Три года назад он положил на стол руководству справку о приходе в Ленинградской области. Преступность схемы была очевидна. Но через три месяца настоятель этого прихода получил орден, а через полгода - повышение, а справка исчезла из реестра входящих документов. Соболев тогда не сказал ничего. Наталья Петровна спросила вечером, почему он такой молчаливый. Он ответил: "Устал". Она не стала спрашивать дальше. На следующий день он пришёл на работу как обычно - в восемь утра, разобрал входящие, проверил исходящие, заточил карандаши. Теперь, он сидел напротив человека в тесном пиджаке и чувствовал, как прошлое наваливается снова. Он подумал о Наталье Петровне. Она сейчас на кухне, наверное, варит суп. Он думал об этом минуту. Может, две. Константин Юрьевич не торопил. Сидел молча, смотрел в окно на старую яблоню без листьев.

Соболев поднял глаза.

- Когда приступать?

- Завтра. Пришлю материалы вечером. Вот пароль к присылаемым документам, запомните его.

Константин Юрьевич встал, протянул листок. Соболев запомнил цифры. Константин Юрьевич кивнул - и вышел, не прощаясь.

Соболев остался сидеть. Затем открыл папку с тверскими документами. Посмотрел на имя отца Дмитрия, взял чистый лист и начал составлять таблицу. Чуть позже позвонил жене, и сообщил что задержится. Наталья Петровна сказала хорошо, ужин оставлю.

В девять вечера пришло письмо. Без подписи, без темы. Вложение - зашифрованный архив. Соболев открыл архив, придвинул клавиатуру и начал работу.


Глава седьмая. Внешний контур

Константин Юрьевич читал досье в кабинете на Остоженке. Объект: Оксана Бойченко, тридцать семь лет. Киев. Журналист, режиссёр документальных фильмов. За последние годы - серия фильмов, показывающих церковь Москвы как многовековой инструмент "русского мира", который она на протяжении столетий занималась промывкой мозгов украинцев, уничтожая их идентичность и легитимизировала империю. Первые два фильма прошли относительно тихо - фестивальный показ, узкая аудитория. Их посмотрели специалисты, несколько публикаций, и забыли.

Третий фильм в производстве, по оперативным данным, в фильме будут использованы интервью с бывшими священнослужителями, перешедшими в ПЦУ, о якобы целенаправленной политике по разложению украинского общества. Среди них, как минимум двое, занимавших высокие посты в епархиях. Сам факт того, что их дают люди, хорошо знавшие систему изнутри, создаёт эффект доверия. Кто именно участвует в проекте - пока не известно. Список источников Бойченко остаётся закрытым. Фильм должен выйти в августе. С широким прокатом, в Украине, Польше, странах Балтии. Затем - стриминг по всей Европе. Это уже не академический интерес, это миллионы зрителей.

Константин Юрьевич отложил досье. С этим надо заканчивать.

Роман Пилипенко, двадцать девять лет, работал системным администратором в небольшой IT-компании на Подоле. Жил один, снимал квартиру на Лукьяновке, однушку с видом на трамвайные пути. В свободное время играл в компьютерные игры и читал телеграм-каналы. Отца он не помнил, мать умерла год назад, братьев и сестёр не было. Из близких, только бывший однокурсник, с которым он виделся раз в месяц.

Идеальная цель.

Всё началось с телеграм-канала - "Православний захисник", двести тысяч подписчиков. Роман наткнулся на него случайно, репост в одном из чатов. Канал писал о давлении на каноническую церковь, о захвате храмов, о священниках которых преследовали за отказ переходить в ПЦУ. Истории были конкретными, с фотографиями, с именами. Роман читал и удивлялся. Он пробовал искать такие же новости в своих лентах - ничего. В Ютубе - ролики удалены. Как будто всё это происходило в другом мире, в который ему случайно открыли дверь. Через неделю написал в комментариях. Через месяц, его заметил модератор, предложил помогать с распространением материалов. Через полтора месяца, личная переписка с куратором которого он знал как Андрей.

Андрей был компетентным, умным, всегда отвечал по делу. Он объяснял ситуацию с церковью, давал ссылки на документы, иногда просил Романа направлять информацию в закрытые телеграм-группы, чтобы она доходила через живых людей, а не через канал. Роман делал это с удовольствием, наконец что-то настоящее.

Андрей не существовал.

Это был оперативный аккаунт, один из двенадцати которые вели сотрудники структуры из Москвы, Минска и Белграда через VPN-цепочки, которые при желании можно было проследить до серверов в Нидерландах.

В январе Андрей написал Роману кое-что новое.

- Есть человек, который серьёзно вредит нашей церкви. Журналистка. Делает фильм с ложными обвинениями, называет имена наших братьев во Христе, которые ни в чём не виноваты.

- И что? - написал Роман.

- Её надо остановить. Нужно собрать на неё информацию. Ты в айтишник, ты понимаешь, как это работает.

Роман несколько опешил, но потом написал:

- Что конкретно?

- Нужно получить доступ к её почте и облачному хранилищу. Найти черновики материала, список источников. Мы опубликуем это, покажем, что её "источники" получали деньги от западных фондов, что фильм изначально задумывался с целью опорочить каноническую церковь. Это дискредитирует всё.

- Это же взлом.

- Это защита наших людей, которых она уничтожает своей ложью.

Роман колебался несколько минут, затем ответил.

- Сделаю.

Это была не первая фишинговая атака в истории, и не последняя. Фишинговое письмо, замаскированное под запрос от фестиваля документального кино. Ссылка на поддельную страницу авторизации. Когда она введёт пароль - данные уйдут на сервер.

Роман написал письмо. Аккуратно, убедительно, он это умел. Отправил.

Через двое суток пришёл ответ от Андрея: доступ получен, ты настоящий герой.

Роман был счастлив, впервые в жизни его оценили по-настоящему. Он смог защитить своих, именно своих. Он вдруг понял, у него появилось то, чего никогда не было - близкие люди, ради которых он готов на многое.

Оксана Бойченко работала в маленьком офисе на Печерске - две комнаты, три человека в команде, стены, увешанные распечатками и цветными стикерами. Она была невысокой, быстрой, с привычкой говорить чуть быстрее чем собеседник успевал слушать. Коллеги её любили и немного боялись, она часто задавала вопросы, на которые никто не хотел отвечать.

Третий фильм должен быть её лучшей работой. Она это знала. В середине января она получила письмо от фестиваля документального кино в Амстердаме - запрос на участие, нужно зарегистрировать аккаунт на их платформе. Она регистрировала десятки таких аккаунтов каждый год. Ввела пароль. Страница обновилась - и выдала ошибку.Она попробовала ещё раз. Потом забыла об этом.

В конце января один из её источников, бывший правящий архиерей в Полтаве, не вышел на связь. Через два дня его нашли в больнице. Официальная версия, упал с лестницы в собственном доме. Перелом трёх рёбер, сотрясение мозга. Он позвонил Оксане сам, из больницы, говорил тихо.

- Они знают, что я разговаривал с тобой.

- Откуда?

- Не знаю. Они назвали даты наших встреч. Темы. Оксана, я больше не буду говорить. Мне очень жаль.

Она сидела с телефоном несколько минут после того, как он положил трубку. Потом позвонила приятелю, специалисту по цифровой безопасности. Тот проверил её устройства за час.

- Твоя почта была скомпрометирована, - сказал он. - три недели назад. Ты входила на какой-то левый сайт?

Она вспомнила письмо из Амстердама.

В Москве, на Остоженке, Константин Юрьевич получил короткий отчёт.

Источники Бойченко идентифицированы. Двое из трёх ключевых - предупреждены. Один - выведен из строя. Фильм выйдет без главных доказательств. Или не выйдет вовсе.

Он прочел отчёт, одновременно размышляя над тем, что Бойченко сама по себе оставалась проблемой. Без источников фильм слабее, но она не остановится. Такие люди не останавливаются. Надо завершать.

Он позвонил. Разговор был коротким.

- "Андрей" продолжает работу с объектом?

- Да.

- Переходим к следующей фазе.

Пауза на той стороне.

- Понял.

Константин Юрьевич положил трубку.

Роман Пилипенко не знал об этом разговоре, не знал, что его уже перестали считать инструментом для сбора компромата, и начали рассматривать как инструмент для другого. Роман сидел на кухне за ноутбуком, когда звонок в дверь заставил его вздрогнуть. Он никого не ждал, подошёл к двери, посмотрел в глазок.

Незнакомец, лет сорока. Куртка туристического вида, рюкзак.

- Кто там? - спросил Роман.

- От Андрея - ответили с той стороны.

Роман помедлил секунду. Потом открыл. Незнакомец шагнул внутрь и быстро огляделся, Роман заметил это, но не придал значения.

- Алекс, - представился гость.

Говорил он по-украински без акцента, но что-то в интонации было слегка не так - Роман не мог понять, что именно. Они прошли на кухню. Алекс как будто случайно, качнул ноутбук за угол - посмотреть, что на экране, но Роман захлопнул крышку.

- Работаешь? - спросил Алекс.

- Да так, по мелочи.

- Андрей много о тебе рассказывал, - Алекс принял чашку с чаем, отхлебнул. - Говорит, ты нашёл доступ к почте. Это было непросто.

- Да ничего особенного, - Роман пожал плечами, но внутри потеплело от похвалы.

