# Золотое перо

Владимир Николаевич Положенцев

Очередное дело отставного опера Коли Мигренева по прозвищу Мигрень

У Банного пруда

Стоял тот дневной июльский час, когда все кто мог, попрятались от жары под кондиционеры. А тем горожанам, что особенно повезло, устроились в прохладе парков и садов, коих в Москве теперь превеликое множество.

Отдыхал в Лефортовском парке, у Банного прудика, напротив Екатерининского дворца и Мигрень. Его привела в тень прекрасного, исторического сада не жара. Он проходил мимо, и нахлынули воспоминания. Именно на этой лавочке, на которой Коля теперь сидел, несколько лет назад обнаружили труп профессора истории Капустина. Афанасия Петровича. Без признаков насильственной смерти. Поэтому начальник ОВД подполковник Илья Ильич Пилюгин и отправил к 'телу' оперативного сотрудника капитана Николая Карловича Мигренева, прозванного в отделе за свой неуживчивый, ядовитый характер Мигренем. Мол, участковый уже на месте, но нужно еще раз проверить - нет ли состава преступления.

- Наверняка всё чисто, - сказал подполковник, которого Мигрень называл Пилюлей. - Человек пожилой, от жары случился сердечный приступ. С кем не бывает. Подпишешь протокол и свободен.

Коля взял под козырек и отправился в Лефортовский парк. Но когда он туда приехал, его, словно парализовало. Не может быть! - воскликнул Мигрень. Потому что не может быть никогда!

Дело в том, что всего несколько дней назад, в такую же невыносимую жару, он познакомился с этим человеком именно здесь, в парке, и именно на этой самой скамейке. Тогда он не узнал фамилию историка, она ему была просто не нужна - только имя - отчество. Он возвращался со службы, перебирая в памяти очередную перепалку с Пилюгиным. Взяли одного барыгу с килограммом травы, которую он продавал школьникам. Коля так разозлился, узнав о клиентах 'торговца смертью', что заставил его сожрать половину дури. Еле откачали. Пилюгин кричал, что Колю самого надо посадить за решетку, так как не умеет сдерживать свои чувства и эмоции, ведет себя как дикий аллозавр. Мол, если бы 'пациент' отправился на небеса, полетели бы многие головы в ОВД и в первую очередь его. 'Почему именно аллозавр?' - удивился Мигрень. 'Потому что такой же доисторический дурак. В зеркало почаще смотрись'. Коля действительно не блистал красотой, а его лицо, когда он сердился, действительно напоминало страшного зверя. Он и сам не знал, какого именно и вот Пилюля дал четкое определение - аллозавр. В общем, двуногий хищник с большим черепом и огромными зубами. Мигрень, как ни странно, не обиделся, но мучился по дороге домой тем, что в ответ не назвал подполковника ядовитой Пилюлей.

Итак, в тот день он зашел в парк, чтобы освежить голову, сел на лавочку у Банного пруда. Открыл телефон, стал просматривать Интернет. Его не интересовали новости, которые теперь были далеко не оптимистичными, он обычно открывал сайты с живописью 19 века. Нет, теперь так не умеют писать. Серов, Куинджи, Саврасов, Шишкин, Айвазовский, Брусилов - вот глыбы художественного мастерства. Их произведения можно рассматривать часами.

В тот раз он открыл портрет Екатерины Великой Федора Рокотова. Скорее, подсознательно, так как на другой стороне Банного пруда, сквозь деревья просматривались стены Екатерининского дворца и оттуда раздавались звуки реставрационных работ.

Он не заметил как рядом сел пожилой мужчина. Обратил на него внимание только, когда тот достал курительную трубку из красного дерева, спросил, нет ли у Коли огня.

- До деменции далеко, но рассеянность уже стучится во все двери, - подшутил над собой мужчина. - Всегда ношу 'огниво' с собой и вот на тебе - забыл во дворце.

Мужчина, на вид лет семидесяти, в черном строгом костюме, искренне рассмеялся. Его беломраморное, слегка вытянутое лицо, с густой пегой бородой, резко контрастировало с одеждой. Греческий нос - прямой, без горбинки, нависал над небольшим ртом, будто накрашенным яркой алой помадой. На щеке - родинка, густые белые брови похожи на перистые облачка. Коле он кого - то напомнил. Ах, да, афинского политика Солона, одного из семи мудрецов древней Греции. Его изваяние Мигрень тоже видел в Сети.

Объявив несколько лет назад 'мораторий на табак', Мигрень продолжал носить в сумке зажигалку и сигареты - на всякий случай, если уж прижмет. Но такого еще не случалось. Несмотря на различные неприятности, в том числе конфликты с Пилюлей, Мигрень проявлял твердость характера, ни разу не нарушил моратория.

Раскурив трубку, мужчина слегка поклонился в знак благодарности, задал неожиданный вопрос:

- А вы верите в приведения?

Коля заморгал: присел спокойно отдохнуть у прудика и вот на тебе - псих нарисовался.

