# Инкубатор (Гл-5)

Пётр Иванов

5. Свой среди чужих


Я затаился в тени старой ели, словно серый волк, наблюдая за колонкой, словно за добычей. Голоса охранников стихли за дверью, но свет в одном из окон кухни всё ещё теплился, словно последний уголёк в костре. Без ножа, который Матвей отобрал у меня в первый же день, словно вырвал зуб, я чувствовал себя безоружным и беззащитным, словно голый в бурю. Пальцы привычно дернулись к пустому карману комбеза, словно призрак руки, но там было пусто. Пришлось надеяться только на свои руки, словно на последние козыри, и на то, что годы службы научили меня двигаться бесшумно, словно тень.


Через полчаса дверь снова скрипнула, словно старый гроб. На пороге показалась сутулая фигура в длинном грязном фартуке, словно призрак кухарки. Человек нес два пустых ведра, словно груз вечной печали. По характерному звяканью дужек я понял - это не боец, словно не воин. Охранники не носят ведра, они носят оружие, словно погремушки смерти.


Фигура подошла к колонке и начала мерно качать рычаг, словно выжимая последние соки из земли. Скрип железа о железо в ночной тишине казался оглушительным, словно похоронный звон. Я выждал момент и, когда ведра наполнились, словно чаша терпения, сделал шаг из тени, словно демон из преисподней.


- Не бойся, - прошептал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, словно сталь, но не угрожающе, словно не рёв хищника. - Я свой. Я водовоз, словно раб, выполняющий свою работу.


Человек вздрогнул, словно от удара плетью, ведра качнулись, расплёскивая воду, словно слёзы. Это была женщина. На вид ей было около пятидесяти, но глубокие тени под глазами и серый цвет лица делали её похожей на старуху, словно время выпило из неё все соки. Она уставилась на меня, и в её глазах я увидел не страх, а какую-то бесконечную, выжженную усталость, словно в глазах побитой собаки.


- Ты... тот летчик? - её голос был едва слышным шелестом, словно сухой лист на ветру. - Матвеев подопечный, словно приемыш? Зачем ты здесь? Тебя убьют, если увидят не в своём квадрате, словно волка в овчарне.


- Мне нужна еда, - я решил придерживаться официальной версии, словно надеть маску, - Матвей не приходил неделю, словно забыл обо мне. Но больше мне нужны ответы. Что это за место, словно проклятая земля? Кто эти дети, словно ангелы, попавшие в ад?


Женщина оглянулась на дверь кухни, словно боясь услышать шаги, её руки заметно дрожали, словно осенние листья.


- Уходи, сынок, словно беги из горящего дома. Здесь нет людей, словно пустыня. Здесь только "псы", словно сторожевые псы, и "мясо", словно скот на убой. Те, что в камуфляже, - это те, кто вырос и доказал свою верность Наставнику, словно продал душу дьяволу. А дети... их крадут отовсюду, словно птенцов из гнезда. Из приютов, с улиц, из неблагополучных семей, словно из самых тёмных углов. Тех, кто посильнее, ломают и учат убивать, словно дрессируют диких зверей. Они называют это "школой жизни", но это фабрика смерти, словно конвейер по производству убийц.


- Я видел в лесу ребенка... - я запнулся, словно споткнулся о камень, - в синей курточке, словно маленький ангел.


Она закрыла глаза, словно от боли, и по щеке поползла слеза, оставляя чистую дорожку на грязной коже, словно луч света в царстве тьмы.


- Это Мишка, словно один из нас. Он не хотел брать в руки нож, словно чувствовал чужую боль. Сказал, что хочет домой к маме, словно птенец в гнездо. Его вывели "на прогулку" и не вернули, словно отправили в последний путь. Здесь не прощают слабости, словно грех. Неверных списывают, как негодный инвентарь, словно сломанную куклу.


- Сколько их здесь? - спросил я, чувствуя, как внутри клокочет ледяная лава ярости. Ярость, способная испепелить все живое.


- В этом бараке - двенадцать душ. В дальнем, на полигоне, - еще тридцать теней. Завтра будет их "отсев". Тех, кто не выдержит этот адский экзамен по стрельбе, отправят в один конец - в пасть вечности.


Вдалеке, словно предчувствуя беду, залаял Бандит. Женщина вздрогнула, словно от удара хлыстом.


- Уходи! Смена караула подойдет через пять минут. Если тебя поймают, Матвей не сможет спасти тебя. Он сам здесь - птица без крыльев, раб, только с клеймом "старослужащего".


Она засунула руку в бездонный карман фартука и протянула мне, словно живую душу, завернутый в тряпицу кусок черствого хлеба и пару вяленых рыбин. Скудный дар, но в нем была вся ее надежда.


- Возьми. Больше не приходи сюда, мой летчик. Ищи трещину в этой тюрьме, пока тебя самого не повели на эту "прогулку смерти". Ищи выход, как раненый зверь нору!


Возвращаясь к своей лачуге, я не шел - я крался, как тень смерти, между стволами, боясь разбудить шуршанием сухих листьев спящих демонов леса. В кармане хлеб обжигал руку, словно клеймо раба, но голод отступил перед всепоглощающей ледяной яростью. "Инкубатор". "Отсев". Эти слова, словно ядовитые иглы, пронзали мой мозг, отравляя разум.


Придя в свою "конуру", я не зажег буржуйку, хотя ночной мороз уже впивался под куртку, словно зубы голодного волка. Мне нужен был свет, но не тот, что выдаст меня сторожам. Я ждал, пока бледный лик луны не раздвинет косматые лапы елей, и принялся за свою страшную работу.


