# Между галкой и Голгофой. Пелевин снова поиронизировал над Галковским

Алексей Юрьевич Петров

Между галкой и Голгофой.

Пелевин снова поиронизировал над Галковским

Прочитавшим Возвращение Синей Бороды посвящается

В своем новом романе 2026 года В. Пелевин в очередной раз слегка постебался над Д. Галковским. При чем тут название данной статьи? Галка - это фамильное тотемное животное Галковского, птица, мелкая, крикливая, умная, городская, вечно кружащая над историческим мусором, норовя выудить оттуда блестящую жемчужину. Голгофа - это совсем не птица, а место страдания, казни и превращения человека в символ. Пелевинский Голгофский находится как раз между этими полюсами: с одной стороны, это узнаваемая карикатура на Дмитрия Галковского; с другой - фигура, которую сам Пелевин поднимает на литературную Голгофу, чтобы публично распять в жанре интеллектуального фарса.

Важнее другое: Пелевин делает это не впервые. Поэтому вопрос уже не в том, похож ли Голгофский на Галковского. Похож - и это давно заметили. Вопрос в том, зачем Пелевин обращается к этой фигуре именно теперь, в Возвращении Синей Бороды, которое перебило его длинную серию Трансгуманизма, и что меняется при повторном использовании уже узнаваемой сатирической маски. Если в Искусстве лёгких касаний Голгофский ещё мог читаться главным образом как пародийный двойник Галковского, то в новом романе он становится более сложным инструментом: не только шаржем на Галковского, но и собирательным образом русского интеллектуала-конспиролога, и даже автопортретом самого позднего Пелевина, словно отраженным в кривом зеркале.

Связь Константина Параклетовича Голгофского с Дмитрием Евгеньевичем Галковским могла быть замечена читателями, критиками и блогерами с момента выхода Некромента (2008), Лампы Мафусаила (2026) и, наконец, Искусства легких касаний (2019). Ко времени появления Возвращения Синей Бороды (апрель 2026) она фактически стала частью стандартного комментария к персонажу. В этой связи наша задача здесь скромна - уточнить, как уже узнаваемая пародийная конструкция работает в новом романе: что в ней сохраняется от прежнего Голгофского (Го.), что меняется, и почему в Синей Бороде сходство с Галковским (Га.) начинает выполнять новую функцию.

1. От ранней читательской догадки к критическому консенсусу

После публикации Искусства лёгких касаний в 2019 году читатели увидели в Го. несколько легко узнаваемых признаков Га.: длиннейший опус, конспирологическое мышление, интерес к масонству, истории, спецслужбам, скрытым механизмам мировой политики и англофобскую оптику. Уже в конце августа 2019 года в ЖЖ-среде эта связь была зафиксирована почти как очевидность: в блоге real-galkovsky прямо говорилось, что Пелевин добрался таки до нашего Утёнка, то есть до Га., превратив его в прототип пелевинского Го. [1]

Егор Михайлов в Афише Daily в 2019 году прямо не сводил Го. к Га., но дал важное описание самого пелевинского механизма. Го. у него - похотливый историк-конспиролог, пишущий монструозный роман на две тысячи страниц, который затем сокращается до Синопсиса для VIPов [2]. (То же произойдет и в апреле 2026, разве что вместо 2000 стр. их будет 3000 [3] А.П.). Е. Михайлов тем самым зафиксировал основные признаки, по которым читатель и узнавал Га.: гипертекстовая чрезмерность, конспирологическая объяснительная машина и превращение большой книги в объект сатиры.