- В каком смысле? - не найдя ничего лучшего, спросил Мигрень. И тут же ответил: - Нет, конечно.

- Напрасно. - Мужчина выпустил несколько тугих колец. - Я тоже до сего дня, вернее, ночи не верил.

- Пожалуй, мне пора. - Коля попытался подняться, но его умоляющим взглядом удержал незнакомец.

- Представлюсь: Афанасий Петрович, профессор истории. Курирую от Академии наук реставрационные работы в Екатерининском дворце.

Профессор указал трубкой на зубцы дворца за макушками деревьев.

- Раньше здесь находился летний Анненгоф - резиденция императрицы Анны Ионовны, - продолжил он. - А до этого дворец Федора Головина - сподвижника Петра I. Императрица так любила свою резиденцию, что говорила: сии преславные палаты в Немецкой слободе, имеющимся в Европе не уступят.

Мигрень поднялся:

- Очень интересно, но мне действительно пора.

- Сядьте, - не попросил, приказал историк. - Незачем торопиться, не дослушав удивительную вещь.

Конечно, слушать лекцию о дворце у Коли не было никакого желания, но профессор все же не был похож на сумасшедшего, а потому послушно опустился на скамейку.

Историк удовлетворенно кивнул, продолжил:

- Екатерина II снесла летний Анненгоф и построила на его месте новый дворец, каменный по проекту Петра Макулова и Антонио Ринальди, названный ее именем. Французы в 1812 его разрушили, при Александре I частично восстановили, при коммунистах здесь устроили казармы. Дворец просто сыпался. Министерство обороны о нем не заботилось, но и отдавать городу не желало. Реставрационные работы начались только в апреле, после передачи дворца музею Тропинина. Вчера я допоздна задержался во дворце, описывал некоторые скульптуры в запаснике, в частности скульптуру Екатерины и случайно ее задел. Она чуть не упала.

- Очень интересно, - саркастически заметил Мигрень и вдруг догадался: - А - а, так это Екатерина Великая так на вас рассердилась, что предстала в виде приведения. Понимаю.

Профессор ухмыльнулся. После паузы сказал:

- Жизни после смерти, разумеется, никакой нет. Рай и ад придуманы людьми по коммерческим соображениям. Кто такой Бог не знает никто, даже церковь. Христианство все взвалило на Иисуса. Просто и удобно. На самом деле, всё сложнее. Бог - это Вселенная, а Вселенная в первую очередь - информация. После смерти человека его личность исчезает, а информация о нем остается, которая вливается в общее информационное поле планеты, где оно существует в едином Пространстве.

- Что - то подобное я слышал от своего приятеля Славы Сверлицина, - сказал Мигрень. - Но он журналист, ему простительно. Но вы, сразу видно, солидный ученый и...

Коля не смог подобрать слова, а профессор, словно не услышал его, продолжил:

- Информационное квантовое поле человека не растворяется полностью в общей среде Пространства, оно продолжает существовать обособленно. Поэтому обращение к святым, создавшим при жизни своими славными, честными делами мощное поле, имеет хороший результат.

- Вы говорите о молитвах в церкви? При этом называете религию коммерцией.

- Храмы - отличные порталы. Глядя на лик того или иного святого, написанного при его жизни, вы связываетесь с его информационным полем и получаете отклик.

- Та - ак, - протянул Коля. - Ну и причем тут приведения?

- При том, что при некоторых обстоятельствах, это поле способно контактировать с нами напрямую.

- Вы что же, молились ночью императрице Екатерине, и она вам явилась? Знаете, у меня нет времени...

- Общаться можно не только через иконы, но и... Скажем, через вещи умершего человека, в них остаются его физические частицы, ну и информационное поле. Императрица просто попросила поставить ее на место и больше не тревожить.

- Понятно. И что же вы?

Мигренев всё же решил дослушать 'психа', а то еще догонит и покусает. А потом он вызовет скорую помощь - госпиталь Бурденко рядом.

- Я поздоровался и в шутку сказал, мол, обещаю, что больше императрицу беспокоить никогда не буду, если она выполнит одну мою просьбу.

- Ну да, вытащил джина из бутылки, так пусть теперь раскошеливается, образно говоря, - сострил Коля.

- Трактуйте, как хотите. Словом, императрица согласилась.

- И вы, конечно, попросили у нее научную кафедру в Нью - Йорке или Мельбурне.

- Почему Мельбурн? Я занимаюсь российской историей. Я у нее попросил... Хм. Назвать исход матча финала Чемпионата мира по футболу.

- Очень интересно.

- Она сказала, что даст ответ, но тогда через неделю я умру. Я согласился, разумеется.

- Прям, как по 'Фаусту' - отдашь душу. Но доктор - то согласился за удовольствие - остановись мгновение ты прекрасно, а вы за футбол. Явно продешевили.

- Любопытство превысило. К тому же я подумал, что меня накрыло от летней духоты. Знаете, давление скачет.

- Сочувствую. И что же было дальше?

- Она назвала результат 1:0 в пользу Испании. Так оно и произошло.

