# Роман " Без Родины"

Виталий Игоревич Поршнев

Бытовая проза о событиях начала века.

ВСЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ АВТОРА СОДЕРЖАТ УПОМИНАНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ ВЕЩЕСТВ. 18+ НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЁН И ВЛЕЧЁТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ


РОМАН "БЕЗ РОДИНЫ".

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ.


Моя машина движется по широкой трассе, уходящей на горизонте в синее небо с неподвижными нежно-белыми облаками. Дорожный щит на обочине указывает направление в Калужскую область, куда я и держу путь. Неожиданно мне сигналит водитель встречной машины. Нарушил, каюсь! Но я за рулем вторые сутки, и соблюдать правила уже не могу.


Время года - осень. С деревьев опадают пожелтевшие листья, нагоняя тоску. Я - русский, а впервые в России. В качестве беженца " на историческую родину". Империя СССР ассоциировалась у меня со словами из детской песенки: "везде тебя ждет товарищ и друг". Не знаю, кто и где меня теперь ждет, но точно могу сказать, что за моей спиной друзей уже не осталось!


А ведь все в моем родном крае было хорошо, начиная с первой любви и кончая работой "не хуже-чем-у других". Пока! Пока в родном городе не появились националисты и не стали собираться на митинги. На митингах они делили мою родину, проводя по ней новые границы и раскрашивая землю в неизвестные мне, "национальные" цвета.


Я не желал признавать границ, а тем более, краситься. Так и ходил, ни белый, ни зеленый, ни какой-нибудь там еще. Когда спрашивали - отвечал, что хочу остаться нормального, человеческого цвета. Кое-кому мое упрямство надоело, и мне об этом сообщили. По телефону. Либо, сказали, ты сам подкрасишься, либо мы тебя. И уточнили: "твоей же кровью".


Затем появились танки, БТР с пехотой на броне и комендантский час. По городу не пройдешь - на улицах войсковые патрули щупают, как девицу, а в подворотне бородатые националисты угрожающе смотрят в упор.


Отец от сердечного приступа умер. Скорая помощь на вызов не приехала, у нас фамилия оказалась неподходящей. За это я возненавидел мой город. После поминок дом заколотил, вещи сложил в машину, и вот спидометр монотонно отсчитывает километры. Россия, принимаешь ли ты русских под свои крылья? Я тяжело вздыхаю.


Цель моего путешествия - найти друга детства Сашу. Помня строчки из его письма, я сворачиваю на бетонную дорогу, еду вдоль зеленого забора с верхом из колючей проволоки и останавливаюсь на стоянке, возле аккуратной проходной. Недалеко от меня, между прочими машинами, я вижу Сашкины "Жигули" канареечного цвета, и радуюсь. Похоже, приехал!


Часы над проходной показывают конец рабочего дня, и почти сразу работники оборонного предприятия начинают крутить вертушку на выходе. Волнуясь, я ищу взглядом Сашу. Наконец, замечаю, как коротко стриженый парень среднего роста отделяется от идущих на автобусную остановку людей и направляется к своему автомобилю.


- Саша, Саша!- кричу я и машу рукой.


- Гриша! - восторженно восклицает Саша, и, подбежав, крепко обнимает меня.


- Саша, не тискай меня так, еле стою! - засмеявшись, говорю я, - устал, мочи нет!


Саша проявляет милость и разжимает руки:


- Ну что, что может быть лучше старого друга? Раз я вижу тебя здесь, в России, значит, мечты сбываются не только во сне!


- Лучше...- я достаю пачку сигарет и говорю Саше,- лучше бы мы встретились дома, как в старые добрые времена.


Сашка просит у меня сигарету. Разминая ее пальцами, произносит:


- Гриша, мой дом теперь тут. Очень надеюсь, что и твой будет неподалеку. Как в старые и добрые. Кстати, как у нас там?


Коротко пересказывая новости, я разглядываю Сашу. Мой друг сильно изменился с тех пор, как мы расстались. Из карих глаз исчезла жизнерадостность, слова произносит с непривычным мне ударением. Лишь привычка жестикулировать при разговоре осталась без изменений. Едва я говорю ему, что не спал в дороге, он складывает руки лодочкой, прижимает их к сердцу и только потом говорит:


- Действительно, отдохнешь, тогда наболтаемся! Поехали в местную гостиницу, я там койку для тебя забронировал. Знакомая из райкома помогла. Ты же знаешь, у меня места нет, снимаю пол - избы у сумасшедшей бабки!


Двухэтажная деревянная гостиница, как впрочем, и сам райцентр, производит на меня не самое лучшее впечатление. Возможно оттого, что усталость сказывается, и я воспринимаю события в искаженной перспективе, будто выпил лишку. Нервное возбуждение после встречи с Сашкой прошло, и от понимания, что конечная цель путешествия достигнута, меня сковывает апатия. Появляется такой свинец в мышцах, что хочется лечь на пол в коридоре сельского "отеля", где грязно и воняет туалетом.


Саша, переговорив с администратором, ведет меня в номер, где указывает на кровать с ржавой сеткой. Разложив матрац, я падаю на него и смотрю, как шевелятся Сашкины губы, сообщая мне что-то важное. К сожалению, мой мозг уже ничего не воспринимает. Усилием воли я пытаюсь отдать Саше ключи от машины, однако роняю их на пол. Веки смыкаются, и сон пожирает меня в свое темное брюхо..


ГЛАВА ВТОРАЯ.


Сон! Сон-прострация, сон-смерть, сон-падение в ад. Он опять терзает меня, демон зла. Зачем ты вспомнил обо мне? Тебе мало, что ты отнял у меня родину? Мою Родину! Что я без нее? Что она без меня?


Учеба в Политехническом институте традиционно заканчивается тремя месяцами армейского счастья. У нас летние сборы, мы в военном лагере посреди безжизненной пустыни на границе с Ираном. Наш командир - разжиревший на службе подполковник родом из Риги. На него страшно смотреть: по его огромной туше обильно течет пот. Он измучен, страдает от жары днем и ночью, и сейчас, сидя на канистре с водой в тени боевой машины, вымещает свое страдание на нас. А мы - я и Эльдар, стоим под солнцем в кирзовых сапогах на обжигающем песке, и в нашей фляжке на двоих остался последний глоток. Это наш глоток, это наш песок. Подполковник злится, ему не понять, почему мы смеемся. Все просто: в родной пустыне и жара не тяготит!


А вечером, после отбоя, лежа на нарах в казарме, триста просоленных молодых мужчин дружно поют об этой прекрасной земле на всех языках, что ее населяют, и две гитары - моя и Эльдара звучат, как один инструмент.


Тот глоток мы разделили, даже не подозревая, что он, по воле случая, был тем последним, что нам суждено было разделить по-братски. Все остальное делили так: небо и земля - Эльдара. Море и дома из известняка - тоже его. Мои: кровь, страх, пуля в спину, похороны тайком. И, конечно же, "проклятые русские".


Лишь черная полоса с нового трехцветного флага над городом, наша. Нет, не общая, а и его, и моя. Тонкость, которая вряд ли понятна со стороны.


Этот сон обычно продолжается так: Эльдар подлетает ко мне, сидя на двух пустых гробах, свежих, из необструганных досок. Слезает с них, открывает крышки и произносит:


- Выбирай, какой хочешь! На моей земле ты можешь быть лишь тут. И учти, выбирать я предлагаю только тебе, исключительно по старой дружбе. Другие о таком даже мечтать не смеют! Так что?


Вместо ответа я с укоризной смотрю ему в глаза. Эльдар усмехается, нарочито пожимает плечами. Говорит, что я прав - выбирать должен он, он на своей земле. С издевкой смеется, ловко запрыгивает в один из гробов, и резко, будто люк боевой машины, захлопывает его крышку. Сразу же из пустот между досками появляются окровавленные руки. Они ищут меня, чтобы запихнуть во второй, пока еще пустой гроб. От ужаса я хочу закричать, и кричу изо всех сил...


Всегда так кричу, в разбитое моей рукой окно, прежде чем побежать вниз по лестнице с четвертого этажа. Успеть, успеть туда, где в ущелье улицы, на сорванной с петель жилого дома двери, бородатые националисты насилуют белое детское тельце. Ступени даются так медленно, что кажется, будто я не спускаюсь, а поднимаюсь. Добежав до проходной нашего учреждения, я обнаруживаю, что она закрыта, а вахтер, испугавшись беспорядков, спрятался - не найдешь. Вырваться из здания удается только через запасной выход, и оказывается, что уже поздно: на улице пусто, а насильники удаляются по проспекту на машине. Из закрытого багажника легковушки торчит, развеваясь на ветру, косичка с развязавшимся сиреневым бантом. Я оседаю на корточки и тупо смотрю перед собой, на оставленную насильниками дверь, с пятнами крови и семенем порока. Эх, Эльдар, Эльдар, какие ты оставляешь следы!