Несколько иной угол зрения представляет статья Александра Рыбалки Откуда растут масонские ноги Пелевина?, опубликованная на сайте APRMM. Там предлагается не простая схема Го. = Га., а более тонкая: Го. составлен из образов двух людей - Дмитрия Галковского и Константина Крылова. Га. приписывается масонско-конспирологическая и англофобская составляющая, Крылову - часть полемической риторики. Эта версия полезна именно тем, что разрушает слишком прямолинейное чтение: Го. не портрет, а гибрид, химера из нескольких публичных типов. [4]

Дмитрий Быков, отвечая на вопрос об Искусстве лёгких касаний, предложил ещё более широкую рамку. По его словам, Го. - образ собирательный, в котором угадывают то Белковского, то Павловского, а главное - типичный интеллектуал-силовик. Это важное возражение против слишком узкого отождествления Го. с Га. Быков фактически предлагает читать персонажа не как шарж на одного человека, а как сатирическую модель погруженного в конспирологию русского интеллектуала, связанного с властью, спецслужбами и непубличной информацией. [5]

2. Рецепция Возвращения Синей Бороды: тема стала почти обязательной

После выхода Возвращения Синей Бороды связка Го. - Га. стала появляться уже в большинстве заметных рецензий. Игорь Кириенков в РБК Стиль пишет прямо: Константин Голгофский - прозрачная аллюзия на писателя Дмитрия Галковского. Он же напоминает историю развития персонажа: сначала Некромент в сборнике П5, затем Храмлаг в Лампе Мафусаила, затем полноценная роль в Искусстве лёгких касаний. Для нашей темы особенно важен его тезис о многословии: центральная часть Возвращения Синей Бороды - это пересказ графоманского опуса Го., то есть пародия не только на идеи, но и на саму форму непомерной авторской системы. [6]

Константин Мильчин на Кинопоиске формулирует ещё резче и литературнее: Го. - шарж на Га., но не на живого человека из плоти и крови, а скорее на Га., существующего в личной мультивселенной Пелевина. Это очень тонкое уточнение. Оно позволяет не спорить о биографической достоверности портрета, а рассматривать Го. как пелевинскую модель Га.: не реальный Га., а Га.-мем, Га.-миф, Га. - набор узнаваемых культурных сигналов. К. Мильчин также отмечает, что Пелевин упрощает наследие Га. до двух главных признаков: длинных путаных текстов и англофобии. [7]

Андрей Верещагин в Т-Ж предлагает ещё один важный ход. Он признаёт, что за маской Го. вроде как должен скрываться Дмитрий Галковский, но считает, что в действительности за этой маской всё равно проступает сам Пелевин. Иными словами, Го. - не только пародия на Га., но и автопародийный инструмент. Пелевин высмеивает чужую многословную конспирологическую систему, но одновременно предъявляет Го. те претензии, которые критики давно предъявляют самому Пелевину: повторяемость, затянутость, дидактизм, агрессивные уколы в адрес критиков и культурных оппонентов. [8]

Константин Крылов (не упомянутый выше писатель, а его полный тезкажурналист писатель Константин Крылов, к великой печали его поклонников, скончался в мае 2020 г. А.П.) в Sobaka.ru осторожно пишет по поводу Синей Бороды: считается, что он (Го. А.П.) пародия на реального автора Дмитрия Галковского. Формулировка Крылова 2 важна именно своей осторожностью: сходство признаётся в виде читательского консенсуса, но не превращается в строго доказуемое утверждение. В этой же рецензии Крылов называет Го. титаном русской конспирологической мысли, а новый роман описан как очередной пересказ монструозного труда героя. [9]

В обзоре Рамблера, перепечатавшего материал Российской газеты, сказано ещё осторожнее: лютая англофобия Го. заставляет видеть в нём не сниженное альтер эго Пелевина, а пародийную проекцию Га. - с оговоркой, что это предположение недоказуемое юридически. Такая формула хороша для нынешних времен, когда тексты и даже ссылки на них то и дело становятся corpusами delicti. [10]

В НГ Ex Libris 06.05.2026 Михаил Гундарин фиксирует новую грань: в Возвращении Синей Бороды Го. уходит всё дальше от своего прототипа - автора Бесконечного тупика Га. Это, пожалуй, один из самых интересных тезисов для нашей статьи. Он позволяет сделать акцент на развитии персонажа. Если в 2019 году Го. ещё читался прежде всего как шарж на Га., то в 2026 году он становится самостоятельным пелевинским субавтором, через которого Пелевин говорит уже не только о Га., но и о себе, о поздней литературе, о механике инфоповодов и о невозможности прямых высказываний. [11]