Коля не был фанатом футбола, но чемпионат, когда было время, смотрел одним глазом. Игры отечественных команд его вообще не интересовали, а вот зарубежные задерживали внимание. Непатриотично, но факт. Финал он смотрел и результат знал.

- Слава Богу, вы уважаемый господин... э - э... Афанасий Петрович, живы, здоровы, чего вам желаю на многие годы вперед. Мне действительно пора.

- Вы полицейский? - неожиданно поинтересовался историк.

- Хм. Видно у меня на лице написано, что я мент. Ладно, шила в мешке не утаишь. Я опер.

- Вот вы и займётесь расследованием, если со мной что - нибудь случится.

- Не беспокойтесь, не случится. У меня от жары и духоты тоже мозги часто плавятся. Всего хорошего, профессор.

- Погодите.

Историк вынул визитную карточку и перьевую ручку с золотым пером. Зачеркнул на визитке номера телефонов, написал другой, протянул Коле.

- На всякий случай, мало ли захотите еще поговорить о Вселенском разуме и Едином информационном поле.

Коля принял визитку, не глядя в нее, сунул в задний карман брюк, слегка поклонился:

- Непременно.

Эта встреча произошла неделю назад, и вот теперь профессор истории сидел на той же самой скамейке, как тогда и был мертв...

Участковый старший лейтенант подтвердил, что признаков насилия нет. Вскоре приехали медики и констатировали, что смерть наступила, скорее всего, от сердечной недостаточности. Точнее скажут после вскрытия. То есть, причины для возбуждения уголовного дела нет. Коля осмотрел все вокруг. Ничего интересного не нашел. Позвонил Пилюгину, доложил. Подполковник ответил, что на этом миссия Мигренева закончена, и он может быть свободен до утра.

Когда участковый и врачи уехали, Мигрень опустился на скамейку, где сидел профессор. И только теперь вспомнил о его визитке. 'Капустин Афанасий Петрович'. Что ж, жаль историка. Спятил на старости лет, сам говорил, что деменция стучится к нему в дверь. Никто от ее визита не застрахован. Никакого криминала, можно забыть.

И все же рассказ профессора не выходил из головы, хотя прошло несколько лет.

Коля встал, начал еще раз осматривать пространство у скамейки. Поддел мыском камешек и вдруг сверкнуло. Нагнулся. В земле оказалось перо авторучки. Вынул, отер о листву. Перо золотое, от Паркера, такого же каким историк записывал телефон в своей визитке. Но почему только перо, а где тело ручки?

То, что перо принадлежало Капустину, Коля не сомневался: не разбрасывают же здесь их все кому ни лень?

Перешел к пруду, сел на берегу. Позвонил своему другу и помощнику Славе Сверлицину. Выслушав странный рассказ, Сверло усмехнулся:

- Вы что же, Николай Карлович, в приведения не верите?

- Не ерничай. Есть мысли?

- У меня всегда есть мысли. Если отбросить эзотерику, то кто - то помог профессору.

- В чем?

- Хороший вопрос. Нужно поговорить с родными историка. Может, он страдал расстройством психики, но на учете не состоял. И надо в первую очередь попасть в запасник дворца, посмотреть на изваяние Екатерины Великой. Может, ее и вовсе не существует. Тогда и ворошить дело не стоит.

- А перо? Что с золотым пером? Как оно оказалось в земле у скамейки, да еще отделенным от самой ручки? И кто нас без разрешения пустит во дворец? Дело давно закрыто, Пилюгин больше и пальцем не пошевелит.

- Попасть в запасник не проблема. Сейчас же позвоню знакомому в департамент культурного наследия города. Не откажут, за ними должок. Никак не могут привести в порядок усадьбу 'Алтуфьево', слезно просили пока не поднимать шума, мол, как только появятся средства, сразу возьмутся за реставрацию.

- И когда будет разрешение?

Однако Сверло не ответил, отключился - как всегда, не сказав до свидания. Это здорово раздражало Колю, хотя он поступал точно так же.

Не прошло и десяти минут, как Слава объявился вновь, сходу заявил, что в Екатерининском дворце никогда не было запасника - специального музейного хранилища. В нем, начиная с Павла I, находились казармы, кадетские корпуса, при Советах - Общевойсковая академия. В общем, дворец не музей, и хранилище ему ни к чему.

- Кроме того, никакие историки там не работали и пока не работают, ваш профессор Капустин - фантазер, мягко говоря, - заключил Сверло.

- Интересный поворот, - сказал Мигрень.

- Сообщите об этом подполковнику Пилюгину?

- А зачем, кто я ему теперь? Капустин, если он, конечно, был Капустиным, ничего из дворца не украл. То, что он псих, я и сам подозревал. Умер человек от жары или деменции и умер. Я не говорил тогда Пилюле, что раньше встречался с профессором. Профессором ли? Но золотое перо... Вот загадка.