Далее во сне я неожиданно переношусь на кладбище с православными крестами, где в ночном небе рядом с полумесяцем горит яркая восточная звезда. Я иду, держа в руках венок: "Любимому папе...". Вот я к отцу пришел, и я хочу покой!


- Гриша! Гриша! Очнись! - вдруг слышу я, и открываю глаза. В номере гостиницы встревоженный Сашка и доктор в белом халате с мрачным лицом. Похоже, они собираются помешать моей встрече с отцом. Миленькие, хорошенькие мои, не надо меня спасать, я хочу вернуться в мой город!.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.


Больница. Специфический запах хлорки и лекарств, высокий, давно не беленый потолок, блеклые зеленые стены и частые двери с номерами палат. Я лежу под казенным одеялом на скрипучей металлической кровати. У моих ног, положив руки на никелированную спинку, стоит полная, смуглая молодая женщина с красиво уложенными черными волосами. Она в упор разглядывает меня. После попытки улыбнуться я говорю слабым голосом:


- Лена, ты так смотришь, словно ничего интереснее в жизни не видела!


- Да вот, думаю о том, Гриша, что ты парень хороший, но почти всегда создаешь мне проблемы. А теперь валяешься тут с ужасно хворым лицом, и напрашивается вывод, что заболел ты надолго, - она говорит не с упреком, а как бы для себя, задумчиво.


- Лена, если тебе нетрудно, поищи, пожалуйста! - пытаюсь я пошутить.


- Что? - подняв брови, спрашивает она.


- Мою память, пропала куда-то!- говорю я, и издаю нечто похожее на смешок.


- Гриша, твои остроты обычно не смешны, и эта еще и глупа!- вместо ожидаемой улыбки, говорит Лена.


- Жена друга, я знаю, что отношения у нас не очень, но зачем ты обо мне так, и на всю палату! Я всего-навсего решил переменить тему!


- Это не палата, а коридор. В палатах для таких выдающихся личностей, как ты, мест нет! - не без иронии произносит Лена.


Сбитый с толку, я осматриваюсь лучше. Действительно, коридор, а вернее, холл для просмотра телепрограмм. Однако телевизора нет, вместо него стоят кровати с больными. Моя койка последняя в ряду, от соседа меня отделяет проход к окну и тумбочка. Что ж, окно - это хорошо! Свежий воздух, светло!


Наконец я вспоминаю, как оказался в больнице, и задаю вопросы:


- Лена, а моя машина где? А Сашка?


- Твоя машина возле нашей избы стоит. Сашка поехал в Москву за лекарством для маленькой. Приедет, придет сюда. У нас дети болеют, а муж возле тебя вторую ночь сидеть собирается. Такие дела! Ладно, извини, я не попрекать тебя пришла, а поесть принесла. Кушай и выздоравливай! Мне пора! - стараясь быть ласковой, говорит она, кладет на мою тумбочку полиэтиленовый пакет и уходит.


Я смотрю, как она исчезает в полутьме коридора. Лена очень хорошая женщина, и прекрасная жена Сашке, но меня на дух не переносит. Наверное, потому, что Саша весьма охоч до сторонних развлечений, а подставляет под гнев Лены обычно меня, сочиняя различные фантастические истории.


Я хочу выглянуть в окно, и пытаюсь для этого подняться. Но со мною происходит нечто плохое: легкие сжимаются, и я, похожий на умирающую от удушья рыбу, падаю обратно. Мой вид настолько красноречив, что больной с соседней койки, едва глянув на меня, вскакивает со своей кровати и бежит к двери с надписью "процедурная".


Мне становится легче после кислородной подушки. Со мною возится уже знакомый мне, "хмурый" врач. Он делает внутривенные уколы и ругает больничное начальство. Говорит, что таким тяжелым больным нужно лежать в больнице города Обнинска, а не здесь, в сельской терапии.


Какой у меня диагноз?- с хрипом дыша, спрашиваю я.


Тяжелая форма аллергии при... имеющейся бронхиальной астме?- врач вопросительно смотрит на меня. Я согласно киваю. Он не ошибся, от астмы я страдаю с детства.


Через несколько минут приступ окончательно проходит. От лекарств с усыпляющим эффектом мои глаза закрываются, и я вижу новый для меня сон. Звездной ночью я стою пред входом в разрушенную временем церковь. Сквозь пустые оконные проемы видны отблески горящих в храме свечей, слышится тихое чтение псалтири. Я осеняю себя крестным знамением, и, перепрыгнув яму перед входом, иду внутрь храма. Здесь холодно так же, как и снаружи, злой ветер гуляет в дырявой крыше, но я ничуть не удивляюсь, увидев нескольких прихожан и батюшку, который их исповедует. На столике лежат свечи. Я хочу взять одну, ищу карман с деньгами, однако обнаруживаю, что в больничной пижаме карманов нет. Я думаю, что без денег брать свечку - нужно спросить у священника. Только он пока занят, и я, перекрестившись, разглядываю фрески с изображениями святых.


Неожиданно священник зовет меня по имени. Удивившись этому, я иду, спотыкаясь о битый кирпич.


Что это, батюшка, церковь у вас такая... не отремонтированная?- с недоумением спрашиваю я у старца.


Священник удивленно осматривается, словно сам видит церковь впервые, а затем, искрясь духовным весельем, говорит:


Это она не у меня, а у тебя такая не отремонтированная! Ничего, с божьей помощью справишься! Грешен?


Да...- я теряюсь от вопроса,- я, отче, не готовился к исповеди. Не знаю, с чего начать! Грешен, разумеется, грешен! И очень...


Я вспоминаю про свою несуразную жизнь, грусть и раскаяние подступают к сердцу, хочется заплакать. Батюшка гладит меня по голове, как отец в детстве, отпускает грехи и благословляет. Мне становится легче дышать, и на этом сон прерывается..


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.


На следующий день просыпаюсь поздним утром. Открыв глаза, я вижу, что группа медработников осматривает моего соседа. Опираясь на набранный в предыдущих больницах опыт, я догадываюсь, что идет утренний обход. Сосед слушает, на его лице раскаяние, явно показное:


- За три месяца, вы у нас который раз, и все с тем же диагнозом. Нигде не работаете. Ведь у вас жена, ребенок! Больше мы вас лечить не собираемся. Вы алкоголик, человек конченный. А вам всего тридцать лет! - говорит крупный мужчина, судя по тону, зав отделением. Рядом с ним стоит "мой" врач, за ним высокопарная пожилая женщина и молоденькая медсестра с большим количеством папок.


Внезапно интерес к происходящему у меня пропадает: я чувствую необычайное, даже можно сказать, фантастическое чувство голода. Протянув руку, я хватаю с тумбочки принесенный Леной пакет, вытаскиваю стеклянную банку и срываю зубами пластиковую крышку.


В этот момент врачи оставляют затею перевоспитать соседа и перемещаются ко мне. Я слышу:


- Очень тяжелое состояние, необходима консультация пульмонолога ... ой! - это читавшая историю моей болезни медсестра оторвалась от листка бумаги, и вместе со всеми замерла, глядя, как я ем морковные котлеты, облизывая пальцы, словно дикарь.


Вдоволь налюбовавшись на мое поведение, зав. отделением кричит, обращаясь к моему врачу:


- Коллега Головань, безобразие! Ваши больные будут проявлять уважение к медперсоналу, или нет?


Пожилая женщина - врач истеричным голосом вторит начальству:


- Больной, потрясающее нахальство! Вы нарушаете распорядок дня! Прекратите немедленно!


К сожалению, я не могу остановиться, и в коридоре образуется тяжелая тишина. Зав. отделением становится красным, потом багровым, но вместо ожидаемого словесно -административного взрыва, он вдруг, скрипнув зубами, падает на медсестру, от чего папки из ее рук летят в разные стороны.


Минут через пять его уносят на носилках санитары, а я, вздохнув, с сожалением смотрю на дно пустой банки. Видимо, мой взгляд очень выразителен, потому что сосед лезет в тумбочку и щедро одаривает меня своими съестными припасами.