- Он вообще редко кого хвалит. А тут сказал: "Толковый парень. Не подведёт".

Роман молчал, не зная, что ответить.

- Ты чем вообще занимаешься? Работаешь где-то?

- Системный администратор.

- Хорошая профессия. Навык нужный. - Алекс сел и откинулся на спинку стула. - А в Киеве как? Одному не тоскливо?

- Привык уже. Я вообще один.

- У Андрея, кстати, тоже никого, - сказал Алекс. - Мы все тут в какой-то степени одинокие. Поэтому и держимся друг за друга. Общее дело, общая боль. Понимаешь?

Роман кивнул. Он понимал. Именно это он и чувствовал последние недели.

- Слушай, тут есть одно дело. По нашей знакомой. Ну, по той журналистке.

- Да, - опять кивнул Роман.

- Нужно убедиться, что она не под колпаком. Не работает ли с кем-то из спецслужб. Понимаешь?

- Не совсем, - признался Роман.

- Нужно просто последить пару вечеров. Посмотреть куда ходит, с кем встречается.

Роман молчал.

- Это просто прогулка, - добавил Алекс. - Пару вечеров. Никакого риска.

- А если кто-то заметит?

- Никто не заметит. Ты просто парень, который идёт по улице. Таких тысячи.

Роман посмотрел в окно.

- Мне подумать надо, - сказал он.

- Думай. - Алекс встал из-за стола. - Только недолго. Время работает не на нас.

Он достал из кармана телефон и положил на стол.

- Завтра в это время позвоню. Если согласишься - сброшу адрес и фото.

Алекс пожал руку и двинулся к выходу. Он уже взялся за дверную ручку, когда обернулся:

- И, Роман... Мы теперь в одной лодке. Ты это знаешь.

И вышел из квартиры. Роман закрыл за ним дверь, запер на замок. Вернулся на кухню. Посмотрел на телефон, который оставил Алекс.

- Просто прогулка, - тихо проговорил он.

Серия совпадений, на которые он раньше не обращал внимания, вдруг сложилась в цепочку. Анонимный прокси, просьбы пересылать материалы в закрытые чаты, жесткая тема канала - всё с самого начала было не просто "распространением информации", а чьей-то игрой. Эта мысль пришла не сразу. Сначала краем, осторожно, как дверь, которую приоткрывают и тут же захлопывают. Но она вернулась. Встала в полный рост. Зачем ему, айтишнику, следить за журналисткой? Зачем Андрею, который сидит неизвестно где, нужны такие подробности.

Роман подошёл к окну. За стеклом ходили трамваи, обычные киевские трамваи, с жёлтыми огнями. Он не знал ответов, знал только одно - он не хочет знать её маршрут.

Утром Алекс позвонил - Роман не взял трубку. Написал в мессенджер - Роман прочитал и не ответил.

Андрей написал вечером.

"Ты понимаешь, что делаешь?"

Роман смотрел на сообщение долго.

Потом написал: "Да".

Заблокировал оба аккаунта. Выключил телефон. Лёг спать, но не заснул. Под утро встал, оделся, вышел на улицу, прошёл до Лукьяновского рынка и обратно. Просто шёл, ни о чём конкретном не думал. Вернулся. Включил телефон. Он смотрел на экран несколько минут. Потом набрал "112" и стал ждать, когда ответят.

В Москву, на Остоженку, отчёт пришёл в восемь вечера.

Роман Пилипенко. Вышел из игры. Вероятно - обратился в СБУ.

Константин Юрьевич читал отчёт стоя, не садясь.

Потом позвонил.

- Пилипенко - закрыть. Аккаунты, следы, всё. Алекс пусть уходит.

- Понял.

- И объект.

- Объект?

- Пусть пока живёт... пока.

Положил трубку, вернулся к столу. Открыл следующую папку. Работы было много.


Глава восьмая. Присутствие

Савина начала с трёх человек. Они встретились впервые в съёмной квартире на Сретенке. Савина смотрела, как они заходят, кто как открывает дверь, кто куда смотрит, кто садится первым.

Илья, за плечами три года работы в службе телефона доверия, вошёл и сразу сел у окна, достал блокнот и положил перед собой. Руки спокойные, без лишних движений, она заметила это сразу. Марина, журналист, сняла пальто, повесила его аккуратно, осмотрела комнату. Денис, программист, вошёл последним, кивнув, сел. Все трое пришли по рекомендациям - Илью предложил Вениамин, Марину она нашла через знакомых в журналистском сообществе, Дениса направил Константин Юрьевич. Все трое не знали о существовании друг друга до первой общей встречи.

На первой встрече Савина положила на стол лист бумаги.

Присутствие → принадлежность → смысл.

- Это не слоган, - сказала она. - Это логика.

Коротко объяснила, что такое мотивационное интервьюирование - человек меняется не когда его убеждают, а когда разговор помогает ему услышать собственное противоречие. Вера существует как ответ на экзистенциальный страх, который никуда не делся, просто люди ищут ответ в других местах.

- Задача, - Савина обвела взглядом комнату, - чтобы человек пришёл и остался. Не потому, что ему доказали, что он должен верить. А потому что ему было хорошо.

Денис поднял руку.

- Как измеряем результат?

- Как поймём, что работает? Люди будут возвращаться и приводить других. Не по нашей просьбе, а сами.

Денис кивнул, но Савина решила пояснить.

- Есть такой эффект, называется "Эффект простого воздействия". Человек начинает симпатизировать тому, с чем часто сталкивается, даже не осознавая этого. Незнакомая мелодия после третьего прослушивания кажется приятнее. Незнакомое лицо после нескольких встреч, более располагающим. Это не убеждение. Это физиология восприятия. - Она помолчала. - Поэтому нам не нужна навязчивость. Нам нужно присутствие. Регулярное, ненавязчивое, настоящее.

- А истории? - спросила Марина.

- Истории - отдельный механизм. Когда человек читает книгу и перестаёт замечать слова, видит только картину, чувствует себя героем сюжета - это работает сильнее любых аргументов. Убеждения меняются не от доказательств, а от сопереживания. Поэтому несовершенные истории лучше. Идеальная история - это реклама. В неё не верят. Несовершенная история - это жизнь.

Первый проект назвали "Точки".

В нескольких московских приходах появились объявления: "Группа поддержки. Для тех, кто переживает трудный период.". Илья вёл группы как человек, который умеет слушать.

Первые две недели приходили по три-четыре человека. Потом - больше.

Марина готовила тексты, не о том, как "нашли веру", а о том, как нашли людей. О женщине, которая потеряла мать и пришла к храму, сама не зная зачем. Незнакомая прихожанка спросила: "Вы хотите поговорить?" - и они проговорили два часа. В тексте не было слов о Боге. Только о том, как тишина рядом с живым человеком может быть громче молитвы.

Денис распространял эти тексты точечно. Не "всем православным Москвы", а людям, у которых алгоритм фиксировал поиск слов "смерть близкого", "развод", "смысл жизни", "одиночество". Один пост в ленте, без призыва к действию. Просто история. Иногда попадали не в тех, такое случалось, алгоритм не идеален.

Антон Серёгин нашёл пост случайно, три месяца назад скоропостижно скончался отец. Они не были близки, последние время виделись по праздникам. Но когда его не стало, Антон обнаружил что не знает, что с этим делать. Горе было тупым, давящим. Пост был про женщину, которая потеряла мать и пошла в приход не потому, что верующая, а потому что не знала куда ещё идти. И там её никто не заставил молиться, она просто сидела, и рядом сидели другие люди, и ей почему-то это помогало. Антон пришел через неделю, он сам себе не мог объяснить почему. Илья встретил его у входа, они поговорили минут десять в коридоре до начала общей встречи- про отца, про работу, про то, что непонятно как жить, когда внутри что-то изменилось, а снаружи всё прежнее.

Антон вернулся на следующей неделе. И через неделю. Потом привёл жену.

Через месяц после запуска через программу прошли сорок семь человек. Тридцать восемь вернулись хотя бы раз. Девятеро привели с собой родственников или друзей, и те остались. Ещё трое крестились. Савина читала отчёты Ильи вечером, делала пометки. Цифры росли. Люди возвращались и приводили новых. Те, кто пришёл по совету, держались крепче тех, кто пришёл по объявлению. Это было важно.

В начале декабря Константин Юрьевич ответил на очередной отчёт - впервые развёрнуто.

"Хорошо. Нужны имена и контакты участников. Для дальнейшей работы".

Она прочитала. Открыла файл - имя, телефон, краткая история каждого. Начала выгружать. Остановилась.

Антон Серёгин. Сорок один год. Потеря отца. Жена Катя.

Зачем ему их контакты?

Она сидела с этим вопросом несколько минут. Потом подумала: для развития программы, обратная связь, следующий этап. Логично. Рабочий запрос. Выгрузила. Отправила. Закрыла ноутбук. Встала и подошла к окну. За окном декабрь, темно, редкий снег за стеклом. Вопрос остался. Маленький, колючий. Она отодвинула его и продолжила работать.

В конце недели Марина принесла новый текст - история Антона, с его разрешения, о том, как человек потерял отца и нашёл что-то другое. Не веру в традиционном смысле, а место, где можно быть собой.

- Хорошо? - спросила Марина.

- Очень, - сказала Савина. Это была правда. Это было настоящим.

Вопрос о контактах она почти не помнила. Почти.


