# Ученье быть собой (Гл-14)

Пётр Иванов

## Глава 14


Артём в последние дни стал другим. Не отстранённым - нет, он всё так же шутил, всё так же улыбался, всё так же мог поддержать разговор, но в его взгляде появилось что‑то новое, будто за привычной лёгкостью теперь стояла тень, которую он не хотел показывать. Дима заметил это сразу, но не стал спрашивать - он знал, что Артём сам заговорит, когда будет готов.


И вот сегодня, после уроков, Артём написал: "Зайдёшь?"

Без смайлов, без уточнений. Просто слово, которое звучало как просьба.


Дима пришёл. Дверь открыл сам Артём - растрёпанный, в старой футболке, с тетрадью в руках. Он выглядел так, будто всю ночь не спал, хотя глаза у него были ясные, просто слишком внимательные.


- Проходи, - сказал он, отступая в сторону.


Комната была в привычном беспорядке: книги на столе, листы с текстами на полу, кружка с недопитым чаем на подоконнике. Но в этом беспорядке было что‑то новое - напряжение, которое чувствовалось даже в воздухе.


Артём сел на кровать, взял тетрадь, посмотрел на неё так, будто она была чем‑то опасным.


- Я пишу, - сказал он. - Пишу много. Но... всё не то.


Дима сел напротив, не перебивая.


- Я пытаюсь быть честным, - продолжил Артём. - Но когда пишу честно... получается слишком больно. Слишком открыто. Как будто я снимаю с себя кожу и показываю всем, что под ней. И я не знаю, нужно ли это кому‑то. И нужно ли это мне.


Он открыл тетрадь, показал страницу. Там были строки - резкие, глубокие, почти обнажённые. Не про сцену, не про публику - про него самого. Про страх быть никем. Про желание быть услышанным. Про одиночество, которое он прятал за смехом.


- Я не могу это читать вслух, - сказал он. - Это... слишком.


Дима посмотрел на строки и почувствовал, как внутри что‑то сжимается. Он никогда не видел Артёма таким - не уверенным, не ярким, не солнечным, а настоящим, без защиты.


- Это сильные слова, - сказал он тихо. - И они твои. Они честные.


Артём усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.


- Честность - это хорошо, когда ты фотограф, - сказал он. - Ты можешь спрятаться за камерой. А я... я стою перед людьми. И если я скажу это вслух... они увидят меня. Настоящего. А я не уверен, что хочу, чтобы меня видели.


Он поднял глаза, и в них было что‑то похожее на страх - не панический, а глубокий, взрослый.


- Я боюсь, что если я стану другим... меня перестанут любить, - сказал он. - Что если я перестану быть тем Артёмом, которого все знают... я останусь один.


Дима почувствовал, как внутри поднимается желание сказать что‑то правильное, но он понимал: здесь не нужны красивые фразы. Здесь нужна правда.


- Люди любят не того, кем ты притворяешься, - сказал он. - Они любят образ. А образ - это не ты. Если ты будешь всё время держаться за него... ты потеряешь себя. И тогда точно останешься один.


Артём опустил взгляд, сжал тетрадь так, будто хотел разорвать её.


- Я не знаю, кто я, - сказал он. - Я всегда был... громким. Ярким. Уверенным. А сейчас... я тихий. И мне страшно, что это навсегда.


- Это не навсегда, - сказал Дима. - Это этап. Ты растёшь. Мы все растём. И это нормально - быть другим. Ненормально - бояться этого.


Артём долго молчал. Потом закрыл тетрадь, положил её рядом и сказал:


- Ты говоришь так, будто всё понимаешь.


- Я ничего не понимаю, - ответил Дима. - Но я вижу тебя. И вижу, что ты не слабый. Ты просто честный. А честность - это не слабость.


Артём поднял глаза, и в них впервые за весь разговор появилось что‑то похожее на облегчение.


- Ты думаешь, я смогу это прочитать? - спросил он. - Когда‑нибудь?


Дима кивнул.


- Когда ты будешь готов. Не раньше. Но ты сможешь.


Артём вздохнул - глубоко, будто сбросил часть тяжести.


- Спасибо, - сказал он. - Ты... ты держишь меня на месте, когда я начинаю разваливаться.


- Мы держим друг друга, - сказал Дима. - Это нормально.


Они сидели ещё долго - не разговаривая, просто находясь рядом. И в этой тишине не было страха. Она была как пауза между вдохом и выдохом - необходимая, чтобы продолжить.


Когда Дима уходил, Артём сказал:


- Я попробую. Не обещаю, что получится. Но попробую.


И в его голосе было не сомнение, а решимость - тихая, но настоящая.