# Точка Немо

Влад Пауль

48'52" южной широты, 123'23" западной долготы. Здесь нет ничего. Тысячи миль до ближайшей земли. Только вода, тьма и кладбище космических кораблей на дне. Здесь в 1997 году гидрофоны записали звук такой силы, что его зафиксировали на другой стороне планеты. Ученые сделали вывод, что айсберг треснул. Сюда отправляется экспедиция.

Посвящается памяти великого мифотворца


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Последние пять лет я просыпаюсь и смотрю в потолок. Минуту, две, иногда дольше. Потом встаю, иду в ванную, бреюсь, завтракаю, иду в кабинет, смотрю на географическую карту. Карта - это проблема. Я изъездил всё, что можно. Если есть гора, я на ней был. Если есть пустыня, я через неё прошёл. Если есть племя, которое ещё не знает, что такое пластик, я с ними пил какую-то дрянь из какой-то посуды.

В пятьдесят три понимаешь простую вещь, мир - он маленький. Очень маленький. Я часто сижу в своём кабинете на Лонг-Айленде, пью виски, смотрю на коллекцию трофеев и чувствую только одно, тоску. Тягучую, как патока. От которой не спрятаться, не убежать, не заесть таблетками.

В ту ночь я тоже пил. Бутылка "Макаллана" 25-летней выдержки, кожаное кресло, тишина, только часы тикают. И вдруг телефон.

Я глянул на экран. Высветилось: Леблан.

Арманд Леблан, мой старый знакомый, океанограф. Мы не виделись лет восемь. Он из тех людей, которые живут наукой настолько, что забывают дышать. Последний раз я слышал о нём, когда он пытался доказать, что на дне Марианской впадины есть следы древней цивилизации. Над ним тогда смеялись.

- Ричард, - голос в трубке был странный. Не пьяный, не испуганный, а такой, будто человек только что проснулся и никак не поймёт, где он. - Ты один?

- Арманд, ты знаешь который час?

- Послушай. Просто послушай. Ты знаешь, где находится Точка Немо?

Я подошёл к карте на стене. Палец сам нашёл. Южная часть Тихого океана. Между Чили и Новой Зеландией. Синева там на картах тёмная, почти чёрная.

- Полюс недоступности. Самое одинокое место.

- Точно, хорват Лукатела вычислил её в девяносто втором. Ближайшая земля, в двух с половиной тысячах миль, - продолжил Леблан. - А ближайшие люди, не на земле. Они на орбите. Астронавты на МКС, в четырёхстах километрах над головой.

- И что?

- А то, что в девяносто седьмом там записали звук. Самый громкий подводный звук в истории. Назвали "Блуп". Потом сказали, айсберг треснул. Удобно, да?

Я помнил эту историю. Что-то в океане издало звук такой мощности, что его зафиксировали датчики на расстоянии пяти тысяч километров друг от друга.

В комнате было тихо, только виски покачивалось в стакане.

- А ты Лавкрафта читал? - вдруг спросил Леблан.

- В юности.

- Помнишь "Зов Ктулху"? Там город на дне, Р'льех. Лавкрафт в двадцать восьмом году дал его координаты в своем рассказе. 47╟9′ южной широты, 126╟43′ западной.

Я глянул на карту. Палец сам сдвинулся чуть западнее, и чуть севернее.

- Точка Немо - 48╟52′ южной, 123╟23′ западной, - сказал я. - Расстояние - пара сотен километров. В масштабах океана это плюс-минус.

- Вот именно! Слушай, - голос Леблана стал тише. - Я десять лет изучал спутниковые снимки этого района. Гравитационные карты. Там, на дне, под четырьмя километрами воды и под слоем осадков, есть структура. Огромная. И имеет правильную геометрическую форму. Я поставил стакан. Рука чуть дрогнула.

- И ты хочешь...

- Я хочу, чтобы ты дал денег. И поехал со мной. У меня есть батискаф. Есть команда. Есть разрешение от Чили на геологические исследования. Но мне нужен кто-то, кто не струсит, когда увидит то, что там внизу. А ты не струсишь, Ричард. Тебе уже всё равно, я же знаю.

Я глянул в окно. Там была ночь, фонари горели, где-то вдалеке гудела машина. Обычная жизнь обычных людей. А на другом конце провода стоял человек, который предлагал мне пойти на дно океана, чтобы проверить, не врал ли писатель ужасов столетней давности.