Глава девятая. Архитектор

Записка лежала на столе, когда Константин Юрьевич вернулся с обеда.

Надпись на белом листе: Рекомендован отцом Вениамином. Жду внизу. Кравцов.

У окна в холле сидел мужчина лет сорока восьми. Крупный, с короткой стрижкой, в хорошем, но немного мятом пальто.

- Кравцов. Борис Андреевич.

Константин Юрьевич посмотрел на него - мельком, но цепко.

- Пройдемте.


Они прошли в кабинет Константин Юрьевича, сели напротив друг друга, в кресла, у небольшого столика в углу кабинета.

Константин Юрьевич, смотря прямо в глаза Кравцову, спросил.

- Отец Вениамин сказал, что придёте сами. Почему?

- Потому что так правильно.

- Что вы знаете о нас?

- Ничего. Вениамин сказал: "Ты им нужен. Иди".

- И вы пришли.

- У меня есть замысел, и Вениамин знает о нем. Я пришёл предложить не себя, а дело.

- Продолжайте.

Кравцов стал рассказывать.

Военный журналист. Чечня, Балканы, Ирак, Сирия.

В две тысячи шестнадцатом был в сирийской деревне только что освобождённой. Зашёл в церковь - старую, с фресками восьмисотлетней давности. Половина стены сбита, а на уцелевшей - лик. И этот лик смотрит, насквозь, до мурашек.

Он постоял минут двадцать. Просто стоял. Он смотрел на лик, а лик смотрел в него.

- И? - спросил Константин Юрьевич.

- Потом, выйдя из церкви, я понял, что что-то изменилось. Не вдруг. Просто - стало иначе. А через год я крестился...

Кравцов откинулся на спинку кресла

- Долгое время мне казалось, что этого достаточно. Сам поверил - и всё. Но через несколько лет я стал обращать внимание, на то, что люди уходят из церкви. Молодёжь не знает, зачем крестилась. Храмы пустеют. И тогда я спросил себя: что я могу сделать, чтобы это остановить?

- И что ответили себе? - спросил Константин Юрьевич.

Кравцов повернулся к нему.

- Что креститься мало. Надо влиять на тех, кто через двадцать лет будет формировать общество. Потому что вера умирает не тогда, когда люди перестают молиться. Она умирает, когда те, кто принимает решения, перестают считать себя христианами.

Константин Юрьевич слушал. Он уже слышал это в Переделкино. Но тогда это был доклад. Сейчас - исповедь.

- Иезуиты понимали одну вещь, хочешь, чтобы через двадцать - тридцать лет мир думал определённым образом - работай сейчас с теми, кто через двадцать -тридцать лет будет принимать решения. Не с народом, а с теми, кто им управляет. Триста коллегий в шестнадцатом веке. Министры, военачальники, учёные - все прошли через них. Не убеждали - формировали. Это разные вещи.

Он помолчал.

- Был у них один человек, Франциск Ксаверий. Сооснователь ордена вместе с Игнатием. За десять лет в Азии - Индия, Малайзия, Япония, он обратил в христианство, по разным оценкам, от пятидесяти до ста тысяч человек. Не огнем и мечом, а через адаптацию к местной культуре, через образование, через работу с местными элитами. Он учил их язык, носил их одежду, ел их еду. Церковь не навязывал, а предлагал. - Кравцов остановился. - В тысяча пятьсот пятьдесят втором году он умер на маленьком острове у берегов Китая. Так и не добравшись до страны, которую считал главной целью всей своей жизни. Ему было сорок шесть.

Константин Юрьевич смотрел на него.

- Почему вы рассказываете это?

- Потому что знал, сам не доживёт до результата. И всё равно делал. - Кравцов поднял глаза. - Это и есть стратегия. Не увидеть финал. Заложить корни.

- Сейчас мы как правило работаем с теми, кому уже за тридцать, - сказал Константин Юрьевич.

- Именно. С людьми, у которых уже всё сложилось. Это важно. Но это тактика. - Кравцов наклонился чуть вперёд. - Тактика выигрывает сражения. Войны выигрывает стратегия.

- Продолжайте.

Кравцов говорил теперь медленнее, как человек, который думал об этом долго.

- Первый горизонт - сейчас. Удержать. Работать с теми, кто в кризисе, кого можно вернуть. Это фронт.

Второй - пять, десять лет. Молодёжь. Не агитация - среда. Школьные программы, клубы, лагеря. Церковь как среда, не как институт с требованиями. Те, кому сейчас десять - пятнадцать, через двадцать лет будут в редакциях, министерствах, судах.

Константин Юрьевич думал о Савиной, о её "Точках". Она думает, что помогает людям в кризисе - и помогает, это правда. Кравцов говорил о том, что будет потом.

- Третий горизонт, - продолжал Кравцов, - это то, что Игнатий заложил и что увидели только через поколения. Пропаганда создаёт управляемых людей. Культура создаёт людей, которые сами хотят того, что нужно.

Константин Юрьевич встал. Подошёл к окну. Переулок. Машина у тротуара. Кот у подъезда.

- Что вам нужно?

- Люди. Ресурс. Несколько площадок - пока небольших. И понимание что это не на год.

Константин Юрьевич вернулся к столу.

- Я подумаю.

- Понимаю.

Константин Юрьевич проводил Кравцова и вернулся в кабинет.

"Да...долго, но иезуиты ждали дольше. И у них получилось".

Он взял телефон, набрал номер.

- Кравцов Борис Андреевич. Полная проверка. И передайте, нужна встреча.

В ту же ночь Савина открыла чистый документ.

Написала вверху: Фаза 2. Молодёжное направление.

Подумала. Написала несколько строчек. Остановилась.

Никто не просил её об этом. Но что-то в разговорах с Ильёй, в историях, которые писала Марина, в том, как люди приводили детей - что-то толкало вперёд.

Она закрыла документ. Не время.


Глава десятая. Дистанция

Горин прочитал новость в пятницу утром. Короткая заметка в церковном разделе. Настоятель прихода Покрова Пресвятой Богородицы на Садовой-Самотёчной почислен на покой по состоянию здоровья. Пятнадцать лет служения. Прихожане выражают благодарность. Горин вспомнил. Один из бывших коллег по министерству жил в том районе, и иногда упоминал этот приход: "Хороший священник. Живой". Именно так и говорил - живой.

За почти сорок лет дипломатической службы он научился читать официальные формулировки как патологоанатом, видеть правду за штампами. "Состояние здоровья" означало не болезнь, оно означало - разговор окончен.

Он закрыл ноутбук. Допил кофе. Поехал на работу.

Горин работал теперь в фонде межцивилизационного диалога - солидное название для организации, которая устраивала конференции и издавала сборники, которые никому не нужны. После министерства, это как уйти из оркестра играть в парке отдыха.

В его кабинете ничего не менялось годами, на столе стопка бумаг, три служебных телефона, фотография в рамке - он и дочь, лет семь назад, море. Катя смеялась, он смотрел в сторону, он никогда не умел смотреть прямо в объектив. Катя, умная, резкая - это было от матери, занималась проектами в сфере улучшения городской среды. Они виделись пару раз в месяц, разговаривали осторожно - политика, церковь, его прошлое в министерстве под негласным запретом. Им было так проще.

В последний раз, три недели назад, на встрече она была другой. Спокойнее. Какая-то внутренняя устойчивость, которой раньше не замечал.

- Нашла одну группу, при храме - сказала она между делом. - Люди классные, настоящие.

Он тогда не придал значения, Катя всегда была общительна и всегда была в поиске чего-то нового.

Сейчас почему-то вспомнил про эту её фразу.

Вечером позвонила Катя.

- Пап, ты свободен в воскресенье? Хочу познакомить с людьми из группы.

- На службу зовешь?

- Нет, просто люди собираются, даже есть не верующие. Там парень Илья ведёт. У нас с ребятами небольшое событие намечается.

- Подумаю.

- Пап... Ты как?

- Нормально.

- Точно?

- Точно.

Тихий смех в трубке.

- Ты всегда так говоришь. Ладно. Подумай.

Горин сидел с телефоном.

Илья. При храме. Для всех - не только верующих.

Наверное, Катя пришла туда после расставания несколько - тяжёлых месяцев, она никогда не говорила об этом, но он знал, как она переживает.

Он должен был быть рад, но что-то мешало.

В субботу Горин достал старый ежедневник - кожаный, с монограммой. Нашёл запись за октябрь.

"Что важнее: чистота средств или выживание того, ради чего эти средства применяются?"

Смотрел на свой почерк.

Тогда думал - риторический вопрос. Приглашение к размышлению. Теперь думал: может, это было не вопросом. Может, это было сообщением о том, что уже решено.

Закрыл ежедневник.

За окном шёл снег - крупный и пушистый.

В воскресенье всё-таки поехал.

Небольшое помещение при приходе на Арбатской. Человек двадцать, стулья в круг, бумажные стаканчики. Народ разный - молодёжь, люди за сорок, пожилая женщина в углу.

Илья оказался именно таким каким описала Катя, умел слушать, сказать или промолчать в нужный момент. Горин заметил это профессионально. Катя сидела рядом, в основном слушала других, иногда говорила - просто, без демонстративности. Здесь она была своей.

После встречи Горин подошёл к Илье.

- Спасибо. Интересный формат.

- Приходите ещё, - сказал Илья.