Очищая вареное яйцо от скорлупы, я рассматриваю бескорыстного дарителя. Он не похож на алкоголика. Симпатичный парень, модная стрижка, одежда с "иголочки". Улыбнувшись, он представляется:


- Николай Жуков.


- Рад знакомству. Григорий Россланов, - я краснею. Право, стыдно, за суетой совсем забыл о приличиях.


Сразу после знакомства Николай проникается ко мне особой симпатией: наклонившись поближе, просит одолжить червонец. Я думаю, что ошибся, не так уж он бескорыстен. Только теперь ничего не поделаешь, придется уважить. Вздохнув, я обещаю, что вечером, когда придет Сашка, одолжу. Николай удовлетворенно кивает, и, оставив меня, направляется к больным на дальних койках играть в карты.


Подходит врач Головань и присаживается на краешек моей койки. Я уже сыт и готов говорить о чем угодно, и с кем угодно. В глазах Голованя мелькают озорные огоньки, но тон у него официальный:


- Похоже, у вас заметное улучшение!


- Благодаря вашим стараниям, доктор!- вежливо говорю я.


Я тут ни при чем! Такой быстрый результат бывает лишь при вмешательстве высших сил! - уверенно произносит Головань.


А мысль не лишена..., - бормочу я под нос, вспоминая последний сон.


Головань заканчивает слушать мои легкие. Он сообщает, что у меня все хорошо, затем собирает с пола оброненные медсестрой папки и уходит.


Я лежу под капельницей, когда появляется Лена. Я говорю ей комплимент:


- Ленусь, а ты сегодня великолепно смотришься! - что, если честно, ничуть не соответствует истине.


- Спасибо. - Безразлично говорит Лена и усаживается на пустую койку соседа. Внутренний голос подсказывает мне, что она не на минуту.


- Ты как тут оказалась? - спрашиваю я.


- Да через соседку передали записку в аптеку срочно зайти, мол, лекарство привезли. Я пришла, а на двери объявление, что закрыто на санобработку, откроются через час. А сами чай пьют с сушками. Их, с утра, по записи, в хлебном давали, но мало кому досталось. А эти, хрумкуют ими в рабочее время, и даже не посчитали нужным окно занавесить! Зла на них не хватает!


- Ну, Лена, не все так плохо! Ведь теперь, по стечению обстоятельств, ты можешь развлечь меня разговором. Расскажи, как дома?


- Дома, дома... где дом? Комнатенка в бревенчатой халупе у сумасшедшей деревенской бабки. Кошмар! Сахар в банке сам собой исчезает. Утром сварила детям кашу, испекла блины. Сама пошла за молоком. Прихожу, дети еще спят, блинов нет, каши половина. Бабка: "это ваши детки проснулись, поели, и опять спать легли". А дети просыпаются, орут как ненормальные: мама, есть хотим!.. А туалет! Туалет у нас во дворе, бабка заставила Сашку сделать второй: мол, сами ходите. Сашка сделал. Бабка тут же новый закрывает на замок и заставляет бегать в старый. А он весь дырявый, гнилой, и по стенкам мокрицы ползают. Затем: "печь в избе не топите, головка от жара болит, идите готовить и стирать на улицу, к летней печи"! А к летней разве набегаешься? Дети к таким условиям не привыкли, все время болеют. Я, как вспоминаю наше житье в городе, так слезы полотенцем утираю, - на глазах Лены появляется влага. Чтобы не расплакаться, она резко обрывает речь, и, открыв сумку, начинает выставлять на мою тумбочку баночки. Я вижу, что в них ее "фирменные" кушанья. Из ее рассказа следует, что стряпня для нее сродни подвигу. Я растроган и хочу выразить ей благодарность, однако тут Лена замечает, что капельница у меня давно закончилась, и громко зовет медсестру. Та, не особенно торопясь, приходит. Я с некоторым раздражением в голосе говорю ей:


- Пока вы заняты неизвестно чем, от воздушной эмболии умереть можно!


- У меня дверь в процедурную всегда открыта, я за вами наблюдала! Оттуда хорошо видно! - равнодушно произносит медсестра.


- И слышно! - ядовито добавляет Лена, и, глянув на часы, поднимается. Медсестра измеряет Лену "убийственным" взглядом. Лена, не обращая на нее внимания, машет мне рукой и уходит. Медсестра, хмыкнув в ее адрес, снимает капельницу и тоже оставляет меня.


Очередной сон наступает с такой силой, что я капитулирую перед ним, не издав ни звука..


ГЛАВА ПЯТАЯ.


В моей комнате трещит телефон. Я отвечаю, и с трудом узнаю голос того, кто звонит:


- Гриша, Гриша! Что делать? В микрорайоне массовые погромы! В моей многоэтажке семью убили! Многие дома горят!


Прежде всего - возьми себя в руки, Костя, ты же мужчина! Затем забаррикадируй входную дверь, выйди на веранду, и смотри на дорогу в город. Жди, я на чем-нибудь за вами приеду. Карина где?


Тут, со мной. А куда ее спрятать, из квартиры шага не сделаешь, везде националисты, да и некуда! - в телефонной трубке раздаются звуки, похожие на приглушенные рыдания.


Я несколько минут думаю, и прихожу к выводу, что в подобной ситуации возможен лишь один выход: это доставить Костю с сестрой на охраняемый десантниками железнодорожный вокзал, где находится штаб эвакуации беженцев. Однако на своем "Москвиче" я не одолею ни войсковых пикетов, ни "черных" заслонов. Но решение проблемы есть!


Я бегу, не жалея ног, по родному кварталу до нужного мне двора. Перелезаю через забор и радостно улыбаюсь: тут он! Так необходимый мне, известный всем в городе, "УАЗ" Эльдара. На зеленых бортах машины нанесены белой краской надписи, а брезентовый тент крыши раскрашен в цвета народного фронта.


Эльдар настолько уверен в своей популярности и неприкосновенности, что оставляет ключи в замке зажигания. Он прав, наш Эльдарчик, в городе никто не посмеет. Разве что я. Но обо мне, как и обо всех нас, Эльдар давно забыл. Что ж, тем лучше, тем хуже...


Я еду по родному городу на угнанной у Эльдара машине. Год тому назад, скажи, что такое будет, я не поверил бы. А теперь, будто так и должно быть. Впереди мелькает машина патруля, я вспоминаю о документах. Пожалуй, поищу их. Если какие есть, все будет легче, чем совсем ничего. В бардачке я нахожу патроны от охотничьего ружья, под сидением заряженную ракетницу и само ружье. Да, Эльдар, с документами у тебя полный порядок!


Обыскивая машину, я отвлекаюсь, и в повороте едва не сбиваю с ног бородатого автоматчика. Он с проклятиями отпрыгивает, затем снимает автомат с предохранителя и направляет на меня. Я останавливаюсь и наблюдаю в зеркало заднего обзора, как автоматчик размышляет, что ему делать. Мне везет: появляется товарищ бородатого, такой же бородач, и что-то говорит, указывая на надписи по бортам моей машины. Первый, помявшись, опрометчиво закидывает автомат за спину, и оба нерешительно направляются ко мне. Воспользовавшись тем, что оружие мне больше не угрожает, я, что есть сил, жму на педаль газа.


Удрав от бородачей по узкой кривой улочке, я вылетаю на центральный проспект города с почти космической скоростью. И к своему ужасу, оказываюсь в движущейся колонне БМД. Воздух дрожит от лязга и грохота, гусеницы бронированных машин крушат асфальтовое покрытие со страшной силой. Я какое-то время движусь в этой колонне, между БМД, но потом понимаю, что меня так расплющат броней ударом спереди или сзади. А если начну обгонять колонну или отставать от нее, то из боевых машин, не разбираясь, разнесут мой "УАЗ" в клочки из крупнокалиберных пулеметов. Господи, так какую же смерть мне выбрать?


В этот момен я вижу впереди газетный киоск, и, чуть подумав, резко направляю машину по сложной траектории, между маслиновыми деревьями. После резкого торможения "УАЗ" оказывается за киоском, прикрытый растительностью, насколько возможно в городе. Может быть, мне удастся обождать здесь, когда военная колонна пройдет?


У меня чуть сердце не останавливается, когда я вдруг слышу крик в мегафон:


Водитель и пассажиры, покиньте машину и постройтесь с поднятыми руками! Водитель и пассажиры...