Наконец, в рецензии на сайте Завтра Степан Бирюков хотя и пишет, что прототипом Го. очевидно стал писатель и философ Дмитрий Галковский. Но дальше его интересует уже не столько прототип, сколько новая функция героя: Го. становится проводником в сюжет, где конспирология смешивается с историей, мифом, памятью, виной и личностью. Таким образом, подчеркивается важность понимания не столько того, что тема Га. как прототип уже установлена, сколько того, как этот прототип переосмыслен в новом романе. [12]

3. Почему всё-таки есть смысл возвращаться к заезженной теме

На первый взгляд может показаться, что писать ещё одну статью о сходстве Го. и Га. уже поздно: всё сказано, все увидели, все посмеялись. Но это не совсем так. Большинство критиков ограничиваются либо указанием на прототип, либо общей характеристикой Го. как конспиролога, англофоба и автора монструозных текстов. Гораздо реже анализируется, как меняется сама функция этого сходства между Искусством лёгких касаний и Возвращением Синей Бороды.

В Искусстве лёгких касаний Го. прежде всего пародировал определённый тип русской историософской конспирологии: масоны, спецслужбы, информационные войны, тайные сферы влияния, длинные отступления и претензия на окончательное объяснение мира. Там связь с Га. была этаким ключом: узнал Га. - понял часть всей хохмы.

В Возвращении Синей Бороды этот ключ уже не главный, а только стартовый. Пелевин рассчитывает, что читатель Го. уже знает. Поэтому он не столько заново пародирует Га., сколько использует готовую пародийную фигуру как инструмент для других задач. Го. становится не только Га. Пелевина, но и пелевинским голосом автора, через которого можно пересказывать якобы огромную книгу, высмеивать сам формат интеллектуального дайджеста, играть с насущными темами Эпштейна, симулякров, моральной деградации элит и одновременно защищаться от критики: всё сомнительное можно списать на Го., а всё остроумное оставить Пелевину.

Отсюда первый свежий нюанс: Го. в новом романе отдаляется от Га. Он уже не просто пародийный двойник, а автономный элемент пелевинской вселенной. Сходство с Га. остаётся, но работает как фон, как первичная маска.

Второй нюанс: в Синей Бороде Го. становится фигурой не только чужой конспирологии, но и пелевинской автопародии. А. Верещагин справедливо заметил, что за Го. проступает сам Пелевин. Поэтому смех над Га. оказывается одновременно смехом позднего Пелевина над собственной манерой подачи материала.

Третий нюанс: в новом романе меняется масштаб конспирологии. Если раньше Го. был связан прежде всего с российско-американским информационным противостоянием, масонами и спецслужбами, то теперь он втянут в глобальный миф об Эпштейне, британских элитах, машине времени и исторической вине. Галковская англофобия здесь превращается в почти метафизическую англофобию: англичане оказываются не политическим врагом, а элементом мифологической машины зла.

Четвёртый нюанс: Пелевин подменяет вопрос Кто виноват? вопросом Кто рассказывает?. Га. как реальный автор интересен построением собственной системы. Го. у Пелевина интересен тем, что его система дана через пересказ, сокращение, фильтр Синопсиса для VIPов. Поэтому пародируется не только Га., но и современные способы потребления объемных комплексных идей: элита хочет знать тайну мира, но не хочет/не может читать три тысячи страниц.

Пятый нюанс: Го. как Га. в 2026 году уже сам стал симулякром. Читатель узнаёт не столько Га., сколько прежнее узнавание Га. Пелевин работает с уже готовым мемом, созданным критикой и читателями после Искусства лёгких касаний. Получается пародия как вторая производная: Пелевин теперь пародирует не только Га., но и саму культурную привычку видеть Га. в Го.

Таким образом, тема действительно не новая, но в Синей Бороде она меняет качество. Раньше Го. был просто сатирическим двойником Га.; теперь он стал как минимум трёхслойной фигурой: Га. как узнаваемый прототип, русский интеллектуал- конспиролог как социальный тип и сам Пелевин как скрытый объект самоиронии.