Вечером Горин открыл сайт прихода. В разделе "Партнёры" увидел логотип фонда.

Пробил название через базу. Зарегистрирован три месяца назад. Юридический адрес - офисный центр на Остоженке.

Остоженка.

Горин закрыл ноутбук. Долго сидел в темноте. Катя сегодня после встречи была спокойная, почти счастливая. Там, на Арбатской, ей помогли, это правда, и эту правду он не мог отрицать. Но он знал, кто за всем этим стоит. И что, когда понадобится, эти же люди - могут спросить с неё.

Расстояние между наблюдением и соучастием оказалось меньше, чем он думал тогда, в октябре, в Переделкине.


Глава одиннадцатая. Сибирское дело

Соболев работал пятую неделю без выходных и не мог остановиться. В восемь утра уже за столом в офисе и только в десять вечера - домой. Супруга перестала оставлять ужин, стала оставлять завтрак на следующий день.

Двадцать три папки превратились в сорок одну, потом шестьдесят три, затем девяносто шесть Новые материалы приходили каждые несколько дней - данные из епархий, перехваченная переписка, копии договоров. Всё это нужно было свести в единую картину.

И Соболев сводил.

Над одним делом он работал особенно тщательно.

Проверяя смету на строительство духовно-просветительского центра - сто два миллиона, подрядчик - ООО "СибСтройГрупп". Соболев запустил алгоритм выявления коррупционных схем и аффилированных лиц за последние пять в Новосибирской епархии. Его удивляло, что схемы хищений всегда были просты и прозрачны, что это глупость или безнаказанность так расслабляет. В итоге все, как всегда - цепочка из семи юридических лиц. Разные директора, разные даты регистрации. Но все директора имели прямую аффилированность с действующими или бывшими сотрудниками епархии, среди них протоиерей Виктор Самсонов, управляющий делами. Правая рука митрополита.

За пять лет через схему прошло около шестисот миллионов рублей. Написал цифру на бумаге.

В девять вечера позвонил Константину Юрьевичу.

- Есть результат по Сибири.

- Масштаб?

- Около шестисот миллионов. Шесть участников, один - управляющий делами.

Молчание.

- Это не просто управляющий.

- Я понимаю.

- В выводах уверены на сто процентов?

- Да. Проверял дважды.

- Документы мне. Сегодня.

- Константин Юрьевич. - Соболев помолчал. - Там выше есть?

- Это мой вопрос, не ваш. Ваша работа закончилась.

Соболев отправил файлы. Выключил компьютер. Сидел в тишине. За окном - тёмный двор, яблоня без листьев, жёлтый квадрат чужого окна напротив. Он думал об отце Дмитрии из Тверской области - том чьё имя внёс в таблицу в первую ночь. Соболев до сих пор не знал: участвовал тот или его использовали. Теперь тот же вопрос - только уровень другой.

Встал. Надел пальто. Вышел на улицу.

Февральский мороз - настоящий, с хрустящим снегом. Соболев шёл неспеша, дышал холодным воздухом.

Пожертвования. Сборы на свечи и требы. Государственные субсидии на реставрацию. Деньги людей, которые приходили в церковь, потому что верили. Обычно он видел в документах только цифры и схемы. Сейчас думал о людях, которые за ними стояли.

Константин Юрьевич читал файлы до двух ночи. Аккуратная работа. Каждая цифра подкреплена, каждая связь прослежена.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза.

Он думал о Романе Пилипенко, том, как тот распространял материалы, взломал почту - и всё это время был абсолютно убеждён что действует по собственной воле, из собственных убеждений. Роман не знал, что его убеждённость была спроектирована, как и у многих. Точное определение этому - "активные мероприятия". В Комитете это означало влияние на общественное мнение и политические процессы через посредников, которые не знают кто за ними стоит. Не приказ, а убеждение, человек действует искренне. Именно поэтому - убедительно. Именно поэтому - эффективно. Роман Пилипенко был идеальным субъектом активного мероприятия. Одинокий, ищущий смысл, готовый поверить в большую идею. Таких всегда было много. Во все времена.

Он открыл глаза, взял телефон.

- Мне нужна встреча. По Сибири.

За столом, в том же доме в Переделкино, сидели трое - Константин Юрьевич, Серафим, хозяин дома.

Доклад короткий. Масштаб, схема, имена. Глава епархии - не прямой участник по документам, но управляющий не мог действовать без его ведома.

Хозяин дома слушал не перебивая.

- Что предлагаете?

- Два варианта, - начал Константин Юрьевич - Первый - стандартный. Разговор с управляющим, добровольный уход, дело закрыто. Глава епархии формально остаётся, но теряет ближайшего человека и понимает, что мы знаем.

- Второй?

- Использовать. Глава епархии имеет устойчивые связи с чиновниками высшего ранга, а также с крупнейшими промышленниками страны. Если он будет знать, что у нас есть такого рода документы, он становится полностью нашим человеком.

Серафим поднял голову.

- Это значит мы его покрываем?

- Это значит мы его контролируем. Разница принципиальная.

- Для кого?

Молчание.

- Будет третий вариант, - сказал хозяин дома. - Полное расследование. Церковный суд. Публично.

- Это скандал, удар по институту, который мы восстанавливаем. - воскликнул Серафим.

- Или очищение этого института. Что из этого сильнее в долгосрочной перспективе?

Он обвел взглядом стол.

- Это не слабость. Это единственный способ сохранить доверие тех, ради кого мы всё затеяли.

Серафим хотел что-то сказать, но промолчал. Опустил глаза.

Константин Юрьевич смотрел прямо перед собой, не двигаясь. В его лице не изменилось ничего. Только рука, лежавшая на столе, чуть сжалась.

Хозяин дома поднялся.

- Готовьте мое заявление. Вопрос закрыт.


Глава двенадцатая. Берлин

Берлинский приход Воскресения Христова стоял в Шарлоттенбурге, в переулке, за которым раньше был турецкий рынок, потом рынок снесли, а церковь осталась. Церковь была небольшой, с синей луковкой купола, который выглядел здесь немного растерянно - как будто сам не ожидал оказаться именно в этом городе.

Отец Алексей Штайнер служил здесь восемнадцать лет. Он был из поволжских немцев - тех, кого депортировали в Казахстан в сорок первом, кто в девяностых вернулся на историческую родину, которой никогда не знал. Родился он в Алма-Ате, говорил по-русски и по-немецки - свободно. Иногда сам не мог вспомнить, на каком языке только что думал.

После двадцать второго года приход раскололся.

До две тысячи двадцать второго года прихожанами в основном были русские жёны немецких мужей, несколько семей из волны восьмидесятых, молодёжь, выросшая здесь и говорящая по-русски с акцентом. После двадцать второго приехала новая волна. Молодые, образованные - программисты, журналисты, дизайнеры. Они приходили в приход - кто из привычки, кто от одиночества, кто, потому что здесь говорили по-русски.

Приглашение пришло в январе, на бланке православной организации в Мюнхене. Конференция - "Православие в диаспоре: вызовы и возможности". Спикеры, программа, оплата проезда и проживания.

Отец Алексей решил поехать.

Конференция была небольшой - человек сорок, священники и миряне из общин по всей Германии, несколько человек из Австрии и Швейцарии. Хорошая гостиница, содержательные доклады, хороший кофе.

На второй день к нему подошёл незнакомый человек, лет пятидесяти, в хорошем пиджаке, с манерами, которые сразу располагали:

-Борис, консультант по развитию религиозных общин.

Они проговорили за обедом, за кофе, потом ещё полчаса в холле. Борис хорошо рассуждал - про раскол в общине, про молодёжь, про то, как работать с людьми разных взглядов. Явно понимал о чём говорит.

- У нас есть программа для таких приходов, как ваш - сказал он. - Называется "Приходской консультант". Методика, которая уже работает в нескольких епархиях в России и Сербии. Работа с людьми, со старыми конфликтами. С тем, как встречать новых прихожан, чтобы они оставались.

- И в чем ее суть? - спросил отец Алексей.

- Обучение для священника и двух-трёх мирян. Как выстраивать диалог, когда люди на грани, как не давать политике входить в приходскую жизнь, как удержать молодёжь. Материалы, супервизии, обмен опытом с другими приходами.

- Звучит как бизнес-тренинг.

Борис усмехнулся.

- Это опыт выживания. Проверено на сотне приходов.

- Кто финансирует?

- Несколько фондов. Один московский, два европейских. Отчётность открытая.

- Московский - кто?

Борис назвал. Небольшой фонд поддержки православной культуры, название было незнакомое.

- А европейские?

- Один из Германии, занимается интеграцией мигрантов. Второй - общеевропейский, поддерживает диаспоральные проекты.

Отец Алексей кивнул. Звучало убедительно.

- Мне нужно подумать, - сказал он.

- Конечно. Не торопитесь.

В Берлине он думал об этом разговоре несколько дней.

Позвонил своему другу, отцу Димитрию из Гамбурга.

- Ты слышал про этот фонд? - назвал.

- Нет. А что?

- Предложили поддержку.

- Алексей. - В голосе было что-то осторожное. - Сейчас от Москвы всякое приходит. Я бы проверил.

Он проверил. Фонд был зарегистрирован, отчётность велась, налоги платились. Всё чисто.

Он знал, если спросит у епархии, ему ответят "нет". Епархия не любит непонятных проектов. Но если не спросит - рискует сам.