Я и не заметил, как сзади ко мне подкрался войсковой "УАЗ", видимо, из сопровождения бронированной колонны, весь ощетинившийся автоматными стволами, как еж колючками. На раскраску моей машины им плевать, Эльдара, естественно, они не знают. "Так что, все, приехал!" - думаю я.


Однако меня заметили не только военные, но и боевики народного фронта. Они решают оказать мне помощь: трассирующая пулеметная очередь с крыши высотного здания, от противоположной стороны проспекта, разбивает на тысячу осколков витрину киоска, и, ударив в землю перед "УАЗом" военных, вслед за этим чиркает пулями по колонне. Несколько БМД сразу занимают боевую позицию. Воспользовавшись тем, что обо мне на мгновение забыли, я трогаюсь с места и быстро сворачиваю в ближайший проулок. Тут мне помогает хорошее знание города. Внутренние проезды между домами расположены параллельно проспекту, и в них можно двигаться в нужном мне направлении. К сожалению, они не соединены друг с другом, и мне приходится, для того, чтобы попасть в следующий проезд, периодически возвращаться на проспект.


Это невозможно описать, какое напряжение я испытываю при таком вождении! Мечусь, как кусочек масла на раскаленной сковородке. Рискуя нарваться на любое препятствие, я бешено разгоняюсь в проезде, затем с визгом тормозов совершаю поворот на проспект. Там, выпучив глаза от напряжения, я лавирую между плотно движущимися БМД, дрожа даже от вида собственной тени.


Неожиданно я вижу в зеркало обзора, что у меня на хвосте объявился войсковой "УАЗ".


Настиг все-таки! При таком раскладе мне больше нечего делать во дворах, меня в них "закроют". Я вынужденно начинаю "вальсировать" на проспекте. Раз-два, я справа от БМД, войсковой "УАЗ" слева. Три-четыре, поменялись местами. Эх, преследователи не отстают! Что ж мне делать? Неужели сейчас поймают?


Но тут, похоже, войска получают по рации какой-то приказ: вся колонна вдруг, лязгая траками, останавливается, а идущий первым БМД резко разворачивается поперек проспекта. Невероятно, но мне сегодня везет, как никогда: водила - первогодок в "Уазе" моих преследователей неправильно рассчитывает маневр. Их "УАЗ" по касательной бьётся о броню БМД и летит куда-то в сторону. А я благополучно ускользаю, свернув на нужную мне улицу, до которой с таким трудом, но все-таки добрался!


Слегка остыв от погони, я с огорчением думаю, что в том "Уазе" были русские, и, возможно, кто-то ранен. У сердца неприятно колет. " Незначительным волнениям" ведь без разницы, какой ты национальности. Главное тут - чем ты вооружен и что делаешь: стоишь или движешься. Хочешь жить - находись в толпе. Если она идет - иди. Если остановилась - стой. Я же одиночка, и поэтому враг всех, и все мои враги.


Извилистая улица выводит меня из старой части города на разделяющий город и микрорайон пустырь. Как только я останавливаюсь, машину мгновенно накрывает большое облако поднятой колесами пыли. Что ж, неплохо, у меня несколько минут будет отличная маскировка!


Я пристально всматриваюсь в панораму микрорайона. Вид жуткий: везде столбы черного дыма, дома разбиты. Не знаю, мне кажется, или на самом деле я слышу крики? Во всяком случае, выстрелы звучат точно.


Мне необходимо добраться в микрорайоне до самого ближнего пятиэтажного дома. Там живет Костя, его веранда на втором этаже, и, если с подачи соседей его еще не нашли националисты, он уже меня видит.


Центральный въезд перекрывают автоматчики без трехцветных повязок на рукавах. Это говорит о том, что микрорайон блокирован бандой боевиков, не имеющих отношения к народному фронту. Очень плохо: когда я брал машину Эльдара, у меня был план, который теперь невозможен. Что предпринять?


Меж тем вечереет. Облако пыли осело, и оранжевое солнце, слепя мне глаза, опускается так, что лучшей мишени на пустыре, чем моя машина, нет. Автоматчики на въезде волнуются, напряжены, но в меня не стреляют: вероятно, разглядели надписи на бортах моего "УАЗа" и теперь находятся в затруднении. У каждого бандформирования есть свой "законник", без которого ни один серьезный вопрос не решается. Пока они найдут этого человека, пока он обдумает ситуацию и изречет авторитетное мнение! Немного времени, но имеется.


Чтобы законник думал дольше, я стреляю из ракетницы, словно подаю кому-то сигнал. Автоматчики выглядят окончательно сбитыми с толку, и я, решив, что русское "авось" вывезет, тихонько трогаюсь с места. До нужного мне балкона с километр, до смерти, надеюсь, много больше.


Мне удается преодолеть пустырь без помех. Пользуясь тем, что боевики моих намерений не знают, я останавливаюсь возле Костиного дома и бросаю камешек в стекло веранды на втором этаже. Сразу появляется лицо. Но такое изуродованное, в кровоподтеках, что я узнаю товарища лишь по голосу, когда он произносит:


- Гриша, Гриша!


- Вылезай сюда, и быстрее! - кричу я.


В голосе Кости слышится крайняя степень отчаяния, когда он говорит:


- Гриша, я не могу заставить Карину спуститься здесь, уже пробовал!


Я забираюсь на крышу "Уаза", становлюсь на поддерживающие брезент металлические дуги, и, подкрепляя слова энергичными жестами, говорю:


- Пусть прыгает на меня, я поймаю! Относительно невысоко, получится! Рискуй, Костя, рискуй! Через пару минут отсюда вообще нельзя будет уехать!


Костя исчезает, а потом, появившись вновь, буквально насильно выбрасывает щупленькую Карину в окно, ко мне. Она падает крайне неловко, по-женски. Поэтому, едва девушка оказывается у меня в руках, я не справляюсь с ситуацией. Ноги у меня сходят с дуг, и мы вместе, сквозь лопнувший брезент, проваливаемся в салон машины. Я отделываюсь ушибами, с Кариной дело обстоит хуже: она сильно ударяется ногой и затылком уже внутри "Уаза". Я пытаюсь привести ее в сознание, когда дверца открывается и в машину влезает Костя. Он удачно спустился на скрученных простынях. Дорожа каждой секундой, я оставляю Карину брату и перебираюсь за баранку.


Одновременно с тем, как машина трогается, из-за угла дома выбегают с пяток боевиков и бросают в нас камни. Один из камней со звоном падает в машину через дыру в брезенте. Боевики падают в пыль носами, как подкошенные. "Чего это они?" - удивляюсь я про себя. Ответ я узнаю, когда, переключая передачу, вижу, как Костя, выдернув чеку зубами, бросает назад поднятую с пола гранату. Оказывается, нам подфартило - командиры овечьих отар не знают азбуку военного дела!


Я соображаю, что мы можем попасть в радиус поражения. И так давлю на газ, что двигатель, набирая обороты, ревет, как раненное животное. Через шесть секунд невероятного напряжения нервов нас догоняет взрывная волна. Машину болтает, как самолет в зоне турбулентности, а затем все успокаивается. Я смотрю на Костю, собираюсь ему что-то сказать - ведь он только что УБИЛ, но потом молча возвращаю взгляд на дорогу. Выбор у нас действительно невелик. Может, он прав - война!


Посовещавшись на ходу, мы приходим к выводу, что по центральным улицам к железнодорожному вокзалу не пробраться. Я направляю "УАЗ" к окружному шоссе. На нем, естественно, так же полно патрулей от всех сторон конфликта, но, проявляя определенную сноровку, их можно обходить по бездорожью, благо машина у нас для этого подходит, как нельзя лучше.


Костя на заднем сидении бережно поддерживает голову тихо стонущей сестры, старательно смягчая тряску. У них разница в возрасте составляет час, при этом чувствуют друг друга почти телепатически. Устраивая Карину удобнее, он находит ружье. Капитан сборной нашего института по многоборью, Костя с такой жуткой улыбкой проводит пальцами по прикладу, что я сразу понимаю, какое у него сейчас страшное состояние души.


В зеркале заднего обзора я замечаю, что из микрорайона в погоню за нами выскочило несколько машин. "Волга", "Жигули", потом "КАМАЗ". Жалко, что наш "УАЗ" не годится для шоссейных гонок. Преследователи догоняют, аж плакать хочется, до чего быстро.


- Жаль, стрелять нечем! - цедит сквозь зубы Костя, оглядываясь назад.


Сожалея о том, что мне приходится это делать, я открываю бардачок и бросаю ему коробки с патронами. Костины глаза вспыхивают: его мечта о возмездии сбылась.