4. Итак, откуда растут ноги?

Документально подтверждённых свидетельств личного конфликта между Пелевиным и Галковским и даже досужих домыслов об этом автору данной статьи обнаружить не удалось. Морду друг другу не чистили, разве только совсем тайно и конфиденциально. Не видно и полноценной литературной дуэли в старом добром стиле: один написал памфлет, другой ответил памфлетом, потом секунданты, обмороки, публикация переписки и долгие разговоры в редакциях. Здесь всё тоньше и современнее: один десятилетиями отзывался о другом снисходительно и резко, другой вывел его в романе в виде гротескного персонажа, а затем ещё раз вернулся к этому персонажу, уже не столько ради портретного сходства, сколько ради удобства обслуживания литературной функции.

Га., со своей стороны, действительно критиковал Пелевина. В интервью 1998 года он говорил, что страшно далек от этого советского великолепия, имея в виду Пелевина, Сорокина и других, а затем добавлял: писать они не умеют совсем [13]. В 2006 году в ЖЖ он поставил Пелевина в один ряд с Д.А. Приговым (этого он вообще требует писать с маленькой буквы) и В. Сорокиным, которым, как он выразился, в начале 1990-х следовало дать смачную затрещину [14]. Позднее, уже после появления Го. в Искусстве лёгких касаний, Га. высказался ещё жёстче: Пелевин не умеет работать с материалом, по большому счёту, не писатель и не профессионал [15].

Так что мотив для сатиры у Пелевина был. Но сводить всё к обиде было бы слишком просто и, главное, слишком не по-пелевински. Пелевину неинтересно просто дать сдачи. Он обычно делает иначе: берёт чужую позу, чужой миф, чужую систему объяснения мира - и вставляет её в свой механизм переработки смыслов. На выходе получается не бытовая месть, а литературная утилизация.

Го. удобен Пелевину не потому только, что напоминает Га., а потому, что Га. и сам Пелевин в некотором смысле стоят рядом как конкурирующие производители больших объяснительных механизмов. Га. - автор одного гигантского мифа о России, истории, культуре, советской власти, Западе, отце, Одинокове и собственной интеллектуальной судьбе. Пелевин - автор множества романов о симулякрах, спецслужбах, буддизме, медиа, деньгах, власти, цифровых иллюзиях и духовной пустоте. Один строит гипертекстовый тупик, другой каждый год выпускает новый лабиринт с табличкой выхода нет, но есть премиум-доступ.

Оба работают с подозрением как с литературным топливом. Мир у обоих устроен не прямо. Видимое - ширма, история - шифр, власть - маска, литература - способ пробраться к скрытой схеме. Разница в том, что Га. обычно желает предъявить эту схему как серьёзное знание, а Пелевин почти сразу превращает любую схему в симулякр, рекламный продукт, эзотерический мем или разводку для VIPов.

Поэтому Го. - не просто насмешка над Га. Это ещё и метафорическая фигура опасного сходства. Пелевин смеётся над тем, кто слишком много объясняет, но сам тоже объясняет немало. Он иронизирует над бесконечными текстами, но и сам производит длинные романные конструкции с примечаниями об эпохе, философскими вставками и обязательным ощущением, что реальность устроена не так, как кажется. Он высмеивает конспирологическое удовольствие читателя, но сам исправно это удовольствие обслуживает. Именно поэтому образ Го. Так хорошо работает: это не чужой клоун, а клоун с семейным сходством. Клоун, похожий на шурина, как в одной песне Владимира Высоцкого.

5. Еще раз о сходствах Го. и Га.

Первое и самое броское сходство - гипертекстовая бесконечность. Га. сам описывает Бесконечный тупик как книгу, которая состоит из 949 примечаний, причём многие из них являются примечаниями к примечаниям [16]. Уже сама эта структура - примечание, которое важнее основного текста, сноска, пожирающая страницу, комментарий, становящийся романом, - идеально подходит для пелевинской пародии. У Пелевина Го. доводит эту склонность до комического предела: книга становится настолько огромной, что её нормальное чтение заменяется Синопсисом для VIPов. Элите опять же нужны тайны мира, но желательно в сокращённом виде, без тяжёлой работы глаз и мозга.