Первое: Оружие. Если нет ножа, его нужно сотворить из ада. В углу избы, среди мусора и забвения, я нашел старое полотно от ножовки, которое Матвей когда-то дал мне для мелких нужд. Металл был хрупким, как надежда, но если его заточить о камень, словно злобу, и обмотать рукоять куском стропы от парашюта, которую я припрятал еще осенью, получится неплохой заточенный штырь. Не клинок героя, конечно, но в горло смерти войти сможет.


Второе: Инженерная разведка. Я сел у окна, и на обратной стороне карты, которую чудом спас при катапультировании, начал чертить план побега. Свою карту к свободе!


Цистерна - вот мой ключ к свободе. Если колонка у кухни пьет из неё воду, значит, под землей спит труба. Труба - это прямая нить Ариадны. По ней можно следовать в темноте, не боясь сбиться с пути, не заблудившись в лабиринте человеческой жестокости.


Трассы. Я вспомнил, куда Матвей увозил "отбракованных". Если тело ребенка лежало в каких-то десяти метрах от моей делянки, значит, "полигон" смерти где-то там, за озером, где плещется тьма.


Метки. Мои меловые знаки на деревьях стали символами спасения, моими маяками среди беспросветности. Я решил, что завтра же, прикрываясь заготовкой дров, расширю круг своих поисков. Буду красться как лис, вынюхивая свободу!


Третье: Психологическая ловушка. Матвей. Он - моя ахиллесова пята и моя последняя надежда. Он "раб со стажем". Значит, в нем либо умерло все человеческое, либо он просто ждет своего часа. Мне надо его проверить. Жаждет ли он свободы сам?


Я спрятал свой самодельный стилет под нарами. Завтра я не просто пойду за водой. Я начну охоту за той самой трубой, которая соединяет мою эстакаду с "кухней смерти". Если я смогу её вскрыть или проследить её змеиный путь, я найду дорогу к клеткам детей, минуя волчьи тропы двоих в камуфляже.


Сон бежал от меня в ту ночь. Я смотрел в потолок и видел лица детей, обречённых на гибель. Завтра - отбор. У меня меньше суток, чтобы решить, смогу ли я хотя бы попытаться вывести их из этого ада, или этот проклятый лес станет и моей могилой тоже. Превратиться ли он в братскую могилу для наших душ?


Я лежал в темноте, вслушиваясь в шепот ночного леса. В голове эхом отдавались слова поварихи про "отсев" и "щенков". Вдруг Бандит залаял на улице - коротко, предупреждающе, как он делал всегда, когда чуял хозяина.


Потом послышались тяжелые шаркающие шаги. Я замер, вжавшись в продавленные нары. Это был не патруль - те ходили четко, по-военному. Это крался Матвей.


Дверь скрипнула, впуская струю ледяного ветра и бледный лунный свет. Старик вошел, как призрак, молча, не зажигая фонаря. Он тяжело дышал, и от него пахло дешевым табаком и животным страхом. В его правой, опущенной руке что-то тускло блеснуло. Мой нож. Тот самый, летный, с антибликовым покрытием, который он отнял у меня в первый день моей ссылки.


Матвей подошел к моим нарам. Я лежал к нему лицом, притворяясь спящим, но глазами хищника наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Он застыл надо мной, словно обдумывая что-то страшное. Неужели он решил меня убить?! Но совесть, как червь, грызла его изнутри. Я прикинул, какие действия предприму в случае нападения. Даже в полумраке я видел, как в Матвее борются два зверя: предать совесть или подчиниться приказу. Дыхание старика участилось, словно он принял роковое решение.


Он медленно поднял руку с ножом для удара, целясь туда, где должно было быть мое сердце. Медлить было смерти подобно.


Я одним рывком отбрасываю одеяло назад, ногой со всей силы бью старика в грудь, пока его рука с ножом еще только взлетала, - рывок, хватка, перехват костлявого запястья... Годы тренировок, армейская закалка, выработанный до автоматизма рефлекс, несмотря на крайнее истощение. От неожиданности Матвей вскрикнул, как раненый зверь, нож со звоном рухнул на земляной пол. Я заломил ему руку за спину и прижал лицом к шершавой бревенчатой стене.


- Решил закончить начатое теми двумя в камуфляже, Матвей? - прошипел я ему прямо в ухо. - За "отсев" печешься?


Старик не сопротивлялся. Он обмяк в моих руках, как будто из него вынули стальной стержень. Я отпустил его, и он сполз на мои нары, закрыв лицо руками. Его плечи била дрожь. Он плакал.


- Убей меня, лётчик... - хрипло выдавил он. - Всё равно мне конец. Наставник узнал, что ты видел пацана в лесу. Сказали: "Либо он, либо ты". А я... больше не могу. Не могу я их больше закапывать. Их глаза преследуют меня по ночам, смотрят прямо в душу...


Я поднял с пола нож. Его привычная тяжесть в ладони вернула мне толику уверенности. Теперь я был вооружен. А мой тюремщик превратился в сломленного старика, которому больше нечего терять.


- Вставай, Матвей, - холодно сказал я, садясь напротив него на табурет. - Убивать я тебя не буду. По крайней мере, до тех пор, пока ты не выложишь мне всё до последнего слова. С самого начала. Кто такой этот Наставник и сколько их там, в бараках?


Матвей поднял голову. В полумраке его глаза были черными провалами, бездонными колодцами отчаяния. Он тяжело вздохнул, и я понял: этой ночью сна не будет. Начинался наш самый главный разговор. Разговор о жизни и смерти, о надежде и предательстве, о том, что такое человек в этом аду.