- Когда выходим? - спросил я.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Три месяца ушло на подготовку. Судно называлось "Одиссей". Шестьдесят метров, научно-исследовательское, обветренное и прочное, точно полярный ледокол, прошедший не один десяток зим.

Капитан, Ян ван дер Меер. Голландец. Лет шестьдесят. Молчаливый, сухой, с лицом, которое, кажется, никогда не улыбалось. Он тридцать лет ходил в шторма и, судя по взгляду, ничего хорошего в океане не видел.

Штурман, Томас Райли. Ирландец. Полная противоположность капитану, балагур, весельчак, с вечно мокрыми от смеха глазами. Он мог вести судно по звёздам, если сломается навигация, и при этом травить байки про русалок и кракенов.

Младший Райли, Макс. Брат Томаса, инженер, пилот батискафа. Взлохмаченный, вечно в масле, гений, который чувствовал технику, как собака чувствует страх. Он мог постучать по приборной панели и сказать: "Завтра умрёт правый дизель". И правый дизель умирал ровно в срок.

И Леблан. Арманд за эти месяцы изменился. Он похудел, осунулся, почти не выходил из каюты. Стены там были завешаны картами, графиками, фотографиями со спутников. И ещё, репродукциями из старых книг. Лавкрафт, конечно. Рисунки затонувших городов, монстров с щупальцами, странных символов.

Я зашёл к нему за день до отплытия. На столе лежала какая-то рукопись, исписанная мелким, нервным почерком.

- Что это?

- Записи, - он поднял на меня глаза. Под ними были тёмные круги. - Я нашёл все письма Лавкрафта. Знаешь, он боялся засыпать. Потому что во сне к нему приходили голоса.

- Арманд, ты выглядишь как человек, который не спал месяц.

- Я не сплю, Ричард. Потому что когда я засыпаю, я слышу то же, что слышал он. Гул. Из-под воды. Он везде.

Я ничего не ответил. Просто вышел и приказал готовить судно к отплытию.

Мы вышли из Вальпараисо холодным утром. Небо серое, вода свинцовая, чайки орут, провожают. Когда берег исчез за кормой, Томас Райли, стоя у штурвала, сказал:

- Восемь суток. Если повезёт.

- А если не повезёт?

- Тогда девять. Или никогда. Ревущие сороковые, они такие. Не любят, когда их торопят.

На пятые сутки мы вошли в шторм по-настоящему. "Одиссей" кидало так, что я думал, нас разорвёт. Томас шутил, но шутки стали злыми. Капитан молчал и курил одну сигарету за другой. Леблан сидел в каюте, обхватив голову руками, и раскачивался в такт ударам волн.

- Ты как? - спросил я.

Он поднял голову. Глаза были пустые.

- Ближе. Мы становимся ближе. Ты не слышишь? Оно поёт. Всё громче.

Я ничего не слышал. Только вой ветра и скрежет металла.

На восьмые сутки шторм стих так же внезапно, как начался. Мы вышли в Точку Немо.

Я стоял на палубе и смотрел на воду. Она казалась чёрной, тяжёлой, маслянистой, без единого проблеска. И гладкая, как стекло. Ни ряби, ни птиц, ни рыб, ни водорослей. Ничего.

- Южно-Тихоокеанское круговоротное течение, - раздался за спиной голос Леблана. Он вышел, кутаясь в плащ, и встал рядом. - Самое пустое место в океане. Огромный водоворот, в котором вода вращается годами, не смешиваясь с остальным океаном. Течения работают как стена, они изолируют центр от любых питательных веществ, которые могли бы прийти с юга или с экватора. Биологическая пустыня.

- И кладбище, - добавил я, вспомнив.

- И кладбище, - кивнул он. - Триста космических аппаратов на дне. "Мир" там, грузовики, спутники. Самое безопасное место для захоронения космического мусора. До ближайшей земли почти три тысячи километров, здесь нет судоходства.

- Арманд, - я повернулся к нему. - Ты серьёзно веришь, что там внизу что-то есть?

Он посмотрел на меня. И вдруг улыбнулся - странно, криво, будто не улыбка, а гримаса.

- Я не верю, Ричард. Я знаю.

В этот момент из динамиков судовой связи раздался звук.

Низкий. Очень низкий. Такой, что его не столько слышишь, сколько чувствуешь грудной клеткой. Он шёл откуда-то из глубины, проходил сквозь кости, сквозь мозг.

- Твою мать, - сказал Томас, выскочив на палубу. У него в руках был ноутбук, экран мигал. - Это гидрофоны. Сигнал идёт со всего дна сразу. Не точка, а площадь в километры.