Он мог отказаться. Сказать Борису "нет" - и забыть. Но приход разрывался. Он подумал о Наташе из Петербурга - тридцать лет, программист, уехала в марте двадцать второго. Ходила каждое воскресенье несколько месяцев, потом кто-то из старых прихожан сказал своё мнение - не злобно, просто так. Она больше не пришла. Он думал о семье Кривцовых - три поколения в Германии, дед ещё в девяностых приехал. Для них этот приход был домом тридцать лет. Если приход развалится, никому не будет дела до того, спросил он разрешения или нет.

Он достал визитку Бориса. Набрал номер.

- Я согласен.

Программу запустили через месяц. Назвали "Разговор", раз в неделю по субботам. Люди садились в круг и говорили о том, что их волнует. О жизни между двух культур, о потере дома, об идентичности. Политику отец Алексей не запрещал, но если разговор уходил в острое, мягко возвращал:

- Мы говорим не о том, что думают правительства, мы говорим, что чувствуете мы.

Методику внедряла женщина из Москвы, которую прислал фонд. Невысокая, с внимательными глазами, говорила тихо, но слушала - так, что каждый чувствовал себя важным. Провела два семинара. На первом помощники отца Алексея откровенно скучали. На втором начали задавать вопросы.

- А если человек начнёт говорить, что Россия во всём виновата? - спросил диакон.

- Вы не обязаны соглашаться, - ответила женщина. - Вы обязаны не перебивать.

Диакон замолчал. Потом кивнул.

Отец Алексей слушал и думал: с этим он и сам мог бы справиться. Но методика дисциплинировала. Давала язык, которого раньше не было.

Наташа из Петербурга пришла на третье занятие. Сидела тихо, почти не говорила. Через месяц она вернулась к воскресным службам... и привела подругу.

Отец Алексей писал Борису раз в месяц - как и что работает.

Одна мысль возвращалась иногда. Тот первый разговор в Мюнхене - слишком гладко прошёл. Борис слишком точно понял, что нужно. Как будто знал заранее.


Глава тринадцатая. Союзники

Кравцов позвонил в марте.

- Ирина Дмитриевна? Это Кравцов Борис Андреевич, беспокоит. Константин Юрьевич сказал, что нам есть о чём поговорить.

Они договорились встретиться в кафе на Сретенке, в двух кварталах от её офиса.

Первые двадцать минут они говорили осторожно, как люди, которые слышали друг о друге от третьего лица и теперь проверяют, совпадают ли их версии. Потом что-то щёлкнуло, он сказал что-то про нарративный транспорт, она уточнила, он развернул мысль точно так как она бы развернула, и разговор пошёл иначе.

- Вы читали Грина? - спросила она.

- И Зайонца. И Чалдини. - Он чуть улыбнулся, впервые за встречу. - У меня пятнадцать лет горячих точек. Там очень быстро понимаешь, как работает убеждение.

- Вы знаете про "Точки"?

- Константин Юрьевич показывал отчёты. - Кравцов взял кофе. - Отличная работа.

Она ответила не сразу. Что-то в этой фразе, "показывал отчёты", её задело.

- Что вы хотите обсудить? - спросила она.

- Фазу два, - сказал он просто.

- Откуда вы знаете про фазу два?

- Не знаю. Догадываюсь. - Он смотрел на неё прямо. - Потому что хороший специалист в вашей области неизбежно думает об этом. Кризисная поддержка - это первый шаг. Для молодёжи он тоже важен. Но их точки входа - другие.

Они проговорили ещё час. Он знал то, что знала она, но видел это шире. Формировать людей пока они ещё формируются. Это было то, о чём она думала, но не говорила вслух.

- Почему вы пришли именно ко мне? - спросила она наконец.

- Потому что то, что вы делаете - настоящее. Люди чувствуют разницу между настоящим и сделанным под настоящее. - Он отставил чашку. - Фаза два будет работать только если её строить так же, как вы строили первую. Изнутри. Честно. Без принуждения.

Савина смотрела на него. Человек, который думал, как она, говорил как она, видел то, что она видела - союзник. Она не заметила, или заметила и убрала, что он ни разу не спросил её о том, как программа влияет на людей. Его интересовали только цифры. Он говорил только о том, о чём она хотела говорить. Это и был нарративный транспорт. Только направленный на неё.

Вечером Кравцов позвонил Константину Юрьевичу.

- Она готова к фазе два.

- Сама понимает?

- Сама хочет. Это лучше.

- Согласен.


Глава четырнадцатая. Лукьяновка

Репортаж вышел в середине марта - небольшой, в украинском онлайн-издании. В разделе криминальной хроники Киева. Тело мужчины обнаружено в подъезде жилого дома на Лукьяновке. Предварительно - смерть от переохлаждения. Личность установлена: Пилипенко Роман Сергеевич, тысяча девятьсот девяносто восьмого года рождения.

Оксана Бойченко прочитала это сообщение случайно - репост в общем чате. Имя показалось знакомым. Она перечитала, но так и не вспомнила.

В Москве, Константин Юрьевич прочитал короткий отчёт.

Роман Пилипенко. Явка с повинной. Сотрудничал со СБУ. Устранен.

Он закрыл файл. Открыл следующий - там была Германия, берлинский приход, хорошие новости от Кравцова.

Квартира на Лукьяновке простояла закрытой пару недель. Потом приехала двоюродная тётка, единственная родственница, которую нашли. Забрала документы, кое-какие вещи, сдала ключи в полицию.

На кухонном столе осталась кружка. Чай давно остыл. Никто ничего не заметил.

Глава пятнадцатая. Голос

Горин не спал, как только закрывал глаза начинало крутиться одно и то же. Ежедневник с записью за октябрь, фонд на Остоженке, Катя на стуле в круге незнакомых людей, заметка о священнике на Садовой-Самотёчной.

В три ночи он встал. Прошёл на кухню. Налил воды.

Он много лет работал с информацией, умел складывать разрозненные куски в цельную картину, и сейчас картина была полной.

Утром он позвонил человеку, которому не звонил три года.

Кириллов, бывший коллега по министерству, ныне тот был уже на пенсии. Горин доверял ему безмерно и это доверие было взаимным.

- Владислав, - сказал Кириллов после второго гудка. - Давно.

- Давно. Встретимся?

Пауза - секунда, не больше.

- Сегодня вечером. Знаешь где.

"Где" было маленьким армянским рестораном на Маросейке. Они заказали, не торопясь. Поговорили о детях, о погоде, об одном общем знакомом, который уехал в Лиссабон.

Потом Кириллов отложил вилку.

- Говори.

Горин говорил коротко, без лишнего. Переделкино, структура, Остоженка, приход на Садовой, Катя, берлинский фонд. Всё что знал, всё что видел, всё что сложилось в цельную картину за эти месяцы.

Кириллов слушал не перебивая. Иногда брал хлеб, иногда смотрел в сторону, но Горин знал, что он слышит каждое слово.

- И? - спросил Кириллов, когда Горин замолчал.

- И я не знаю, что с этим делать.

- Это не вопрос. - Кириллов снова взял вилку. - Ты уже знаешь, что делать. Иначе не позвонил бы.

Горин смотрел на стол.

- Это опасно.

- Да.

- Катя может пострадать, - сказал Горин.

- Может, - ответил Кириллов. - Вопрос не в том, может или нет. Вопрос в том, готов ли ты к этому риску.

Они помолчали. За соседним столиком шумная компания праздновала чей-то день рождения - смех, тосты, дребезжание бокалов.

- Тебе нужен человек, - сказал наконец Кириллов. - Которому можно передать то, что ты знаешь. Не журналист - это слишком быстро и слишком громко. Кто-то кто умеет с этим работать правильно.

- Есть такой человек?

- Есть. - Кириллов посмотрел на него. - Но прежде, чем я его называю - ответь мне на один вопрос. Ты понимаешь, что после этого пути назад не будет?

Горин поднял глаза.

- Понимаю, - сказал он.

Кириллов кивнул. Назвал имя.

Он вышел из ресторана в половине одиннадцатого. Шёл медленно, думая о том, что сделал, и о том, что ещё предстоит. Но решение было принято, а принятое решение, даже тяжёлое - это всегда лучше, чем нерешённое.

Он дошёл до метро. Спустился. В вагоне было почти пусто. Напротив, сидела женщина с книгой - читала не отрываясь, ничего вокруг не замечала. Горин смотрел на неё и думал, вот человек, которому сейчас хорошо. Просто читает. Поезд шёл в темноте, качаясь - чуть-чуть. Горин закрыл глаза.


Глава шестнадцатая. Чистый

Новое задание пришло в среду вечером. Соболев открыл папку в зашифрованном архиве. Полный финансовый анализ: связи, имущество, транзакции. Объект - протоиерей Андрей Веретников, председатель комиссии по финансовой прозрачности при Синоде. Он возглавил комиссию год назад, Соболев читал о нём в церковных изданиях, в нескольких интервью. Веретников публично говорил, что в системе есть проблемы. Теперь по нему проверка.

Соболев встал. Прошёлся по кабинету - три шага к окну, три обратно. Затем сел. Открыл папку и начал читать, методично, без спешки. К концу первого часа понял, признаков серьёзных нарушений нет. За многие годы в управлении Соболев провёл сотни проверок. Научился читать финансовые документы, как другие читают книги - быстро, между строк, понимая не только то, что написано, но и то, что намеренно не написано. Он знал, как выглядит коррупция, у неё был особый почерк. Веретников жил скромно - транзакции прозрачные, никаких офшоров, никаких фиктивных подрядчиков.