- Вы плохо обо мне думаете, Николай Карлович, - ответил Слава. - Я пробил Капустина по своим каналам. Он действительно профессор Института истории РАН. Из научно - исследовательского Центра по изучению отечественной культуры. Так, что золотой Паркер у него был, как говорится, на законных основаниях.

- Зачем же он тогда его сломал и выбросил золотое перо?

- Если бы не требовался ответ на этот вопрос, в деле можно было бы поставить точку. Так?

- Он назвал точный результат матча между Испанией и Аргентиной и сказал, что если узнает его, умрет после этого. Так и случилось. Чувствую, что - то здесь кроется. Мистика? Вряд ли. Не верю я в эзотерику. Но откуда тогда историк узнал результат?

- Открою вам секрет, Николай Карлович. Алиса в Сети заранее прогнозировала именно этот счет, так что ничего удивительного. Простое совпадение. Ну а умер... Перегрелся товарищ от жары и эмоций.

- Предлагаешь, забыть, а перо сдать в комиссионку? Шутка.

- Нет. Тоже чувствую, что есть нечто загадочное. В институт соваться пока не стоит. Сначала поговорим с родными Капустина. Скиньте мне его телефон с визитки, я пробью по нему адрес.

Через час Мигрень и Сверло встретились на Фрунзенской набережной, где в одном из сталинских домов на берегу Москвы - реки жил профессор Капустин.


Столбовая дворянка


Им открыла дверь древняя, высокая и худая как щепа бабуля. Белая, словно посыпанная крахмалом копна волос, выглядела горой на узком черепе. Большие, стеклянные, молочно - мутного цвета глаза и много золота - в ушах, на шее, обеих руках. В длинных сухих пальцах - мундштук с незажженной папиросой.

- Что вам надо? - негостеприимно спросила она. - Да не смотрите так, это мои настоящие волосы, не парик. Парики отменила еще императрица Александра Федоровна, супруга Николая I. Слышали о ней? Впрочем, откуда вам, вы, нынешние, только об удовольствиях думаете. И как бы коммунизм построить. Вы коммунисты?

От такого потока речи, Мигрень со Славой пришли в замешательство. Наконец, Сверло ответил:

- Мы не коммунисты, мы...

- Знаем мы вас, только бы все отнять и поделить.

- В стране капитализм, бабушка, - подал голос Коля. - Коммунисты не у власти, слава Богу.

- Да? - искренне удивилась она. - Тогда чего явились?

- Здесь жил профессор Капустин Афанасий Петрович?

- Предположим. Вам - то что за дело? Помер давно, царствие ему...

Мигрень показал удостоверение частного сыщика. Бабка поморщилась:

- Так и знала, чека. Гоните постановление на обыск или проваливайте.

Слава сделал шаг вперед. Дверь слегка прикрылась, но не захлопнулась. Разговорчивой бабуле просто скучно и она не прочь поговорить, нужно только аккуратно, а не как Мигрень. Он достал свое журналистское удостоверение. Вот им старушка осталась, почему - то довольна. А Слава пояснил, что пишет книгу о знаменитом профессоре Капустине, вот нужны некоторые факты из его жизни, потому и пришли.

- Знаменитом? - удивилась старушка. - Чем же он был знаменит? Всю жизнь на шее моей дочери сидел, Анюте, царствие ей... В Мосторге работала. Говорила ей - не бери фамилию Капустина, от нее квашенной капустой несёт. Будешь с ним всю жизнь маяться. Оставь нашу, дворянскую - Карамзина. Не послушала.

- Вы Карамзина? - Сверло сделал очередной шаг к бабуле, словно хотел ближе ее рассмотреть. На этот раз дверь осталась на месте.

- А то, - гордо ответила она, вонзив в рот длинный мундштук. - Аглая Оковна Карамзина. Столбовая дворянка. Ну что глаза - то выпятил, - взглянула она на Колю. - Да, батюшку, царствие ему, звали Ока, это теперь детей называют сатанинскими именами.

- Я не хотел ничего сказать, - попытался оправдаться Мигрень. - Просто...

- Знаем мы вас. Всё у вас просто. Так вот. Это Капустин, царствие ему, из простолюдинов был. Его отец на 'Серпе и Молоте' вкалывал, пока не посадили по 58 - ой. Вроде как анекдот про вождя слушал, а не донес. Пропал на Колыме. Коммуньки, коза их разом задери, всех моих друзей и знакомых в лагеря определили. Сгинули как прошлогодний снег. Сколько горя эти коммуньки людям принесли, а их вождь на Красной площади разлегся как собака и с того света все еще лает.

Она не сумасшедшая, подумал Слава. Голова еще соображает. Бабка продолжала:

- Меня не тронули. Я подружкой любовницы Лаврентия была. Слышали о таком? Ну да, слышали, раз сами коммунисты.

- Да не коммунисты мы, - вновь заверил Сверло. - Тоже их на дух не переносим. Революцию опять обещают. Как в Первую мировую. Мало им, что две империи развалили, одну из которых сами на крови создали, еще и Россию хотят угробить.