- Костик, стреляй по колесам, нам главное, что бы они остановились! - кричу я.


Костя, не ответив, быстро заряжает ружье и прицеливается. До "Волги" всего метров тридцать. Удивительно, но в этой машине нет никого, кроме водителя - так боевики торопились в погоню. Движется она быстро, шоссе в этом месте широкое, и, если Костя не попадет, нас сейчас обойдут. Попади, Костя!


Выстрелы из двустволки звучат почти слитно, лобовое стекло "Волги" разлетается, и легковушка начинает кувыркаться по асфальту, как в голливудском боевике. Едущие за "Волгой", "Жигули" не успевают отвернуть, и в результате обе машины, сцепившись, слетают в кювет. Мы переводим дух, но ненадолго: "КамАЗ" нагоняет медленно, но уверенно. Из его кузова несколько человек стреляют из пистолетов, и, если расстояние сократится, пули скоро начнут до нас долетать.


Мы достигаем места, где окружная становится значительно хуже и резко сужается. Слева и справа от шоссе появляются заросли камышей, уходящие вдаль. Это лето замучило зноем, и, обычно зеленые, камыши сейчас желтые: болотистая местность почти пересохла.


Неожиданно впереди виден полосатый шлагбаум, а возле него два БТРа и курящие на броне автоматчики. Надо же, военные перенесли пост! А я думал, он будет километров через десять. Я едва не плачу: впереди по курсу на нас нацеливают пушку, а за спиной и так палят без перерыва. Куда деваться?


Громко вскрикнув, я от отчаяния резко выкручиваю руль, и "УАЗ", ударившись колесами о камни на обочине, улетает с трассы. Мы парим в воздухе, мне кажется, вечность. Наш полет заканчивается жесточайшим приземлением на чавкающую почву. Несмотря на сильнейший удар, я управление не теряю, а двигатель, жалобно покряхтев, продолжает тащить нас дальше, сквозь высокий камыш, который, расступаясь перед движущейся машиной, противно скребет по днищу и металлическим бортам.


Как-то уже был похожий прыжок, но демонстрировал его Эльдар, и гораздо ближе к городу. На том отрезке кольцевой, куда я не доехал из-за перенесенного поста военных. Мы возвращались с загородного пляжа на этом же "Уазе" (тогда он был еще без надписей), и попали под комендантский час. Тем летом его то вводили, то отменяли, и не было никакой возможности уследить за процессом. За нами погналась машина "ГАИ", и Эльдар, недолго думая, свернул в заросли камышей. А в них, как известно, в трех метрах слона потеряешь. Самое главное здесь, как он тогда объяснил - это не сбиться с направления на ту, возвышающуюся над местностью, скалу. Там находится въезд в город под названием "Волчьи ворота". Войска, конечно, держат трассу и там, но там объезд поста, опять же, от Эльдара, я знаю!


А стрельба на окружной нарастает: скорострельная пушка БТР выпускает несколько снарядов. Я криво усмехаюсь, представив лица боевиков, когда они увидели, что те, за кем они гнались, исчезли, а перед ними мотопехота. Впрочем, это я зря, чужому горю радоваться - своего счастья не видать. Эх, Эльдар, Эльдар, какие и я теперь оставляю следы!.


ГЛАВА ШЕСТАЯ.


- Гриша, Гриша, да очнись же ты!


Мои веки, дрогнув, приподнимаются, и я вижу Сашу. Это он кричит мне в ухо. Саша, Саша, причем тут Саша? И еще медсестра, она пытается попасть иглой в вену на моей руке. Жалуется:


- Ничего не получается, какой сложный больной!


Сашка, покраснев от напряжения, кричит так, что, кажется, стены дрожат:


- Гриша, это Россия, ты в больнице!


Я, в конце концов, все понимаю и сразу расслабляюсь.


- Очнулся, слава Господу! - говорит медсестра и с размаху втыкает в меня иглу так, что я издаю стон уже не от сновидений.


Минут через пять медицинская кутерьма успокаивается, и Саша рассказывает:


- ... лицо каменное, тело холодное, негнущееся. Я трясу за плечи, а от тебя будто электрический разряд! У меня даже волосы на голове дыбом поднялись. Медсестру позвал, а что делать с тобой, не знаем. Ладно, ничего, мне раньше тоже всякое снилось. Теперь стало спокойней в душе. И с тобою, пройдет.


- У тебя, - говорю я флегматично Сашке,- жена и дети. Есть, в чьем обществе забыться. И уехал ты, в городе относительно тихо было, события только начинались. Впрочем, не будем об этом, лучше помоги сесть!


Сашка выполняет мою просьбу, садится рядом на кровать. Указывая на сумку возле моей тумбочки, произносит:


- Из твоих вещей принес кой-чего.


Я киваю головой. Мы молчим немного, потом я с дружеской приязнью спрашиваю:


- Как у тебя на работе?


Сашка часто моргает, морщит лоб. Начинает неохотно, но затем, рассказывая, оживляется:


Да, понимаешь, сложно. Ты ведь нашу историю толком не знаешь! Представь себе захирелый военный заводик, скорее цех, от случая к случаю получающий некрупные заказы. Волею случая мимо едет известный академик. В его машине происходит серьезная поломка. Пока машину чинят, академик отправляется прогуляться по окрестностям, и экспромтом договаривается с местным жителем о покупке земельного участка под дачу. Естественно, он тут же собирается строиться, и, разумеется, так, чтобы дача была ничуть не хуже, чем у других советских академиков. А если строиться - надо приезжать. Делать это удобнее в рабочее время и за государственный счет. В общем, завод неожиданно получает субсидии и стройматериалы в неограниченном количестве, в результате чего бурно развивается. Не секрет, что часть ресурсов уходит на возводимую солдатами дачу академика. Но это другая история. А по существу, своих кадров здесь нет, жилья никакого, поэтому принимают на работу специалистов из числа беженцев. А мы уже сами устраиваемся, по углам у местного населения. На такое кроме нас, горемык, вряд ли кто согласился бы, да еще за мизерную зарплату. В утешение нам, строят рядом с заводом жилой дом. Ради того, что бы получить в нем квартиру, мы все терпим. Но внезапно академик умирает! Гром и молнии! Расширение производства накрывается, заказ еле тянем, возведение жилья затормозилось. А-а! - Сашка, махнув рукой, замолкает.


Определенно, другу приходится не сладко. К тому же я приехал, и за мной ухаживать надо! Сейчас он сидит, понурившись. Я кладу руку ему на плечо и тепло говорю:


Саша, родной, ты, пожалуй, иди домой. Мне уже гораздо лучше! Лена там одна с детьми. Завтра забежишь, после работы. Буду тебя ждать. И пожалуйста, не возражай, ты сам выглядишь, словно вот-вот свалишься. Если это произойдет с единственным кормильцем, меня совесть заест. Иди, иди домой! Тебе не стоит проводить ночи в больнице!


Да ничего, сдюжу, я привык к перегрузкам! - Сашка храбрится, но по нему чувствуется, что к семье он хочет. Нерешительно проводит ладонью по небритой щеке. Я строю знакомую с детства физиономию. Она действует безотказно, и Саша, рассмеявшись, встает. "Как хорошо, что мы снова вместе" - читает он в моем, а я в его взгляде. Улыбаясь, друг уходит.


Из процедурной выходит медсестра и направляется ко мне. Она красивая, пухленькая, на носу задорные веснушки. Вспомнив, что эта медсестра никак не могла сделать укол, я, не удержавшись, с иронией спрашиваю:


- Вы как, иглу хорошо заточили?


- Нет. Другую достала. Специально для вас. - Говорит она и показывает шприц с такой иглой, что у меня возникает желание написать завещание. Я говорю ей об этом шутливым тоном, но она смотрит сурово, пожалуй, даже неприязненно. Мне приходится отвернуться к и терпеливо перенести ее манипуляции с моими венами.


Дождавшись, когда она уйдет, я лезу в сумку, что принес Сашка, нахожу зеркальце и смотрюсь в него. Я не узнаю себя! Лицо и волосы в пыльных разводах от многочисленных дорог. Я толком не приводил себя в порядок с тех пор, как выехал из города. Неудивительно, что хорошенькие девушки относятся ко мне плохо.