Второе сходство - англофобская оптика. Галковский давно связан в публичном восприятии с темой английского влияния, криптоколоний, скрытого управления и старой формулой англичанка гадит. Сам он, правда, уточнял понятие криптоколония и спорил с теми, кто приписывает ему слишком грубую схему Российская империя была английской криптоколонией [17]. Но литература и читательская память редко любят тонкости. Они любят броские мемы. Пелевин берёт именно мем: у Го. англичане снова оказываются почти метафизическим источником зла, исторической плесенью, проступающей сквозь века.

Третье сходство - интерес к истории как к тайному механизму. И Га., и Го., да и, чего греха таить, сам Пелевин, читают историю не как последовательность событий, а как поверхность, под которой работают другие силы. Га. пишет о России, революции, русской литературе, отце, философии, советском проекте и судьбе Одинокова так, словно всё это элементы одного большого дела, которое надо наконец расследовать. Го. расследует Столетнюю войну, Жиля де Рэ, Эпштейна, спецслужбы, магию, реинкарнацию, британские элиты и прочий архив спецхрана. Разница в градусе, но не в самой установке: история у них не лежит в прошлом, она продолжает действовать в настоящем, как недообезвреженная мина.

Четвёртое сходство - оккультно-эзотерическая периферия. У Га. это масонство, миф, религиозно-философские мотивы, метафизика русской культуры. Один из исследовательских текстов о нём прямо пишет, что у Га. понятие мифа становится не академическим, а конспирологическим, а проблема масонства занимает особое место [18]. У Пелевина та же зона переводится в жанр параноидально-мистического триллера: реинкарнация, медиумы, магические войны, египетские тайны, спецслужбы, поля времени, духовные технологии и прочие украшения поздней империи абсурда.

Пятое сходство - самопостановка фигуры мыслителя. И Га., и Го. существуют не только как авторы, но и как персонажи собственных объяснительных систем. У Га. есть Одиноков как alter ego, герой и одновременно инструмент авторской мифологии. У Пелевина Го. тоже превращается в самовлюблённого и уязвимого автора-расследователя, который делает мир доказательством собственной правоты. Он не просто пишет о тайне - он сам становится частью тайны, хранителем доступа, человеком, который знает, где закопано, кем закопано и почему закопанное до сих пор управляет историей.

Шестое сходство - конфликт с литературной средой. Га. часто говорит и пишет так, будто находится не внутри современного литературного процесса, а где-то над ним, сбоку от него или после него. Обычные писатели пишут книги, ходят на презентации, получают премии, дают интервью. Га. выглядит как человек, который пришёл не участвовать в литературе, а разоблачить её генеалогию. Го. у Пелевина устроен похожим образом: он производит не просто роман, а объяснительную систему. Его книга - не книга, а частная спецслужба автора, где каждый образ - улика, каждая цитата - донесение, каждая сноска - оперативная разработка.

Седьмое сходство - неприятная, но продуктивная уверенность в собственной исключительности. Га. как публичная фигура давно существует в режиме я один понял, а вы пока нет. Го. у Пелевина карикатурно усиливает эту позу. Он тоже не просит читателя подумать вместе с ним; он сообщает читателю, что думать надо было раньше, а теперь остаётся только принимать к сведению выводы следствия. Пелевин, конечно, делает из этой позы фарс. Но фарс работает именно потому, что поза узнаваема.

6. Отличия: почему Го. всё-таки не Га.