- А ты не такой дурак, как кажешься, - похвалила Аглая Оковна Сверлицина. - И меня Берия хотел оприходовать, как Берту, это подруга. Но не успел, Ирод, самого раком поставили, а потом и к стенке. Так чего приперлись?

- Может, что осталось от профессора необычного? - спросил осторожно Коля. - Ну, там, дневники или вещи.

- Вещи? - прищурилась столбовая дворянка. - Так я и думала. А наплели тут. Ну, заходите.

Она, наконец, пропустила в квартиру. Вдоль длинного коридора, заставленного всяким хламом, справа и слева было несколько дверей. Она указала на одну из них, дальнюю, возле нее стоял велосипед 'Чайка' без заднего колеса. На таком Коля катался в детстве.

- Профессора? - спросил он.

- Нет, мой, по утрам на нем в булочную езжу, - саркастично ответила бабуля. - Придет Афонька из своего пыльного архива и на него. Нет бы, на жену зарабатывал. А то кататься как дурень по улицам на потеху соседям. Не одеть Анюту не мог, не обуть, не золотишком одарить, царствие ему...

- Золотишком? - заинтересовался Коля. - Любил, значит, золотые предметы?

- Говорю же, откуда ему? Или глухой? Ладно, в комнату проходите и посмотрите что вам там надо.

Комната была небольшой, но чистой. На письменном столе - ноутбук, горы аккуратно сложенных бумаг. Несколько алюминиевых витых стаканчиков с карандашами. В одном из них - Паркер. Его сразу заметил орлиным глазом Коля. Взял через носовой платок. На чернильной авторучке не было пера.

- Неплохо зашли, - сказал он. Хотел спросить у Карамзиной: откуда у бедного профессора Капустина оказался дорогой Паркер? Однако дверь в комнату - кабинет захлопнулась, в замке загремел ключ.

- Попались, голубчики! - заявила через дверь старуха. - Сразу поняла кто вы. А то - журналисты. Тьфу! Знаем мы вас, фармазонов. Документики - то фальшивые, меня, столбовую дворянку, не проведешь, повидала на своем веку деятелей. Ха - ха.

Вскоре в комнату ворвались трое полицейских с автоматами, положили 'фармазонов' носами в пол. Руки за голову, ноги кверху. Столбовая дворянка Аглая Оковна довольно потирала ладони и повторяла: 'Знаем мы вас, голубчиков. Меня не проведешь'.


И снова Лаврентий


- Советский дух неистребим даже в столбовых дворянках и антикоммунистах, - сказал Коля, когда вышли из дома и встали на набережной, напротив парка Культуры. - Шустрая старушка.

Сыщиков отпустили сразу, как только проверили по базе их личности, дабы полиция это делает теперь быстро. Действительно - отставной оперативный сотрудник Мигренев и профессиональный журналист Сверлицин. Дворянка очень расстроилась, что ей не удалось поймать 'фармазонов', но скрепя сердце, это было видно по её лицу, в качестве извинения, предложила кофе или чай с вафельным тортиком. От ее любезности пахнет, подумал Коля, как и в квартире, затхлыми грибами и плесенью. А потому сославшись на неотложные дела, удалились. Однако перед уходом, все же поинтересовались - много ли у Афанасия Петровича было друзей?

- Только приведения у него в друзьях и ходили, - ответила Аглая Оковна.

- Приведения? - вскинулся Мигрень.

- А кто еще у историка мог быть? - пожала плечами бабуля. - Никто из живых к нам в дом не приходил. Анюта гостей тоже не привечала. Нет, вру. Однажды заходил один какой - то носатый, словно баклажан между бровей вырос, но не знаю, кто он и чего надо ему было тут. Тоже, наверное, фармазон.

Мигрень достал из кармана сломанную авторучку 'Паркер', стал рассматривать на ней надпись. 'От друга Лаврентия'.

- Вы что же её украли? - укоризненно спросил Сверло.

- Нет, Капустин мне ее сверху, из райских кущ сбросил. Что за вопрос? Покойнику она ни к чему, бабке тем более. Зачем полезной веще пропадать? Видишь, опять Лаврентий. Вряд ли Берия подарил.

- Если друзей у Капустина не было, возможно коллега по работе презентовал, тот носатый.

- Правильно мыслишь, Сверло. Напомни что за теория уфолога Ажажи про информационное поле человека.

Слава охотно ответил, что это теория единого планетарного информационно - энергетического комплекса. Владимир Ажажа трактовал его как Иной Разум. Говорил, что каждый человек генерирует информационное поле. В нем записана информация не только о нем, но и других живых существах, даже растениях. Когда умирает биологическое тело, продолжает существовать астральное, в простонародье - душа. Индивидуальные поля, сливаясь и образуют Иной Разум. Прилетел он не с Марса, а существует прямо на Земле. Он не враждебен человеку, заинтересован в стабильности системы, так как сам от нее зависит. Мы, люди, словно дойные коровы, пополняющие общую информационную копилку собой своей энергией, главным образом, творческой. А НЛО - это инструмент Иного Разума для наблюдения за человечеством, то есть своими стадом.