Неожиданно мой сосед Коля кашляет. Определенно, хочет привлечь к себе внимание. Я совсем забыл про него: он тихо лежал на своей кровати и будто дремал. А на деле дожидался, соседушка, обещанного. Но давать деньги просто так не в моих правилах. Я, подумав, спрашиваю:


Послушай, Коля, а можешь тут ванну организовать?


Ванну? Зачем? - искренне удивляется Коля.


Помыться хочется! - вздохнув, разъясняю я очевидное.


Ну-у... разве что хочется... а деньги-то? Как насчет денег? - считает нужным напомнить он.


Будут, не сомневайся! - уверяю я.


Коля поднимается и исчезает с важным видом, словно получивший специальное задание секретный агент. Возвращается с худенькой миловидной девушкой в синем халате. Они садятся на его кровать. Коля так, чтобы не было заметно другим больным, рукой активно исследует девушку в районе коленей. Она нервничает из-за этого. Мне тоже это неприятно. Хмурясь из-за Коли, я резко спрашивают у девушки:


- Помыться организуешь?


- Ну, это, ванну надо. Это, вычистить, она грязная, - по речи заметно, что девушке трудно связывать слова в предложения.


Я решаю ободрить ее, переменяюсь и спрашиваю с улыбкой:


- Отлично! Что с меня?


- Ну, это, Коля сказал, что принесет. Это...- девушка, смутившись, опускает взгляд в пол.


Однако я понимаю, что она имеет в виду. Достаю из сумки кошелек, и Коля получает новенькую ассигнацию. Он, просияв, сразу забывает про девушку, поднимается и идет к выходу. Девушка, пробормотав мне что-то извинительное, тоже вскакивает, и, догнав Колю, виснет у него на руке. Они начинают живо шептаться о чем-то на ходу. Мне остается надеяться, что деньги я отдал не напрасно.


Не знаю, сколько проходит времени, пока я моюсь, но когда я вновь укладываюсь на свою койку, вся больница уже спит. Я чувствую себя превосходно. Однако настроение портится при появлении Коли, от которого непереносимо воняет сивухой. Он наклоняется ко мне и произносит свистящим шепотом:


- Гриша, есть классный план! После полуночи идем на третий этаж. Там ремонт, палаты пустые, никого нет. Техничка и медсестра освободятся, и сразу к нам. Посидим с ними, выпьем, поговорим!


Я отстраняю от себя ребром ладони его потное лицо и задаю уточняющий вопрос:


- Посидим, выпьем, а дальше что?


- Разбегаемся по палатам, ты- с техничкой, я- с медсестрой, и... о чем договоримся! - произносит Коля с гримасой героя сальных анекдотов.


- А девушки знают о твоих намерениях?- недовольно спрашиваю я.


- Нет еще. А чего им? Хочешь, сейчас скажу! - с пьяной уверенностью говорит Коля.


- А я, тебе зачем? Неужели один не справишься? - ерничаю я.


Коля тушуется и говорит смущенно, слегка заикаясь:


- Ну, село у нас маленькое. Мы местные. Они меня, как облупленного знают. И жену мою. Я, как мужик, им неинтересен.


- А я здесь причем?- спрашиваю я, широко зевая.


Коля начинает с жаром втолковывать мне:


- Гришка, я уверен, они согласятся, если ты пойдешь! Приезжий, холостой, при деньгах. Бабы таких, обожают!


Как же, при деньгах! Знал бы он! У меня возникает желание подковырнуть Колю:


- А ежели им нужен я, тогда почему ты решаешь, кто из девушек достанется мне? Я, может быть, сразу с обеими желаю завести отношения!


Коля порядком оскорбляется. Он выпрямляется на кровати и возмущенно произносит едва ли не в полный голос:


- Это ты зря! Очень даже напрасно!


Как же, как же! Ведь он местный, ему и решать. Какое я имею право ставить условия?

Мой город, этот деревенский парень затронул, сам того не зная, мою боль! Впрочем, оно того не стоит! Вздохнув, я говорю Коле примирительно:


- Ладно, успокойся, я пошутил. Здоровье мое, на данный момент, заниматься флиртом не позволяет. Живу мечтою не о женщинах, а о свежем воздухе. Ты уж, Коля, сам как-нибудь справляйся. Я, извини, спать хочу!


Не слушая Колю, который разворачивает пылкую агитацию и при помощи народных выражений рисует одну картину соблазнительнее другой, я закрываю глаза и мгновенно засыпаю..

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.


Наша инженерная бригада занималась тогда монтажом оборудования в большом здании, недалеко от городского "Белого дома". Я отправился в старый аппаратный зал за схемой. Как вошел, сразу увидел, что среди женщин, коих тут порядочно, находится незнакомая девушка. Разговаривает с начальницей этого коллектива. Бывает же такое: среди множества ты, испытывая сильное волнение, замечаешь только одну, сам того не сознавая, отчего это так.


Порывшись в пыльном шкафу с документаций, я уходить не спешу. А чтобы причину моей задержки любительницы острых словечек не определили, спрашиваю, конкретно ни к кому не обращаясь - нет ли у кого сигарет? Услышав, девушка бросила на меня этакий оценивающий взгляд, а затем подошла к подоконнику, где лежала ее сумочка. Там, у окна, я разглядел незнакомку лучше.


Полукровка. Возраст - лет двадцать, не больше. Худющая, высокая, ноги длинные, тонкие, грудь плоская. Волосы черные, стрижка под "мальчика". Лицо очень живое, подвижное, глаза взрывоопасные, губы мечтательные. Однако одета дорого и безвкусно. Если кто спросил, какой у нее стиль в одежде - я сказал бы, "денежный". Мне такие, никогда не нравились. Она не из тех, кому я обычно назначаю свидание.


Девушка заметила мои взгляды, улыбнулась, достала из сумочки пачку сигарет "Мальборо" (по тем временам в городе роскошь неслыханная!), провела взглядом по моим старым, залатанным джинсам, и бросила сигареты на стол прямо передо мной.


- Возьми, страдалец! Можешь оставить, на память о нашей встрече! - сказала она и совершила такой пренебрежительно - кокетливый жест рукой, что весь женский коллектив заржал, как добрый табун лошадей.


Стушевавшись, я машинально взял сигареты. Держа их в вытянутой руке, как ядовитую змею, отправился обратно, в бригаду. Дымящие "Примой" за четырнадцать копеек, мужики от "Мальборо" оживились:


- Народ, греби сюда, Гриша "Чужборой" угощает! Не иначе, крупное наследство получил!


Я раздаю сигареты, выбрасываю так быстро опустевшую пачку в мусорную корзину, и спрашиваю у мужиков:


- Ребята, ну - ка, втолкуйте мне, кто это такая, шикарно одетая мадам, в старой аппаратной сейчас лясы точит?


Мужики, занятые своими делами, отвечают мне лишь неопределенными возгласами. Но я до крайности заинтригован и считаю, что столь важный вопрос оставить без ответа нельзя. Я подхожу к Мусе, нашему бригадиру, который уже успел разложить на столе принесенную мною схему. Муса, лицом от рождения черный, как негр, рассеяно отвечает мне:


- Да, ну... эта девушка - каленый орешек. Приемная дочь известного в городе человека. Если тронешь... короче, чем тронешь, то и отрежут!


Я фыркаю, прикуриваю дорогую сигарету от паяльника (со спичками в городе опять случились перебои), и, махнув рукой, говорю:


- Да ну вас! Не бригада, а сборище городских трепачей!


Наш многоопытный бригадир, умеющий ждать (когда прикуриваешь от паяльника, у сигареты бывает неприятный вкус) зажигает свою сигарету, используя мой огонек. И только после этого, устроившись удобнее в глубоком кресле, говорит:


- Не, Гриш, я абсолютно серьезно. Карманов (начальник нашего управления), когда видит эту, как ты изволил выразиться, "мадам", обязательно подходит к ней, здоровается (старый маразматик, кажется, не помнит в лицо собственную секретаршу). Спрашивает, как дела, просит папе привет передать.


Уже начиная подозревать, что мне не "травят", я все-таки интересуюсь:


- Бригадир, а почему я ее до сих пор не видел?


Вздохнув с начальственной озабоченностью, Муса по-отечески грозит мне пальцем:


- А ее вообще редко видно. Она, то на больничном листке, то за свой счет, а то просто так не приходит на работу. Ей все равно в табеле часы ставят.


- А к ней пытался кто-нибудь ... подрулить? - слегка покраснев, спрашиваю я.


- Гриша, говорю же, не забивай себе голову! - бригадир огорченно цокает языком,- Илья (инженер из другого подразделения) как-то ее в ресторан сводил. Знаешь, где сейчас Илья?