Гул длился непрерывно. И в нём был ритм. Медленный. Очень медленный. Как будто огромное сердце билось где-то там, в четырёх километрах под нами.

- Оно дышит, - прошептал Леблан. - Оно всегда дышало. Просто мы не слушали.

В ту ночь я не спал. Лежал в каюте, слушал гул, проникающий сквозь корпус, и думал о Лавкрафте. О том, как он писал про город с неевклидовой геометрией. Про спящего бога, который ждёт своего часа. Про то, что, когда звёзды сойдутся, он проснётся.

Утром мы пошли вниз.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Спуск на батискафе, штука не для слабонервных. Залезаешь в стальной шар диаметром два метра, люк задраивают, и ты остаёшься один с двумя другими людьми. Связь с поверхностью, только оптиковолоконный кабель и голос Томаса в наушниках, который с каждой минутой звучит всё тише.

Со мной были Леблан и Макс. Мы сидели в тесноте, пристёгнутые ремнями, и смотрели в иллюминаторы. Сначала вода была синяя, потом синяя стала темнеть, потом стала фиолетовой, а потом наступила тьма. Абсолютная, густая, как дёготь, та самая, что казалась нам чёрной с поверхности.

- Глубина сто метров, - голос Макса был спокоен, но я видел, как он сжимал подлокотники. - Двести. Пятьсот. Включаю прожекторы.

Жёлтый свет резанул темноту. За стеклом клубилась какая-то взвесь, миллиарды микроскопических частиц, медленно кружащихся в холодном танце.

- А где рыбы? - спросил я.

- Ничего нет, - ответил Леблан. Он прильнул к своему иллюминатору, почти касаясь стекла носом. -Я сорок лет работаю в океане. На любой глубине есть жизнь. Даже в Марианской впадине, даже у чёрных курильщиков, где температура под четыреста градусов. А здесь, пустота. Полная стерильность.

- Но эта взвесь... - начал я.

- Геология, - отрезал Леблан, не оборачиваясь. - Тончайшая взвесь базальтовой пыли. Течения поднимают её со дна. Ничего живого. Просто камни, перемолотые в муку.

- Тысяча метров, - сказал Макс. - Аномалия магнитного поля. Под нами огромная масса металла.

- Космический мусор?

- Нет. Слишком много. Спутники, это мелочь. Здесь что-то другое.

Мы опускались дальше. Два километра. Три. Четыре.

Гул, который мы слышали наверху, здесь, в толще воды, стал не просто слышен, он стал осязаем. Низкая, вибрирующая нота, от которой закладывало уши и начинала кружиться голова.

- Четыре двести, - голос Макса дрогнул. - Дно.

- Сбавь скорость.

Батискаф замедлился. Прожекторы шарили в темноте.

Мы коснулись грунта мягко, подняв облако ила. Подождали пока он осядет, затем Макс включил прожекторы на полную.

И мы увидели.

Сначала мне показалось, что это просто скальные выходы. Но чем дольше я смотрел, тем отчётливее понимал, природа так не умеет. Из ила торчали глыбы, и в их очертаниях угадывались прямые углы. Не абсолютно прямые, как у стен, а словно бы оплывшие, искажённые, но всё же углы. Ровные линии тянулись в темноту, теряясь за пределами света.

- Это базальт, - неуверенно сказал Макс. - Тектоника. Могло так сложиться.

- Посмотри туда, - Леблан ткнул пальцем в стекло. - Видишь этот выступ? Он похож на угол. А теперь посмотри на тот, слева. Он острый. Но если приглядеться, он тупой. Понимаешь? Это не может быть. Один и тот же угол не может быть одновременно острым и тупым.

Я смотрел и не верил глазам. Луч прожектора скользил по камням, и действительно: линии вели себя странно. Они сходились там, где должны были расходиться, и расходились там, где должны были сходиться. Глаз соскальзывал, мозг отказывался выстраивать перспективу.

- Неевклидова геометрия, - прошептал Леблан. - Как у Лавкрафта. Город, построенный по законам, которых мы не знаем.

Мы двинулись дальше, лавируя между каменными глыбами. И тут прожектор выхватил из темноты что-то другое.

Металл.

Ржавый, изъеденный, покрытый наростами. Но явно рукотворный. Часть обшивки с люком, на котором ещё угадывались буквы, кириллица.

- А вот и кладбище, - сказал Макс.