- Свою теорию он называл открытием, - сказал Слава, - но нет её экспериментальных подтверждений. В общем, как отозвались в Академии наук, куда он представил свое открытие - это метафизика и уфологические спекуляции.

- Дойные коровы, значит, - ухмыльнулся Коля. - Во всяком случае, здесь есть какая - то логика. А не просто - ползай перед высшим созданием на коленях, молись ему день и ночь, распевай хвалебные песенки, а то попадешь в ад. Как говорил Капустин, религия - это коммерция. Видно, теория Ажажи из той же области, только, не особенно она стала популярной. Вопрос в том, зачем Афанасий Петрович мне начал её задвигать? Наверняка ведь сам в неё не верил. Если, конечно, не сошел с ума. Нет, не похоже. Нужно выяснить кто такой этот Лаврентий.

- Думаю, Николай Карлович, Капустин не случайно оказался с вами на одной лавочке в парке и начал, как вы выразились, задвигать теорию Ажажи. Да еще Екатерину Великую приплел, ее дух в виде приведения. В Лефортовском парке есть камеры наблюдения.

- Точно! Как я сразу не догадался. Все же недаром я тебя держу.

В институт Истории, даже попасть с удостоверением Славы, оказалось непросто. Это раньше заходили кому ни лень, двери были нараспашку. А теперь охрана, словно церберы, 'подковы', железные 'вертушки' - не проскочишь. Дозвониться руководству тоже оказалось невозможно. Секретарь директора ответила, что шеф на совещании в Академии и когда будет, неизвестно. Замы с ним.

Пришлось пойти на хитрость. Коля снова набрал секретаршу, плачущим голосом сказал, что он двоюродный брат почившего пару лет назад профессора Капустина из Самары. Его друг, по имени Лаврентий, когда - то оставил у профессора ценную вещь, и он хочет выполнить последнюю волю несчастного историка - вернуть ее ему.

Сверло поморщился: в словах Мигреня не было вообще никакой логики. Но, как ни странно, его 'плач' сработал.

- Лаврентий? - переспросила секретарша директора. - Это, наверное, Лаврентий Аркадьевич Полупьянов. Они дружили. Но он уволился еще год назад.

- У него нос как баклажан, - не спросил, констатировал Коля.

Помощница директора рассмеялась:

- Точно. Он так его стеснялся, что хотел даже сделать пластическую операцию. Не знаю, сделал ли.

- Так с ним и ходит, - зачем - то сказал опять невпопад Мигрень. - Умоляю, дайте телефон, а лучше адрес этого Лаврентия. Душа Афанасия Петровича иначе не успокоится. Вы же верующая?

В трубке послышалось 'ой', а через некоторое время секретарша скороговоркой назвала номер телефона и домашний адрес Полупьянова.

- Учись, журналюга, как нужно с людьми общаться, - похвастался Коля, когда вышли на улицу.

- Нет слов, Николай Карлович. Холмс отдыхает.

- Какой еще Холмс! Он выдумка писателя, а я настоящий. Полупьянов... Полупьянов... Погоди. Не может быть.

- Ну, что еще случилось?

- Помнишь, я тебе рассказывал о молодом барыге, которого я заставил скушать половину дури, что у него нашли? Точно, его фамилия была Полупьянов. Все еще шутили, мол, самогоном должен был торговать, а не травой.

- Может, однофамилец?

- Может. Или не может. Посмотри, есть ли в Лефортовском парке видеонаблюдение?

- Где его теперь нет? - Сверло открыл телефон, набрал вопрос. - Как я и предполагал: да, в Лефортовском парке установлены камеры возле входа, на аллеях, у прудов, у объектов культурного наследия. Так, грот Растрелли у Крестового пруда, плотина Венеры...

- К черту плотину, главное, у входа есть. Поехали.

- Куда?

- Грот Растрелли смотреть. Ну что за дурацкий вопрос!

Охранник в будке у входа в парк оказался вредным, жадным и мелочным. Сначала требовал разрешение на просмотр записей камер, потом получив тысячу, стал клянчить больше, причем, за каждый 'глаз' отдельно. В общем, вытянул из Славы последние деньги. Но главное увидели то, что искали. Записи, несмотря на прошедшие два года, чудом сохранились.

Итак, Капустин 'привязался' к вошедшему в сад Коле сразу у входа. Вероятно, он шел за ним и от самого ОВД. В парке Мигрень не сразу оказался у Банного пруда, сначала прошелся по аллее до грота, потом свернул к беседке - ротонде в честь Петра I, затем уже прошел к пруду Сапожок и присел у Банного пруда. И везде за ним неотступно следовал профессор Капустин.

- Прям, Штирлиц какой - то, а не историк, - заключил Мигрень.

- Не иначе, ты славную козью морду состроил этому бородатому деятелю, - заржал охранник. - Наверное, бабу его увел. Вот и крался за тобой, чтоб тихо тебя в парке пристукнуть, да в пруд. Видно, кто - то вспугнул, раз ты живой.