Я пожимаю плечами. Илью я давно не видел. Бригадир кричит в дальний конец зала, адресуясь к стоящему на высокой стремянке полному Диме:


- Скажи Грише, где сейчас Илья?


Дима, оторвав взгляд от проводов, недовольно бубнит:


- Где, где! Какой месяц монтирует телефонную станцию в горном ауле. Не знаю, сколько у него на самом деле работы, но точно могу сказать, что он еще долго там будет находиться!


Занимающийся специальными измерениями, наш штатный насмешник Яша отвлекается от установки датчиков и громко произносит:


- Так что, Гриша, даже не думай приладить свой дешевый табачок в дорогую табакерку! - после чего с наслаждением затягивается " Мальборо". Но дым кажется ему противным, и он его нарочито откашливает, кривляясь и охая. Мужики смеются так, что обычно спокойный, Дима роняет очки с носа на пол.


Если бы не этот разговор и подначка Яши! Разумеется, я и не подумал бы предпринять какие - либо действия. А тут нет, будто кто протрубил "атаку". Я незаметно покинул здание и побежал к цветочному ларьку, покупать у старика Садыха самые лучшие цветы.


Нежный аромат заставляет всегда болтающих женщин умолкнуть и с открытыми ртами смотреть на алые розы, словно пылающие огнем здесь, в тусклом свете от грязных окон и на фоне блеклых стен.


Я подхожу к девушке, протягиваю цветы, и, чувствуя себя, как альпинист, зависший над пропастью без страховки, говорю:


- Это не за сигареты. Это по велению сердца. Прими их от меня, девушка, пленившая мою душу, девушка-сон, девушка-мечта, и будь счастлива!


Моя рука с букетом повисает в воздухе, незнакомка морщит носик. Заметно, как ядовитая фраза вызревает на ее губах. Но тут... наши глаза встречаются, и мой взгляд пробивается до ее сердца. И на мгновение мы будто остаемся наедине, слушая только наше дыхание. И вот ее рука, дрогнув против ее воли, поднимается! Я отдаю цветы, разворачиваюсь и ухожу, а за моей спиной женская армия хором стонет от получившейся сцены.


Спустя две недели я прихожу в ночную: в это время суток лучше всего испытывать надежность новых систем. Естественно, первым делом отправляюсь в диспетчерскую. Отметиться и узнать, с кем придется работать. Увидев, кто сидит за главным пультом, я от неожиданности говорю грубовато:


- А ты чего тут? Ты же в ночь не ходишь!


Насмешливо посмотрев на меня, она, удивительно хорошо улыбнувшись, говорит:


- Здравствуйте!


- Здравствуйте! - отвечаю я и с неудовольствием думаю, что незнакомка опять заставила меня покраснеть.


А девушка между тем продолжает улыбаться и разглядывает меня, будто впервые увидела. Видимо, ей все во мне нравится, и она решает продолжить наш разговор:


- Я посмотрела по графику, когда ты работаешь, и поменялась сменами. Чтобы мы вместе оказались, - ее слова звучат так естественно, что даже при желании нельзя найти в них определенный намек.


А как тебя зовут? - спрашиваю я.


Наташа. А тебя Гриша?


Для кого как. - Холодная фраза вырывается у меня от того, что я чувствую досаду. Действительно, почему эта девушка вызывает у меня робость? Я что, женщин не видел, что ли? Да и настроение, с которым я дарил ей цветы, меня давно покинуло!


К тому же она выглядит сегодня не как предмет для воздыханий, а как манекен на выставке драгоценностей: золотые кольца на пальцах, множество цепочек на шее, сережки, массивная брошь. Бриллианты сверкают, хоть глаза закрывай!


У меня возникает желание провести черту между нами. Отдалить ее от себя, и тем самым вернуть себе "мужское превосходство". Я говорю сухо:


Сегодня ты мне не нравишься.


Девушка, удивившись, красиво изгибает бровь. Это заставляет меня залюбоваться ею, и я добавляю уже мягче:


Сам не знаю, почему. Ты похожа на заводную механическую птичку в золотой клетке.


От этого сравнения Наташа вздрагивает всем телом, ее глаза становятся печальными, и она с грустью говорит:


Ах, Гриша, ты даже не подозреваешь, как прав! Ладно, иди, крути свои ручки-рубильники, закончишь, жду чай пить!


Я послушно поворачиваюсь к ней спиной и в самом деле отправляюсь работать, думая о том, что мои розы, наверное, уже давно завяли. Если, конечно, она их сразу не выбросила. А еще я думаю о том, что так бывает - посмотришь на женщину, и внезапно происходит любовное затмение. А как всякое затмение, такое и случается редко, и проходит быстро.


К сожалению, в работе я забываюсь. Когда бросаю взгляд на часы, то от отчаяния за голову хватаюсь: как я мог пропустить назначенное мне свидание? Это надо быть полным идиотом, в моем возрасте не пойти к женщине, тем более, если она сама позвала!


Я застаю девушку за столом, на котором стоят две хрустальные рюмочки, бутылка коньяка и немного закуски. Золото Наташа с себя сняла, переоделась в синий рабочий халат. Курит длинную сигарету, стряхивая пепел в консервную банку, полную окурков.


Свет в комнатку отдыха проникает через открытую мною дверь, но даже в полутьме я вижу, какие крупные слезы на ее щеках. Чувствуя стыд, я сажусь рядом с ней на деревянную скамью и говорю:


- Наташа, прости меня!


К сожалению, все раскаяние, что я испытываю, мой голос не передает. Наташа с вызовом спрашивает:


- Что ж ты оставил свои ручки-рубильники? - и отворачивается от меня.


Я вижу, что огонек ее сигареты, когда она затягивается, не дрожит. Гордая, и характер твердый. Эх, пролетело мое счастьице! В наступившей тишине слышится лишь мое прерывистое дыхание.


Как вымолить у девушки прощение? В душевной маете я чиркаю спичкой и зажигаю свечу, стоящую на спичечном коробке. Разгораясь, огонек свечи колеблется, и своим изменчивым светом создает интимную атмосферу для общения. Я смотрю на Наташу, вдыхаю запах ее волос, и словно выпиваю дурману, у меня кружится голова.


Находясь под воздействием новых для меня чувств, я думаю одновременно на двух языках: родном, русском, и на языке детства-фарси. Это параллельное мышление позволяет мне изъясниться в необыкновенной, смешанной речевой форме, которая на слух звучит необычайно красиво, а по содержанию представляет собой любовную лирику.


Я говорю всего минут пять. Но Наташа перестает плакать и поворачивается ко мне. Глядя расширившимися, словно в гипнотическом трансе, зрачками, она произносит:


- Только не убеждай, что сам сочинил. Где-то слышала уже.


Я достаю из кармана мятую сигарету без фильтра и прикуриваю от свечи. Выпустив облако едкого дыма, с апломбом замечаю:


Конечно, не берусь утверждать, что не плагиат. Но при общении с прекрасным полом главное - это не то, что говоришь, а то, как говоришь!


Наташа, выслушав эту ерунду, насмешливо качает головой, а затем, подвинув ко мне пачку "фирменных" сигарет, просит:


Мне тоже прикури!


Кажется, ты и так достаточно выкурила, - говорю я, легонько щелкнув пальцами по ее "пепельнице", и предлагаю, - давай попробуем напиток из твоей бутылочки!


Пробуй, я не хочу. Что-то я вообще ничего не хочу. Дура я, наверное!


Повертев в руках, я ставлю бутылку на прежнее место. Какая она дура? У меня от дур такого сердечного волнения, какое я сейчас испытываю, не бывает!


Почему ты носишь столько золота?- спрашиваю я, и тут же откровенно признаюсь себе, что задал вопрос совершенно напрасно, он совсем не подходит к моменту. Однако Наташа находит его вполне нормальным и отвечает:


Ха, подарок к свадьбе. Скоро замуж выхожу. Мой будущий муж толстый, глупый, противный и разъезжает на доставшемся ему по наследству номенклатурном автомобиле. Завтра возвращается из командировки в район. Мрак.


М - да... а ты о нем ничего, ласково так! - говорю я, затягиваясь сигаретой.


Он другого, не заслуживает! - резко произносит Наташа.