Соболев смотрел на чистые документы. И думал: зачем его просят проверить человека, у которого всё чисто? Вариантов было два. Либо у структуры есть информация, которой он не видит. Либо ему предлагают найти то, чего нет. Соболев решил позвонить.

- Константин Юрьевич, день добрый! Получил задание по Веретникову.

- Работайте.

- Хочу понять задачу. Что конкретно нужно найти?

- Задание изложено в файле.

- Я уже посмотрел. Предварительно там нет ничего.

- Смотрите внимательнее.

- Я посмотрел внимательно. - Соболев помолчал. - Что именно я должен найти? Скажите прямо.

- То, что есть, - сказал Константин Юрьевич.

- Там ничего нет, я ничего не найду. - Соболев говорил ровно, без вызова. - Подгонять цифры я не буду.

Тишина.

- Перезвоню, - сказал Константин Юрьевич. И сбросил звонок.

Соболев убрал телефон. Поставил чайник. Пока тот закипал - стоял у окна, смотрел на голую яблоню во дворе.

Константин Юрьевич перезвонил через два часа.

- Задание снято. Продолжайте текущую работу.

- Понял.

- И Соболев, - последовала пауза, которая длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы человек почувствовал её вес. - Больше так не делайте.

Соболев не ответил.

Константин Юрьевич положил трубку.

Задание снято. Но эти слова - "больше так не делайте" - означали одно, он теперь человек с границей, а таких не долго держат. Он знал, как это работает. Соболев придвинул к себе рабочие папки, открыл верхнюю.

Константин Юрьевич отложил телефон. Соболев не поддался. Задание было тестом. Значит, он не управляем.


Глава семнадцатая. Переключатель

В среду после встречи Савина собиралась уходить, Илья задержал её жестом. Что-то в его лице было не совсем обычным.

- Ирина Дмитриевна. Можете задержаться на пять минут?

Они сели в переговорной. Илья держал кружку двумя руками - привычка, которую она заметила ещё на первой встрече.

- Виктор Семёнов. Помните его? - начал Илья.

- Помню. Сорок пять, инженер, развод.

- Да. Он ходит уже два месяца. Хороший участник - открытый, работает над собой, по-настоящему. Но на последних двух встречах что-то не так.

- Что именно?

- Он начал говорить иначе. Не про себя, а про что-то внешнее. Слова вроде бы правильные - про традиции, про ценности. Но интонация не его, и нет живых деталей. Как будто он выучил текст и теперь его воспроизводит. - Илья посмотрел на неё. - Ещё три недели назад он говорил про отношения с бывшей женой, про детей, про то, как найти себя. А теперь - как будто кто-то вставил в него другой текст.

- Резкая смена нарратива?

- Именно. И он сам этого не замечает. Говорит как будто это его собственные мысли - убеждённо, искренне. Но три недели назад этих мыслей не было.

Несколько секунд она молчала. В клинической психологии это называлось внедрённым нарративом - состояние, когда человек усваивает чужую систему смыслов и начинает воспроизводить её как свою. Для этого нужно было несколько условий: человек должен быть в уязвимом состоянии, полное доверие к источнику и регулярный повторяющийся контакт. Предположительно кто-то работал с Виктором параллельно.

- Он упоминал какие-то новые знакомства? Новые группы, встречи?

- Говорил, что нашёл ещё одно место, где "понимают". Не уточнял какое.

- Давно?

- Примерно месяц назад.

Савина кивнула.

- Ты правильно сделал, что сказал. Продолжай наблюдать. Ничего не говори ему пока.

Она пошла домой пешком, через бульвары, думая о Викторе. Вспоминала, что она видела много раз в реабилитационном центре, человек открывается в одном месте, и становится доступен для влияния в другом. Это закон уязвимости. Кто-то воспользовался этим? Виктор прошёл через её программу. Его имя, телефон, краткая история - всё это было в базе, которую она отправила Константину Юрьевичу.

Савина остановилась на перекрёстке. Подождала зелёного.

Нет - это слишком прямой вывод. Виктор мог найти то "другое место" сам. Мог наткнуться в интернете, мог кто-то порекомендовал. Совпадение - не доказательство связи. Но она была психологом. И она знала разницу между органическим изменением и внедрённым нарративом. Органическое - постепенное, непоследовательное, с сомнениями, с откатами. Человек меняется как река - медленно, с заводями и поворотами. Внедрённое - резкое, монолитное, без сомнений. Как будто щёлкнул переключатель. У Виктора щёлкнул переключатель.

Дома она открыла ноутбук.

Нашла переписку с Константином Юрьевичем. Декабрьское сообщение.

Нужны имена и контакты участников. Для дальнейшей работы.

Тогда она выгрузила файл. Антон Серёгин - потеря отца. Тамара - смерть мужа. Виктор Семёнов - развод.

Для дальнейшей работы.

Она не спрашивала тогда для какой именно. Логично - для развития программы, для обратной связи. Рабочий запрос. Но теперь - Виктор с монолитными убеждениями которых три недели назад не было. Она может спросить Константина Юрьевича напрямую. Он ответит - правдоподобно, логично. А может подождать, понаблюдать за Виктором ещё несколько недель. Собрать больше данных, прежде чем делать выводы.

Еще она может поговорить с самим Виктором - осторожно, в формате обычной терапевтической беседы, попробовать понять, где он бывает, с кем общается. Это было бы профессионально. Это дало бы ей больше информации. Но профессионал в ней уже знал ответ. Её программа создавала уязвимых людей, открытых для влияния. Это было побочным эффектом настоящей помощи. Человек, который начинает работать над собой - открывается. Это хорошо. Именно ради этого она и работала.

Она взяла телефон. Набрала номер Константина Юрьевича.

- Мне нужно встретиться. Завтра. Лично.

- В шесть, - сказал он. - У меня.


Глава восемнадцатая. На земле

Кравцов докладывал раз в две недели.

В сентябре он пришёл с обычной бумажной картой. Константин Юрьевич сидел за столом в полутьме. Настольная лампа выхватывала бумаги, пальцы, край пепельницы. Последние полгода доклады Кравцова были единственным временем, когда он позволял себе не думать о текучке.

- Начну с хорошего, - сказал Кравцов, разворачивая принесенную карту на столе.

Константин Юрьевич кивнул.

- Молдавия. Там что-то сдвинулось раньше, чем мы рассчитывали. Три прихода, которые два года назад казались потерянными - сейчас показывают рост посещаемости. В основном молодые люди, тридцать плюс. - Кравцов провёл пальцем по карте. - Мы зашли через образование и культуру. Факультативный курс в Кишинёвском университете - "Православная цивилизация и европейская идентичность". Лектор молодой, говорит хорошо. Аудитория полная. Региональное издание начало серию материалов об исторической роли православия.

- Финансирование издания?

- Через третью структуру. Чисто. Бессарабская митрополия, которая ещё год назад казалась непобедимой - сейчас проигрывает информационно. Потому что рядом появилось что-то живое.

- Украина?

- Украина - другое. Там нужно время. Пять лет минимум до первых результатов второго горизонта. - Кравцов помолчал. - Но точки входа есть. На западе - через историческую память, через греко-католический опыт, который ближе к православию, чем принято думать. На востоке и юге - через семейные связи, через общую историю. Разные инструменты, разная работа. И она идёт.

- Конкретнее по востоку.

- В Харькове и Одессе работают две группы - по модели "Точек" Савиной. Без прямой связи с московской структурой. Местные люди, местный контекст. Охват пока небольшой - по сорок-пятьдесят человек в каждой точке. Но качество контакта высокое.

Константин Юрьевич откинулся на спинку кресла.

- Германия?

- Устойчиво. Программа "Разговор" набирает обороты.

- По второму горизонту.

- Казань, Екатеринбург, Новосибирск. Три молодёжных центра, формально светских. Культурные вечера, дискуссионные клубы, волонтёрские проекты. Церковь как среда. - Кравцов достал блокнот, открыл. - Средний возраст - двадцать один год. Среди них - дети чиновников, студенты юридических, экономических и журналистских факультетов. Ребята из студенческих самоуправлений. Через пятнадцать - двадцать лет, часть из них будет принимать решения. Они не будут знать, что когда-то были частью программы. Они просто будут теми, кем стали - людьми, для которых православная идентичность органична. Кравцов закрыл блокнот.

- Савина, - сказал Константин Юрьевич.

Кравцов ухмыльнулся.

- Она задаёт вопросы. Рано или поздно - поймёт.

- Знаю, - утвердительно проговорил Константин Юрьевич. - Но программа к тому времени будет работать без неё. Методика отработана. Она создала инструмент, который больше не нуждается в создателе.

- Это жестоко.

- Это правда. - Константин Юрьевич наклонился вперед к столу.

Кравцов убрал карту. Встал.

- Один вопрос.

- Да.

- Вам не бывает... - Кравцов подбирал слово. - Тяжело?

Константин Юрьевич посмотрел на него.

- Бывает, - сказал он. - Но я не знаю другого способа победить.

Кравцов кивнул. Надел пальто. Ушёл.