При всех совпадениях Го. это не Га. Самое важное отличие в том, что Го. значительно проще и схематичнее, чем Га. Это не весь Га., а только его пелевинская редукция, отжатая до нескольких сильных упомянутых выше вкусовых нот: бесконечная книга, англофобия, масоны, спецслужбы, исторический заговор, авторская самоуверенность. Критики неоднократно отмечали, что у Пелевина Го. карикатурно упрощен [7]. И это правда. Реальный Га. - автор противоречивый, раздражающий, часто резко полемический, но стилистически и интеллектуально гораздо более сложный. Бесконечный тупик - не просто конспирология и не просто англичанка гадит, а роман-комментарий, философская автобиография, спор с русской культурой, Розановым, Достоевским, советской фразеологией и самим собой.

Го. же у Пелевина - функциональная маска. Он не обязан быть справедливым портретом, потому что портретность здесь вообще не главное. Он нужен для запуска пелевинского аппарата: взять узнаваемый культурный тип, свести его к нескольким мемам и отправить в абсурдно-мистическое расследование. Га. мыслит себя как автора трагического русского гипертекста. Го. действует как герой пародийного конспирологического боевика, которому выдали философский плащ, архивные папки и подозрительно яркую фамилию.

Второе отличие - отношение к письму. Га. строит текст как бесконечное самораскрытие: мысль уходит в сторону, возвращается, полемизирует с собой, плодит примечания, образует сеть. Читатель может раздражаться, уставать, бросать книгу, возвращаться, но сама форма там принципиальна: лабиринт и есть содержание. Го. у Пелевина, напротив, заранее дан через дайджест. Его письмо изъято из полноты. Мы читаем не Го., а пересказ Го., прошедший через фильтр Синопсиса для VIPов. Это очень пелевинская сатирическая операция: бесконечный текст в эпоху подписок и закрытых рассылок превращается в элитный инфопродукт для людей, которым некогда читать, но очень хочется знать последнюю версию тайны мироздания.

Третье отличие - масштаб публичности. Га. долго существовал как культовая фигура широко известная в узких кругах: самиздат, сайт, ЖЖ, стримы, Telegram, собственная аудитория, собственная мифология. Го. у Пелевина помещён сразу в мир глобальных элит, острова Эпштейна, ЦРУ, британской аристократии, магических структур и исторических демонов. Пелевин резко увеличивает масштаб: из русской литературной полемики делает мировую метафизическую спецоперацию. Га. может объяснять русскую историю через Англию; Го. объясняет уже почти весь мир через англичан, Эпштейна и старую добрую пелевинскую машинерию иллюзий.

Четвёртое отличие - этическая тональность. Га., как к нему ни относиться, говорит от имени пафоса правды. Его нерв - разоблачение: вы врёте, неправда, советская фальшь, литературная среда лжёт, история устроена иначе. Го. помещён в пелевинскую вселенную, где любая правда немедленно превращается в симулякр, маркетинг, фейк, эзотерическую схему, служебную легенду или контент для состоятельных посвящённых. Поэтому Га. в собственной системе трагичен, а Го. в системе Пелевина комичен. Один хочет прорваться к истине; другой оказывается персонажем романа, где истина давно приватизирована, упакована и продана в виде синопсиса.

Пятое отличие - сексуально-гротескный элемент. У Пелевина Го. связан с философско-эротическим трактатом, Синей Бородой, Эпштейном, моральным падением элит и телесной темнотой власти. Га. может быть резок, физиологичен, провокативен, но Пелевин помещает его двойника в зону почти фарсовой эротико-метафизической чернухи. Это уже не портрет, а литературное наказание гротеском. Го. не просто ошибается, заносится или конспирологически перегибает палку; он оказывается втянут в мир, где высокий историософский жест неизбежно пачкается об элитные бордели, ритуальные фантазии и инфернальный глянец.

Шестое отличие - жанровая судьба автора. Га. стремится быть последним серьёзным русским мыслителем в несерьёзную эпоху. Го. у Пелевина превращён в сырьё для пелевинской машины иронии. В этом и есть смысл Голгофы: персонажа как будто распинают на кресте чужого стиля. Он хочет быть пророком, а оказывается литературным объектом, выставленным под холодный свет пелевинской насмешки.