Обломки спутников, фермы солнечных батарей, сферические модули, двигатели. Они лежали среди каменных руин, как жертвоприношения у подножия древнего алтаря.

- Их сотни, - голос Леблана стал тихим. - Но посмотри на камни. Это не просто груда. Это планировка. Улицы. Площади.

Я всматривался, и чем дольше смотрел, тем отчётливее видел то, что видел он. Камни образовывали структуру. Разрушенную, полузасыпанную илом, но структуру. Башни, упавшие колонны, арки.

И вдруг гидроакустик на поверхности заорал в наушниках. Томас, никогда не терявший присутствия духа, теперь кричал так, что динамик захлебнулся:

- Объект! Со дна! Большой! Поднимается быстро! Уходите! Уходите, мать вашу!

- Всплытие! - заорал я. - Макс, сбрасывай балласт! Живо!

Балласт ушёл мгновенно. Батискаф рванул вверх, прижав нас к креслам. Но мы успели увидеть.

Из-под каменных руин, из тьмы, куда не добивали прожекторы, поднималось что-то.

Я не могу это описать. Не потому, что боюсь, а потому, что язык не приспособлен для такого. Это была не форма, скорее отсутствие формы. Сгусток тьмы, который заслонил собой всё дно, он не имел чётких границ. Он рос, ширился, и в нём угадывалось движение, медленное, текучее, словно там, внутри, ворочались слои реальности. Свет прожекторов уходил в эту черноту и не возвращался.

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное, когда я понял, что оно смотрит на нас. Не глазами, их не было. Просто в какой-то момент я осознал, нас видят. И в этом взгляде не было ни злобы, ни ненависти. Только бесконечное, ледяное равнодушие существа, которое существовало до появления человека и будет существовать после того, как от человека не останется ничего.

А потом удар.

Сила, швырнувшая батискаф в сторону, была чудовищной. Нас закрутило, свет погас, динамики взорвались треском. Когда аварийные системы включились, мы были уже на полпути к поверхности.

Всплыли через два часа. Команда вытаскивала нас на палубу. Я лежал на палубе, смотрел в серое небо и пытался понять, жив я или нет.

Леблан сидел рядом. Он не двигался. Просто сидел и смотрел в одну точку. Губы его шевелились.

- Арманд, - я тронул его за плечо. - Ты как?

Он повернул голову. Глаза у него были пустые, не испуганные или не безумные, а именно пустые. Как будто кто-то вошёл внутрь и выключил свет.

- Оно сказало, - прошептал он. - Ты пришёл. Я ждал. Скоро я проснусь.


ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

В ту ночь я не мог уснуть. Гул в голове стал громче. Я ходил по каюте, пил виски, но проклятая вибрация не унималась. Около трёх ночи я решил проведать Леблана.

Его каюта была заперта. Я постучал, никакого ответа. Дёрнул ручку, заперто изнутри. Тогда я позвал Томаса, и мы вместе высадили дверь.

Леблан сидел за столом, спиной к нам. Перед ним лежал раскрытый дневник, ручка валялась на полу. Я окликнул его, он не пошевелился. Я подошёл и тронул за плечо.

Он медленно завалился набок и сполз со стула. Я успел подхватить его, уложить на пол, но сразу понял, поздно. Тело уже холодное.

Но не это заставило меня отшатнуться. Я посмотрел ему в лицо, и увидел то, что не забуду никогда. Глаза Леблана были открыты. Они смотрели в потолок. И в них не было ужаса, не было боли, в них было что-то другое. Он улыбался. Тонкой, блаженной улыбкой человека, который наконец-то услышал то, что ждал всю жизнь.

- Господи, - выдохнул Томас и перекрестился.

Я взял со стола дневник. Последние страницы были исписаны мелким, нервным почерком. Чем ближе к концу, тем больше строки становились похожи на судорогу.

"Оно говорит со мной. Не словами. Мыслями. Я вижу город. Я вижу их, тех, кто пришёл из космоса до того, как на Земле появилась жизнь. Они спали миллионы лет. Но падающие с неба металлические тела будят их. Каждый спутник, каждая станция, это удар в колокол. И колокол звучит всё громче".

"Лавкрафт слышал это. Он записывал то, что слышал во сне. И он боялся. Теперь я понимаю, почему. Этот страх невозможно описать. Он просто есть, и всё".