Константин Юрьевич остался один. Подошел к окну, на улице уже огни, редкие машины и мелкий дождь. Он думал о Игнатии Лойолу, тот умер в Риме, в окружении соратников, признанным главой ордена. Но он не видел того, что орден сделает потом -через пятьдесят лет. Так же, как Константин Юрьевич не увидит своего третьего горизонта. И это нормально, и это правильно.

Он отвернулся от окна и вернулся к столу.


Глава девятнадцатая. Встреча

Она пришла в шесть. Константин Юрьевич на этот раз предложил кофе, но она отказалась.

- Один из участников моей программы, - начала она сразу, - за последний месяц существенно изменился. Резко сменился его нарратив - с личного на идеологический. Это профессиональный термин. Он означает что человек начал воспроизводить систему смыслов, которой у него не было раньше, как правило - это признак внешнего воздействия. Параллельного влияния.

Константин Юрьевич слушал. Не перебивал.

- Этот человек есть в базе, которую я отправила вам в декабре. - Савина говорила ровно. - Я не утверждаю, что именно это стало причиной. Но я обязана задать вопрос: его данные использовались для каких-то контактов помимо тех о которых я знаю?

Последовало долгое молчание.

- Данные участников, - наконец сказал Константин Юрьевич, - используются для развития сети присутствия. Люди, которые прошли через программу, потенциально открыты для дальнейшего взаимодействия с церковными структурами.

- Взаимодействия какого рода.

- Разного. В зависимости от человека и ситуации.

Савина смотрела на него.

- Константин Юрьевич. Я понимаю, что стоит за словом "разного". Люди, которые приходят в мою программу - в уязвимом состоянии. Они открылись, потому что им было плохо. Эта открытость - не ресурс для использования. Это доверие. Доверие, которое они дали нам.

- Они получили настоящую помощь.

- Да. И это не отменяет того, что я говорю.

Снова тишина.

Она ждала. Он молчал - потому что знал, что любой ответ либо подтвердит её подозрения, либо будет ложью, которую она профессионально распознает.

- Что вы хотите? - спросил он наконец.

- Я хочу понять в чем именно я участвую, - сказала Савина. - Не в общих словах, а конкретно. Что происходит с данными после того, как я их отправляю.

- Ирина Дмитриевна, - он четко, с давлением произносил каждое слово. - То, что вы делаете - важно. Настоящая работа. Люди, которым вы помогаете - они действительно получают помощь.

- Я знаю. Но это не ответ на мой вопрос.

- Данные используются для выстраивания более широкого присутствия церкви в жизни людей. Через разные каналы. Некоторые из этих каналов - за пределами вашей программы.

- Какие именно каналы.

Он резко встал.

- Это не ваша зона ответственности.

Константин Юрьевич проговорил эту фразу спокойно, без агрессии. Но жестко обозначил - граница.

Савина сидела неподвижно. Она могла продолжить. Настаивать. Требовать конкретики. Он не ответит - она понимала это.

- Хорошо, - сказала она и встала. - Я поняла, что хотела понять.

Она вышла из кабинета. Идя по улице, она не могла решить - уходить или оставаться. Нужно было время. Нужно было понять масштаб. Решить. Одно она знала точно - она больше никогда не будет присылать данные участников.

Глава двадцатая. Зона молчания

Первый звонок, которого не случилось - Горин не заметил.

Потом второй. Третий. Он не замечал их именно потому, что их не было.

Он понял это не в один момент, а постепенно. Позвонил товарищу в министерство, восемь лет проработали в Вене. Товарищ ответил после пятого гудка, голос был правильный, слова были правильные, и встретиться они не договорились. Потом Горин не мог вспомнить почему именно - разговор был гладким, вежливым и закончился ничем. Затем позвонил ещё троим, из троих двое не взяли трубку. Один переговорил - коротко, сослался на занятость, предложил встретиться через неделю. Через неделю никто не позвонил.

Горин работал. Фонд работал - конференции, публикации, обычная жизнь небольшой организации, которая существует по инерции собственной правильности. Он писал аналитические записки, готовил ежегодный доклад о состоянии межцивилизационного диалога. Работа его занимала. Но по краям - тишина нарастала.

В апреле его вычеркнули из состава экспертного совета при одном комитете Государственной думы. Официально - ротация, смена состава. В мае фонд получил налоговую проверку. Внеплановую.

Кириллов позвонил в августе.

- Как ты?

- Нормально. Есть новости?

- Лежит. Ждёт времени. - Голос Кириллова был ровным. - Пойми правильно. Ничего не пропало. Просто нужно время.

- Когда?

- Не знаю. Может, никогда. Может, через год. Так бывает, Слава.

- Мне кажется они знают? - спросил Горин.

- Чувствуют, - сказал Кириллов. - Если бы знали точно - мы вряд ли бы разговаривали.

Горин знал, что так бывает.

- Хорошо, - сказал он.

- Ты держись, - сказал Кириллов. И положил трубку.

Осенью Катя позвала на день рождения. Небольшая квартира, двенадцать человек, домашняя еда. Катя искрила энергией и позитивом, Горин смотрел на неё весь вечер и думал - она в полном порядке.

В прихожей Катя обняла его.

- Пап. Ты стал тише.

- Да нет, такой же, как всегда.

- Точно?

- Точно.

Она смотрела на него несколько секунд - взглядом, который видит больше, чем сказано. Затем кивнула. Не поверила, но не стала спрашивать дальше. Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Сентябрь, тёплый ещё, запах листьев.

Сел в машину. Сидел несколько минут не заводя мотор.

Он сделал что мог. Информация ушла. Системы работают. Катя ходит в группу - и ей там хорошо. Это правда. А то, что он знает об этой группе, - тоже правда. Посмотрим, что будет дальше. Он не знал, как с этим жить. И просто жил.

Завёл двигатель и поехал домой.


Глава двадцать первая. Соболев

Соболев понял, что уйдёт в первый вторник ноября. В обычный вторник - серый, с мелким дождём за окном. После того разговора с Константином Юрьевичем он работал ещё несколько месяцев. Но вопрос, который тогда возник - не ушёл, просто ждал. И в этот вторник дождался. Соболев открыл очередную папку из стопки входящих, прочитал первую страницу, и с абсолютной ясностью понял, что он здесь последний раз. Это уже решено, просто он ещё не произнёс этого вслух. Он закрыл папку. Открыл снова. Проработав около часа, сформулировал выводы и подшил документы, он работал с особой тщательностью - так работают люди, которые знают, что сдают дела. Восемь папок из текущего списка закрыл полностью, каждая с подробной сопроводительной запиской, с указанием источников, с рекомендациями для продолжения.

Дмитрий, молодой сотрудник, принятый на работу полгода назад - иногда заходил с вопросами. Соболев отвечал подробно, терпеливо. Объяснял - методологию, логику, принципы, которые были важнее конкретных схем.

- Андрей Владимирович, вы уходите? - неожиданно спросил Дмитрий.

- Да.

- Жаль.

Соболев посмотрел на него. Молодой человек говорил искренне.

- Ничего страшного, - сказал Соболев. - Работа не уходит.

Вечером разобрал стол - это заняло меньше времени чем он думал. Столько лет, а личных вещей почти нет. На вахте попрощался с охранником - пожилой мужчина, пять лет виделись каждое утро, Соболев не знал его имени.

- Уходите? - спросил охранник, забирая пропуск у Соболева.

- Да.

- На пенсию?

- Что - то вроде.

- Правильно, - сказал охранник. - Пора отдыхать.

Соболев кивнул.

На улице был ноябрь - холодный, с первым льдом на лужах. Он шёл к метро не торопясь.

В понедельник Наталья Петровна спросила за завтраком:

- Ты сегодня не идёшь на работу?

- Нет. Я уволился в пятницу.

Она с нескрываемым удивлением посмотрела на него.

- Хорошо, - сказала она.

Налила ему ещё кофе. Не спросила почему. Не спросила, что теперь. Просто налила кофе.

Двадцать шесть лет она ни разу не задала лишнего вопроса о работе. Это был их молчаливый договор - она не спрашивает, он не рассказывает. За это он её любил - за умение оставлять ему пространство. Он сидел за столом, пил кофе, смотрел в окно.

Ноябрьское утро. Серое, тихое, с инеем на стёклах. Думал, что хорошо бы весной посадить что-нибудь на даче. Давно собирался, всё не доходили руки.

Теперь - дойдут.


Глава двадцать вторая. Аудит

В декабре Савина сделала то, чего не делала раньше. Открыла все данные за год, от первой встречи до последней. Каждый участник программы - когда пришёл, через кого узнал, как долго остаётся, что происходит дальше. Это был стандартный анализ, который она почему-то не проводила системно. Работала методично, и на четвёртый вечер нашла то, что искала. Среди участников программы была подгруппа, примерно каждый пятый, которая после нескольких месяцев в группах начинала активно приводить новых людей. Органический рост, хороший показатель, но Савина смотрела не на это. Она смотрела на профили людей, которых эта подгруппа приводила - журналисты, юристы, муниципальные чиновники небольшого ранга, преподаватели университетов, люди с небольшим бизнесом и местными связями. Это была не случайная выборка. Если бы аналитик составлял список профессий, которые максимально полезны для строительства сети влияния, - получился бы примерно такой список.

Этому могло быть два объяснения.