Седьмое отличие - степень свободы. Га. как живой автор может ответить, уточнить, возразить, обидеться, презрительно махнуть рукой, записать стрим, сказать, что Пелевин опять ничего не понял. Го. такой свободы не имеет. Он полностью принадлежит Пелевину. Это кукла, но кукла, сделанная из узнаваемого материала. В этом есть определённая жестокость: реального автора нельзя окончательно присвоить, зато его литературную тень можно заставить говорить и действовать так, как нужно романисту.

7. К чему всё это?

На поверхностном уровне Пелевин как бы просто веселит: берёт Га., англофобию, бесконечные примечания, масонов, историю, философскую позу и превращает всё это в интеллектуальный аттракцион. Но на более глубинном уровне Возвращение Синей Бороды показывает борьбу двух моделей авторства.

Га. - автор, который хочет, чтобы читатель вошёл в его систему и принял её как особую форму мышления. Пелевин - автор, который любую систему показывает как симулякр, игру, ловушку или технологию власти. Поэтому Го. для Пелевина - удобная мишень: он слишком системен, слишком уверен, слишком склонен объяснять всё из одного центра. Пелевин же живёт разрушением центров, хотя сам давно стал центром собственного литературного культа. Тут и начинается самое смешное: человек, десятилетиями разоблачающий чужие иллюзии, сам стал производителем устойчивой иллюзии, ежегодного ритуала чтения нового романа, где читатель заранее знает, что его снова проведут по лабиринту и в конце покажут зеркало.

В Синей Бороде Го. нужен Пелевину как идеальный посредник между большой исторической конспирологией и современной экономикой внимания. Через Го. можно сказать почти всё: про Эпштейна, про элиты, про Англию, про ритуальное зло, про усталость от больших текстов, про то, как сложные идеи превращаются в краткое содержание для занятых людей. При этом голос Го. всегда можно слегка отодвинуть: это не совсем Пелевин, это персонаж; не совсем персонаж, это пересказ; не совсем пересказ, это синопсис; не совсем синопсис, это игра. Очень удобная конструкция. Почти как офшор, только литературный.

Именно поэтому формула между галкой и Голгофой работает не только как каламбур. Галка - знак узнаваемости, литературной фамильярности, блогерского мема, частного авторского тотема. Голгофа - знак возвышения и уничтожения. Пелевин поднимает Га. до уровня символа, но делает это для того, чтобы символически его разобрать. Насмешка над Га. одновременно подтверждает, что Га. остаётся заметной фигурой. Слабых авторов не пародируют повторно. Их просто не помнят.

Следует ли ждать ответного укуса со стороны Га.? Скорее да, если он сочтёт тему достойной внимания. Но едва ли это будет роман или полноценная художественная пародия. Вероятнее формат будет привычнее: стрим, пост, фрагмент лекции, несколько колких замечаний. По уже имеющейся реакции на Искусство лёгких касаний можно предположить линию ответа: Пелевин опять не изучил объект, не знает фактов биографии, работает с мемом, а не с человеком, создал не сатиру, а поверхностную карикатуру. Может всплыть и старая шпилька о том, что Пелевин - то ли писатель, то ли группа писателей, то ли культурная функция, обслуживающая определённый рынок [15].

Самый сильный ответ Га. мог бы быть не в том, чтобы обидеться, а в том, чтобы включить Пелевина в собственную историософскую схему: как продукт позднесоветской культурной машины, как автора, который победил публично, но проиграл в глубине; как выпускника английской спецшколы против себя, выпускника немецкой спецшколы, если воспользоваться старой галковской оппозицией [19]. Тогда получилась бы не просто ответная ругань, а попытка объяснить, почему Пелевин смог превратить Га. в Го. - и почему сам Га. пока не превратил Пелевина в столь же убедительного персонажа.

Основной вывод получается двояким. Пелевин сатирически изображает не столько Га. как человека, сколько культурный миф о Га.: бесконечную книгу, англофобию, историософскую подозрительность, масонско-спецслужбистский горизонт, позу единственного видящего. Но, смеясь над Го., он невольно признаёт силу оригинала. Если Го. возвращается, значит, Га. для Пелевина остаётся не случайной мишенью, а одним из скрытых собеседников русской прозы последних десятилетий.