- Спугнул. Иной разум.

- Кто?

- Неважно. Берги свое информационное поле, дядя, почаще держись за вымя и не позволяй себя никому доить.

- Да, пошел ты.

Снова сели на лавочку у Банного пруда, словно Колю тянуло к ней магнитом. Прикинули дальнейшие действия. Они вырисовывались со всей очевидностью.


Парашютист


Пока ехали на метро, Сверло просмотрел Интернет. В Москве всего несколько памятников Екатерине Великой. В Музее Царицыно, на территории института геодезии и картографии и третий...

- Она, красавица, - удовлетворенно выдохнул Сверло, когда вошли на территорию жилого комплекса 'Петровский парк II'.

Именно в этом комплексе и жил Лаврентий Аркадьевич Полупьянов.

- Итак, Капустин, рассказывая мне о духе Екатерины, задавал мне направление, на Полупьянова, - сказал Коля. - Но почему нельзя было прямо - то сказать: мол, сослуживец Аркаша хочет его убить. Не пойму только при чем тут племянник Полупьянова и золотое перо? Остается выяснить эту малость. Хотя, я уже кое о чем догадываюсь, но не скажу тебе, Сверло.

- Я тоже имею на этот счет свои мысли, Николай Карлович.

- Да, и какие же?

Слава не стал отвечать, он указал на скорую помощь и толпу у одного из подъездов. Медики загружали в машину пожилого, совершенно лысого мужчину, который не лежал, а сидел на носилках. Его укладывали, а он снова поднимался, как Ванька - встань-ка.

- Кто это? - спросил Коля полную даму с ребенком, державшую отпрыска на поводке, но не за шею, а за пояс.

- Лаврентий Полупьянов, - ответила со вздохом она. - Из окна третьего этажа выпал. Только руку слегка повредил, недаром фамилия пьяная, море по колено. Парашютист. Говорят, сам скорую помощь и вызвал.

Слава подтолкнул Мигреня в бок - видишь баклажанный нос? Значит, точно Полупьянов.

- С чего это он вдруг десантировался?

- Да Лавруша, так его здесь прозвали, давно с головой не дружит, на мистике помешался. Соседка как - то к нему зашла - дверь была нараспашку, а он на кухне свечи зажег и что - то бормочет. Молится какому - то Абажу.

- Аджубе,- поправил Слава.

- Соседку увидел и заорал: сгинь приведение Екатерины, я тебя не вызывал. Ну, она и бегом от него. Ему в психушку надо.

- Он что же, одинокий? - поинтересовался Сверло.

Ребенок на поводке опустился на четвереньки, стал тянуть в рот грязь. Женщина его отдернула так, что тот на секунду повис в воздухе, ответила:

- Раньше с племянником жил, да того посадили. Убил вроде кого - то. Или за наркотики.

Мигрень усмехнулся: дворовое радио работает исправно.

- Вот Лаврентий умом от одиночества и тронулся, - заключила женщина.

У водителя скорой помощи узнали, что пострадавшего повезут в районную больницу.

Ну, а вечером, не дожидаясь пока Полупьянова переведут в психиатрическую клинику, пришли в больницу. Сонный охранник на 'вертушке' сказал, что посещения больных по средам и пятницам в строго отведенные часы, но взглянув на 'корочку' Коли, даже не стал ее разглядывать, открыл 'ворота'. Узнать куда положили Полупьянова, тоже оказалось несложно - такая же сонная старшая медсестра на ресепшене указала кивком головы на хирургический бокс, в который поместили вновь поступившего пациента с травмированной рукой.

Лысый мужчина с овощным носом сидел у двери в палату, разговаривал с кем - то по телефону. То, что это Полупьянов, сомнений не было - его травмированная рука покоилась на жгуте. Коля навис над ним хищным аллозавром, ощерив зубы:

- Зачем ты убил профессора Капустина?

Полупьянов собирался было возмутиться, но вероятно, страшное лицо Коли подействовало на него магически.

- Я его не убивал, - ответил Лаврентий Аркадьевич. Его подбородок затрясся, на глазах появились слезы. - Он сам.

Бывшего историка взяли за шиворот, оттащили на лестничную площадку, где курил вопреки запретам, старик. Он решил, что пришли медики, затушил пальцем окурок, спешно удалился.

- Что значит 'сам'? - спросил Сверло. - Следственная группа уже на подъезде, вам лучше дать показания сейчас. Чистосердечное признание...

Полупьянов даже не стал интересоваться кто эти двое. Ясно, что знают многое, раз нашли его в больнице, да еще спрашивают о Капустине.

И он рассказал 'чистосердечно' следующее. У Капустина перед Полупьяновым был должок. Афанасий Петрович однажды приписал найденные артефакты в раскопе не к тому веку, более раннему. На этой липе защитил диссертацию. Лаврентий Аркадьевич знал это, но не выдал коллегу. А когда за наркотики задержали его племянника Диму, Полупьянов, не придумав ничего лучшего, решил устранить слишком въедливого опера, который прихватил парня, да еще накормил его найденной у него травой.