Первое, гомофилия, тяготение к похожим. Журналисты дружат с журналистами, юристы с юристами. Люди рекомендуют программу тем, кого знают, то есть людям из своего круга. Если первый участник оказался журналистом, следующие тоже могут быть журналистами. Это реальный механизм, у него есть научное подтверждение.

Второе, кто-то из участников, намеренно или нет, является точкой входа для этой специфической аудитории.

Оба объяснения были правдоподобными. Данные не позволяли выбрать между ними, но она как психолог знала - когда две гипотезы одинаково объясняют данные, смотри на контекст. Контекст - декабрьская база, которую она отправила, Виктор с чужим нарративом, фраза "не ваша зона ответственности".

На следующий день позвонила Марине.

- Над чем сейчас работаешь?

- Над серией про молодёжные центры. Казань, Екатеринбург.

- Среди участников этих центров есть люди, которые раньше были в наших группах?

- Я не проверяла специально. Но... несколько человек точно есть. Видимо переехали...

- Понятно. Спасибо, Марина.

- Ирина Дмитриевна, что-то не так?

- Всё нормально. Просто проверяю статистику.

Савина положила трубку. Картина сложилась. Её программа была первым фильтром. Дальше - структура работала с ними через другие каналы. Люди не знали, что они часть системы. Они просто жили - с новыми знакомствами, с постепенно менявшимися взглядами. Нарративный транспорт в промышленных масштабах.

Она сама написала методику. Она сама отправляла базы данных.

Не зная - или не желая знать. Разница между этими двумя формулировками казалась ей сейчас очень небольшой.

Она сидела в темноте, глядя на экран. Наверное, могла бы остаться, но представила, как через год смотрит на такую же таблицу и не видит ничего странного. Подумала об Илье, о Марине, о Денисе. Она не хотела быть той, кто откроет им глаза.

Она написала заявление об увольнении в тот же вечер. Отправила. Через час на рабочую почту пришел ответ от Константина Юрьевича: Принято.

Ни вопросов. Ни попытки удержать. Это тоже был ответ. Она не позвонила Илье в тот вечер, решила позвонить завтра. Скажет, что уходит по личным причинам, и это будет правдой...


Глава двадцать третья. Пять лет

Прошло пять лет. Церковь не победила. Но она перестала проигрывать.

Это разница, которую трудно объяснить тем, кто не понимает, как работает время в больших институтах. Победа - это событие, момент, заголовок. Прекращение поражения - это процесс, почти невидимый, измеряемый не заголовками а социологическими срезами, косвенными данными, тем как меняется температура разговора о церкви у людей, которые пять лет назад не думали о ней вовсе.

В Молдавии в парламент прошла партия, которая называла православную идентичность "неотъемлемой частью молдавской государственности". Никто не мог объяснить причину такой популярности. Аналитики говорили об усталости от прозападного курса, о ностальгии, о традиционных ценностях. Это были правдоподобные объяснения. Они не противоречили другому объяснению - которого никто не называл вслух.

Приход отца Алексея Штайнера вырос втрое. Среди прихожан - значительная часть из волны эмиграции двадцать второго года. Люди, которые не смогли принять государство, восприняли церковь, которая просто была рядом. Наташа из Петербурга теперь помогала вести "Разговоры".

Молодёжные центры по всей России объединяли больше тысячи регулярных участников. Средний возраст - двадцать три года. Среди выпускников - служащие региональных администраций, депутаты областных и городских собрания, работники медиа. Они не называли это религиозным воспитанием. Они просто были теми, кем стали.

Савина работала в частной клинике. Иногда по средам проходила мимо прихода на Арбатской. Видела, как люди входят в маленькое помещение. Илья встречал у входа - как всегда, спокойно и приветливо. Однажды увидела Тамару, ту у которой умер муж, та шла быстро, с прямой спиной, говорила по телефону и улыбалась. Савина остановилась и долго смотрела ей вслед.

Горин ушёл на пенсию тихо. Фонд закрылся - финансирование кончилось. У Кати всё было хорошо. Они виделись раз в месяц. Он не говорил ей того, что знал о группе. Может, это было правильно. Может, нет. Он перестал задавать себе этот вопрос.

Ежедневник с записью за октябрь лежал в ящике стола. Иногда он открывал его - просто смотрел на свою запись. Что важнее: чистота средств или выживание того, ради чего эти средства применяются?

Ответа не было. Может, и не должно быть.

Соболев посадил яблоню.


Глава двадцать четвертая. Второй горизонт

Через десять лет после того вечера в Переделкине Кравцов стоял перед аудиторией в Казани. Зал был небольшим - человек сто, студенты, несколько молодых преподавателей. Никаких логотипов церкви, никакого религиозного антуража. Просто лекция - "Цивилизационный выбор: история и современность".

Он говорил час.

Потом были вопросы. Молодой человек в первом ряду, задал вопрос о природе идентичности в эпоху глобализации. Затем спросила девушка с ноутбуком, о роли религиозных институтов в формировании гражданского общества. После лекции к нему подошёл организатор - молодой человек лет тридцати, из местного молодёжного центра, который работал уже восемь лет.

- Борис Андреевич. Хотел порадовать. Несколько ребят из нашего центра на днях избрались в городскую думу.

- Знаю, - сказал Кравцов.

Это и было второй горизонт. Но это не финал, до финала ещё далеко. Третий горизонт - поколение, которое сейчас в школе - до него ещё лет двадцать.

Он не доживёт. Он это знал. И это было нормально.


Глава двадцать пятая. Константин Юрьевич

Константин Юрьевич перестал вести оперативные дела в шестьдесят два года. Его не отстранили. Сам решил. Структура к тому времени выросла - у неё были свои люди, своя методика, своя инерция. Она работала. Не нуждалась в ручном управлении каждым делом. Он остался как советник. Изредка - как арбитр в сложных вопросах. Кабинет на Остоженке остался тем же. Карта на стене, только теперь с большим количеством пометок. Блокнот - всегда в левом ящике.

Утром он по-прежнему просыпался в пять тридцать. Заправлял постель. Ставил джезву ручкой влево. Некоторые вещи не менялись.

Однажды весной - через двенадцать лет после Переделкина - он шёл по Чистому переулку мимо патриаршей резиденции. Обычный маршрут. Он ходил здесь часто. У ворот стоял молодой священник, ждал кого-то. Константин Юрьевич не знал его, просто молодой человек с хорошим лицом. Они кивнули друг другу - как бывает кивают незнакомые люди на одной улице. Константин Юрьевич пошёл дальше, размышляя, о том, что этот молодой священник, возможно, прошёл через один из молодёжных центров Кравцова. Или просто вырос в среде, которую они создавали все эти годы. Или не прошёл ни через что. Просто человек с призванием. Невозможно было знать. И это тоже было частью работы - невозможность знать где кончается их влияние и начинается что-то другое. Что-то что не зависит ни от какой структуры.

Он заложил руки за спину. Шёл дальше по весенней Москве.

Ночью он открыл старый блокнот, нашёл запись, сделанную давно, сразу после первой встречи в Переделкине.

"Иезуиты - 230 лет. Потом упразднили. Успели ли они сделать главное до того, как стали сильнее церкви которую защищали?"

Он сидел с этим вопросом. Потом написал:

"Наверное, успели. Иначе не было бы ни контрреформации, ни всего что за ней. Орден упразднили. Дело продолжилось."

И немного подумав дописал:

"Главное - чтобы дело пережило орден."

Он закрыл блокнот. Убрал в левый ящик. Лёг спать.

В пять тридцать проснётся. Заправит постель. Поставит джезву ручкой влево.


Глава двадцать пятая. Те, кто остался

Горин умер в семьдесят один год - быстро, как умирают люди, которые не привыкли болеть. Катя нашла на его столе старый кожаный ежедневник. Открыла на последней записи.

"Что важнее: чистота средств или выживание того, ради чего эти средства применяются?"

И ниже - другими чернилами, явно позже:

"Не знаю. Так и не узнал. Может, это и есть правильный ответ."

Она долго сидела с этим ежедневником. Потом закрыла. Убрала в ящик стола - к его бумагам. Группа Ильи работала. Катя ходила туда уже много лет - теперь как волонтёр, помогала вести встречи.

Соболев жил на даче большую часть года. Яблоня, которую он посадил - выросла и каждую осень давала плоды. Наталья Петровна делала из них варенье.

Летом на веранде они пили чай с вареньем. Это тоже было чем-то. Маленьким, негромким. Настоящим.


Эпилог.

Алина Сергеевна Кострова стала заместителем министра культуры в тридцать четыре года. В детстве она ходила в молодёжный клуб в Екатеринбурге, там проводили вечера истории, дискуссионные встречи, волонтёрские проекты. Она помнила это смутно - как помнят что-то хорошее из детства, без деталей, просто ощущение.

Она не была набожным человеком. В церковь ходила по праздникам. Но когда на совещании встал вопрос о финансировании программ сохранения культурного наследия православных монастырей - она поддержала без колебаний.

Не потому, что это было политически выгодно. Просто - казалось правильным. Органично. Частью того, кем она была.

Она не знала, да и не могла знать, что тридцать лет назад двое немолодых мужчин сидели в кабинете на Остоженке и говорили о третьем горизонте. Что один из них умер, не дожив до этого момента. Другой, старый человек с аккуратными привычками - проснулся в это утро в пять тридцать, заправил постель и поставил джезву ручкой влево.