При этом в Возвращении Синей Бороды важен уже не сам факт узнавания Га. в Го., а второй оборот этой игры. Пелевин берёт готовый мем, созданный читателями и критиками после Искусства лёгких касаний, и запускает его заново. Го. становится не только пародией на Га., но и пародией на прежнюю пародию, на читательскую привычку узнавать прототипы, на критиков, которые каждый год ищут, кого именно Пелевин опять ужалил, и на самого Пелевина, который эту игру давно понял, но продолжает ее исправно обслуживать.

Так Га. превращается у Пелевина в Го., Го. - в маску позднего Пелевина, а поздний Пелевин - в автора, который вроде бы смеётся над чужой конспирологией, но сам всё глубже играет в литературу как в конспирологический театр. Между галкой и Голгофой обнаруживается не только Га. Там, как обычно у Пелевина, неожиданно сидит сам Пелевин и смотрит на читателя с выражением человека, который и это тоже предусмотрел.

Примечания

[1] Блог real-galkovsky о появлении Голгофского у Пелевина: https://real-galkovsky.livejournal.com/39187.html

[2] Егор Михайлов. Рецензия на Искусство лёгких касаний в Афише Daily: https://daily.afisha.ru/culture/12767-vse-chto-tebya-kasaetsya-stoit-li-chitat-novuyu-knigu-viktora-pelevina/

[3] Виктор Пелевин. Возвращение Синей Бороды, открытый фрагмент на Литресе: https://www.litres.ru/book/viktor-pelevin/vozvraschenie-siney-borody-73813423/chitat-onlayn/

[4] Александр Рыбалка. Откуда растут масонские ноги Пелевина?: https://aprmm.info/archives/5986

[5] Дмитрий Быков о Искусстве лёгких касаний и Голгофском как собирательном образе: https://echofm.online/archive/odin/83161

[6] Игорь Кириенков. Рецензия на Возвращение Синей Бороды в РБК Стиль: https://style.rbc.ru/impressions/69e76fcf9a7947d1a0566437

[7] Константин Мильчин о Возвращении Синей Бороды и Голгофском как шарже на Галковского: https://www.kinopoisk.ru/media/article/4012629/

[8] Андрей Верещагин. Рецензия на Возвращение Синей Бороды в Т-Ж: https://t-j.ru/pelevin-2026-review/

[9] Константин Крылов. Рецензия на Возвращение Синей Бороды в Sobaka.ru: https://www.sobaka.ru/entertainment/books/213635

[10] Обзор Рамблера / Российской газеты о Возвращении Синей Бороды: https://weekend.rambler.ru/read/56363177-viktor-pelevin-vypustil-novuyu-knigu/

[11] Михаил Гундарин. Рецензия на Возвращение Синей Бороды в НГ Ex Libris: https://www.ng.ru/ng_exlibris/2026-05-06/7_9490_pelevin.html

[12] Степан Бирюков. Рецензия на Возвращение Синей Бороды на сайте Завтра: https://zavtra.ru/blogs/vozvrashenie_sinej_borodi

[13] Интервью Дмитрия Галковского Коммерсанту, 1998: https://www.kommersant.ru/doc/208677

[14] Запись Дмитрия Галковского в ЖЖ от 17 августа 2006 года: https://galkovsky.livejournal.com/74386.html

[15] Telegram-канал Дмитрия Галковского, ответ о Пелевине и Искусстве лёгких касаний: https://t.me/s/galkovskygram?before=2312

[16] Страница Бесконечного тупика в издательстве Дмитрия Галковского: https://i-dg.ru/books/beskonechniy-tupik

[17] Дмитрий Галковский о понятии криптоколония: https://galkovsky.livejournal.com/183226.html

[18] Дмитрий Галковский - философ-блогер: https://ruins.magazines.gorky.media/homo_legens/2012/2/dmitrij-galkovskij-filosof-bloger.html

[19] Дмитрий Галковский об английской и немецкой спецшколах: https://galkovsky.livejournal.com/163676.html