- Этим опером был я, - сказал Коля. - Но опера лишь задерживают преступников, ведут дела следователи. Мое убийство ничего бы не изменило. Идиот. Значит, ты уговорил ликвидировать меня Капустина. С помощью...

- Авторучки с золотым пером, - вставил, не дождавшись признания, Сверло. - На перо был нанесен яд. И по глупости вы оставили на ней свое имя.

Коля продемонстрировал сломанный Паркер.

- Нет! Не я написал на ней свое имя. Это сам Капустин сделал. Не знаю зачем.

- Чтобы, если что, мы на тебя, парашютист вышли. Он не ошибся. Руку сюда.

- Что?

- Возьмись за ручку. Чтобы отпечатки восстановить. Стерлись от времени.

- Не буду.

- Голову откушу.

На это 'парашютист' не нашел что возразить, выполнил приказ Мигреня. Коля убрал авторучку в полиэтиленовый пакетик.

- Что за яд был на пере?

- Убойная смесь из цикутоксина и рицина, - охотно ответил Полупьянов, видно, гордясь своим талантом химика-отравителя. - Первый получается из цикуты, второй из клещевины. Я ведь по первому образованию биолог.

- Биологическая наука многое потеряла в твоем лице, - ухмыльнулся Мигрень. - Дальше давай.

- Да, собственно... Капустин выследил вас у ОВД. А когда вы вошли в Лефортовский парк, сел рядом, заговорил с вами о Екатерине Великой. Я потом запись на телефоне слушал. Глупость он совершил.

- Значит, Афанасий Петрович еще и записывал нашу беседу. Разведка Абвера отдыхает. Он понял, что ты с него не слезешь. - Мигрень пожевал губами, снова обнажил огромные зубы. - Тем самым, Капустин витиевато мне намекнул, где тебя искать, если с ним что - то случится. Памятник Екатерине Великой-то один в столице, остальные так, несерьезные. Видно, стыдно ему было мне во всём признаться. Стал плести околесицу про дух императрицы, да еще про Иной разум. Ты что ль его этой глупости научил? Ах, да, что я спрашиваю. Это же ты, парашютист, помешался на псевдонаучной теории Ажажи об информационном поле Земли. Еще одна отсылка была к тебе, упырь.

- Я знал, что за мной придете, - обреченно ответил Полупьянов.

- Секретарша из института предупредила, что вами интересовались, - догадался Сверло.

- Да, Катерина Скворцова. Славная девочка, но дура.

- И от страха ты выпрыгнул из окна, - продолжил Коля. - Поднялся бы выше, оттуда бы и сигал.

- Случайно произошло. Мне еще мама говорила, чтобы я не курил на подоконнике.

- Передавай привет маме, - съязвил Мигрень. - То есть, получается, Капустин не собирался меня убивать. И когда я ушел из Лефортовского парка, в гневе сломал Паркер, выкинул перо, которое я нашел аж через два года. Но сам укололся об него и умер через несколько дней. Стоп! Перо - то это у меня.

Мигренев достал сигаретную пачку, в которой находилось перо от Паркера. Вынул осторожно, двумя пальцами прозрачный пакетик с ним.

- Яды за это время разложились, они не опасны,- успокоил Полупьянов.

- Первое приятное сообщение от тебя, биолог, историк и просто мерзавец. Набить бы тебе морду, да не хочется о тебя руки марать. К тому же находимся у хирургии, быстро тебе ее заштопают. Вот что. Я тебя прямо сейчас заставлю сожрать это перо, как в свое время накормил дурью твоего племянника - барыгу.

- Не надо! - взмолился Полупьянов.

На лестничную площадку вышли врачи, видно, услышавшие крик.

- Ничего страшного, - сказал им Коля. - Вот товарищ, проглотил золотое перо от ручки Паркер и не хочет отдавать.

- Немедленно на рентген! - распорядился один из медиков.

- Не надо, - остановил его Мигрень. - Его просветят в другом месте. Там такой рентген, что закачаешься.

Коля набрал домашний номер подполковника Пилюгина, попросил немедленно прислать группу в районную больницу. Выслушав нелицеприятную реплику в свой адрес - надоел, ты Мигрень, хуже геморроя, Кроя выдал:

- Я раскрыл убийство профессора Капустина.

- Не убивал я его! - закричал Полупьянов. - Он сам.

- Слышишь, как преступник надрывается? Тебе звездочку на погоны, мне доброе слово от тебя и килограмм конфет 'Ядовитая пилюля в шоколаде'.

- Да, пошел ты! Чума ты на мою голову, Мигрень, - ответил со вздохом Илья Ильич. - Жди на месте, группа скоро будет.

И почему все посылают меня куда подальше, когда я делаю им добро? - в очередной раз задался вопросом Мигрень. Глупые. Как говорил Мефистофель: я часть той силы, что призван делать зло, творю же лишь благое.