"Оно просыпается. Медленно. Но необратимо. Металл, упавший с неба, питает то, что спит на дне. Каждая тонна приближает момент. Мы думали, что выбрали это место случайно. Нет. Это место выбрало нас. Оно притягивает металл из космоса, потому что это часть его родного мира. Мы кормим его своими мёртвыми кораблями".

Последняя запись была почти нечитаемой. Буквы ползли, налезали друг на друга, и в конце стояло одно слово, выведенное с чудовищным нажимом:

"БЛАЖЕНСТВО"

Я закрыл дневник. Томас молча стоял рядом.

- Что будем делать, мистер Форрестер?

- Похороним в море, - ответил я. - Здесь. Он бы этого хотел.

Мы завернули тело в парусину, привязали груз. Капитан ван дер Меер прочитал несколько слов из Библии, хотя Леблан не был верующим. Тяжёлый всплеск и всё. Арманд остался там, в Точке Немо, рядом с тем, что искал всю жизнь.

Когда церемония закончилась, капитан подошёл ко мне.

- Мистер Форрестер, - сказал он тихо. - Нам нужно уходить. Это место неправильное. Я тридцать лет в море, но такого... Профессор был прав. Не надо было сюда приходить.

- Я знаю, Ян. Знаю.


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Мы ушли оттуда на рассвете. "Одиссей" взял курс на север, прочь от Точки Немо. Команда молчала. Даже Томас не шутил. Все ходили с такими лицами, будто каждый что-то видел внизу, хоть и не спускался.

Для меня всё только начиналось.

На вторые сутки я понял, что слышу гул. Тот самый. Он был тихий, почти незаметный, но он был. Я затыкал уши, но это не помогало. Включал музыку, гул пробивался сквозь неё. Потому что звучал он не снаружи. Внутри.

Ночью мне приснился сон.

Я стоял на дне. Не в скафандре, просто стоял, и вода не давила, не мешала дышать. Вокруг были руины. Каменные глыбы, колонны, арки. И зелёное свечение, исходящее отовсюду.

Я пошёл вперёд. К огромному сооружению, похожему на храм. Стены покрыты резьбой, существа с щупальцами, летящие над неземными городами, звёздные карты с созвездиями, которых нет на нашем небе.

Внутри, в центре зала, на троне из зелёного камня, сидело оно. То, что мы видели на дне. Оно не спало. Оно смотрело на меня.

- Ты вернёшься, - сказало оно. Не голосом, мыслью, которая просто возникла у меня в голове. - Ты должен увидеть. Ты должен понять. Ты должен рассказать другим.

- Что рассказать?

- Что время сна подходит к концу. Что скоро звёзды сойдутся. Что Р'льех поднимется из воды, и мы проснёмся. Это судьба. Так было задумано до появления вашего мира. Так будет после его исчезновения.

Я проснулся с криком. Сердце колотилось, рубашка мокрая от пота. За иллюминатором светало. "Одиссей" мерно покачивался на волнах.

Сон. Просто сон.

Но гул в голове остался.


ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Прошло полгода. Я сижу в своём кабинете на Лонг-Айленде и пишу это.

Я сжёг все записи Леблана. Уничтожил данные. Стёр фотографии. Я пытался забыть. Убедить себя, что это был кошмар, вызванный стрессом и нехваткой кислорода.

Гул не уходит.

Он звучит во мне постоянно. Днём тихо, фоном. Ночью громче, настойчивее. И каждую ночь один и тот же сон, зелёный город на дне, каменный трон и взгляд, смотрящий из бездны.

Вчера я включил гидрофон. У меня есть свой, небольшой, для записи китов. Опустил его в воду в миле от берега, просто чтобы проверить.

Гул был там. Слабый, едва различимый, но он был. И шёл с юга. Оттуда, где за горизонтом лежит Тихий океан и точка с координатами 48╟52′ южной широты, 123╟23′ западной долготы.

Я закрываю глаза и вижу город. Я слышу голос из бездны:

- Ты должен вернуться. Ты должен увидеть. Ты должен рассказать.

Я рассказал. Эта рукопись моё свидетельство. Если вы её читаете, значит, со мной что-то случилось. Значит, зов оказался сильнее.

В две тысячи тридцать первом году затопят МКС в Точке Немо. Четыреста тонн металла рухнут в воду. Самая тяжёлая жертва за всю историю человечества.

Я не знаю, проснётся ли оно.

Но ночью, когда я остаюсь один и гул в голове становится громче, я слышу шёпот. Он идёт из глубины, из Тихого океана, из Точки Немо, и он говорит одно и то же:

- Скоро.