Заметно, что мыслью она уносится куда-то. Устанавливается неловкая тишина, в которой слышна отдаленная работа оборудования. Через несколько минут я поднимаюсь, скидываю рубашку (она мокрая от пота) и иду к двери в диспетчерскую. Мне показалось, что сработала сигнализация аварийного режима. А если откровенно, я пошел, чтобы пауза не была такой мучительной: ни общих знакомых, ни точек соприкосновения по интересам.


В дверном проеме я, бросив взгляд на центральное табло, констатирую, что с оборудованием все порядке, и у меня вдруг возникает желание закрыть эту дверь, отгородится от мира приборов, будто они мешают, или даже, с любопытством подглядывают за нами. Я поворачиваюсь к Наташе, чтобы спросить у нее разрешения, и вижу, что она смотрит на меня, на мой обнажённый торс, хорошо освещенный электрическим светом из зала, каким-то особенным взглядом. Я неожиданно чувствую, что ей в эту минуту хочется ощущения близости красивого мужского тела. И от ее влечения ко мне, меня самого тянет к ней до помутнения рассудка.


Завершение этой истории я помню так: солнечным утром мы сидим в моей машине около какого-то правительственного учреждения, куда я ее подвез, и никак не можем расстаться. Я беспрерывно говорю, как ее люблю. Наташа в ответ тяжко вздыхает, и, глядя в небо, говорит:


Сегодня приезжает мой, так называемый! Ох, Гриша, очень жаль, что наша ночь не может перейти в наш день! - после чего резко открывает дверцу машины и идет от меня, как уходят от любимого, как пытаются уйти навсегда. Я провожаю ее взглядом в смятении. Что оставила мне эта птичка в золотой клетке, открыть которую можно только золотым ключиком, мне не по карману? Похоже, сердечную боль и страсть, что мне без нее никогда не утолить..


ГЛАВА ВОСЬМАЯ.


Я поднимаю трубку рабочего телефона и слышу:


- Ха, ну и как живешь?


Фамильярный, надо отметить, вопросик. Не могу сообразить, что за женщина его задает.


- Плохо! - отвечаю я.


- Неправда! Я тебя часто вижу, выглядишь отлично!


Узнал! Это Наташа. Та ночь, год воспоминаний о ней! Возможно ли? Позвонила спустя столько времени! Почему-то я представлял, что стоит ее услышать или увидеть, со мною обязательно что-то произойдет. Ничего подобного, даже легкого волнения нет.


Всю правду обо мне может знать только одна - единственная! - говорю я.


Ну и как же зовут эту единственную? - спрашивает она игриво.


Наташей. Но она вышла замуж за противного, родила сына и живет семейной жизнью! - тяжко вздыхаю я.


Ха, надо же, счастье какое! Узнал миленок! - говорит она с томными нотками.


Х-м! Наташа, а ... как ты мой новый рабочий телефон раздобыла? - я хотел спросить, зачем она звонит, но так и не осмелился.


Это все, что тебя интересует? - задает она двусмысленный вопрос.


Я тебя не совсем понимаю. Ты - женщина загадка! - говорю я неопределенно, боясь попасть впросак.


Так отгадки нужно искать в тысяче и одной ночи! А у нас тысячи пока не было, милый! - смеется она.


Это получается у нее так жизнерадостно, что я, не выдержав, поневоле включаюсь в ее игру и задаю вопрос в той же тональности:


А почему ты думаешь, что я о них не мечтаю?


Ха! В таком случае, помнишь, где клуб филателистов? - спрашивает она.


Разумеется.


Тогда в полседьмого. И не опаздывай! Чао! - кричит она, перекрывая шум проезжающего трамвая.


Происходит разъединение, и я недовольно бросаю трубку на место. Надо же, "чао!". Вот ведь, какая умная! Устроила себе любовь до востребования! А у меня, может быть, меланхолия. И с утра зуб болит. В общем, нет никаких желаний к ней, хоть убей! Да и дома воды в кране. Не бегать же по друзьям: братцы, дайте помыться, женщина пригласила! А по времени, я даже до клуба не успеваю! Работа заканчивается в шесть, пока туда-сюда, уже будет полседьмого. Никуда не поеду. Мало ли кому, что хочется!


Остаток дня проходит в сомнениях. Я то еду, то не еду. Когда сажусь в машину, так и не знаю, на что решится. А вокруг бурлит жизнь центрального проспекта города, гуляют разодетые франты, обольстительные девушки. Очень хорошенькая особа проходит мимо меня в толпе, и чем-то напоминает Наташу. Сразу воспоминания обрушиваются лавиной, я думаю - ладно, поеду, встречу и отвезу домой, посмотрю еще разок. Может быть, пойму, почему я тогда на нее "запал".


Я доезжаю до перекрестка и попадаю в пробку. Это оказывается весьма кстати: я замечаю цветочный ларек, и понимаю, что чуть не допустил непростительную ошибку. Как и в день нашей встречи, я покупаю три самые красивые розы, торопясь и переплачивая. Пробка, однако, держится долго, и я все-таки с опозданием подъезжаю к клубу филателистов. Он находится на тихой улице, где много декоративных кустов и деревьев с густой кроной. Остановившись в их тени, я осматриваюсь. Что-то никого не видно. Неужели девушка не дождалась меня?


По улочке легким ветерком проносится прохлада наступающего вечера. Вздохнув, я собираюсь уехать, но тут сзади, с проспекта, появляется такси. Моргнув фарами, машина останавливается вровень с моим "Москвичом".


Через секунду, слегка обомлев, я смотрю, как такси уезжает, а Наташа, хлопнув дверцей, садится рядом со мной. Да у нее все отработанно в мелочах! Интересно, с кем она шлифовала технику подобных встреч? Вряд ли ради моей персоны изучала конспирацию!


Я целую ее, поднявшуюся за цветами, руку, и говорю:


- Приветствую тебя, Наташа!


- Ха, как приятно!- говорит она, хотя я прекрасно вижу, что это не соответствует истине. Лично я испытываю разочарование от встречи, и, по-моему, Наташа тоже.


Улыбается натянуто, избегает моих глаз, рассматривает букет. Из женских прелестей ее козырь - грациозность, однако в машине и при таком освещении он не действует. Да и лицо у нее изменилось: стало холодным и официальным.


- Поедем. - Говорит она и показывает направление рукой. Я не интересуюсь, куда. По мне, так лучше я - к себе домой. У меня там суп в холодильнике стоит.


Через несколько кварталов, возле старинного дома оригинальной архитектуры, знаменитого тем, что арок, башен, навесных переходов, в нем больше, чем где - либо в городе, Наташа пальцами сжимает мое плечо. Я останавливаюсь.


- Зайдешь вон в ту дверь, будет открыто. Машину поставь метров пятьдесят дальше, - говорит она и выскальзывает наружу.


Дверь и правда оказывается открытой. Услышав мои шаги, в прихожей появляется Наташа. Она уже успела переодеться в эффектное вечернее платье, красиво облегающее ее фигуру. Я возле нее смотрюсь, как ржавый гвоздь, по ошибке вбитый в центр полированного стола.


Хозяйка делает приглашающий жест и направляется вглубь квартиры. Я сбрасываю обувь и иду за ней, источая запах несвежих носков. Наташа показывает мне гостиную, две спальни, кабинет, библиотеку, кухню. Роскошь, царящая здесь, так действует на меня, что я спрашиваю слегка осипшим голосом:


И ты... живешь тут?


Нет, это квартира отчима для деловых встреч и именитых гостей, - высказывание получается у Наташи даже небрежнее, чем бы ей хотелось. Будто она сказала:

"это все ерунда, вот там, где я живу, там действительно!.."


А вдруг... сюда придут?- помявшись, спрашиваю я.


Наташа, чего я не мог в ней предположить, густо краснеет и отвечает:


- Не переживай, мой, так называемый муж, вместе с отчимом уехал в район, встречаться с чабанами по важному политическому делу. Ключ мне отчим сам отдал. А мой, так называемый, не знает о существовании этой квартиры.


- А ты как узнала?


- Как-то с отчимом случился сердечный приступ. Постоянный врач на звонки не отвечал. А вызывать сюда посторонних - сам понимаешь! Он позвонил ко мне, я приехала и сделала уколы.


Слушая Наташу, я постоянно чувствую фальшь, присутствующую в наших словах. Словно мы, хорошенько не выучив, играем чужие роли. Не найдясь, как продолжить разговор, я медленно прохожу в ванную. Включаю свет, и, присвистнув от изумления, говорю:


- Да тут у вас бассейн! Вы тут что, командные заплывы устраиваете?


- Ты почти угадал, - отвечает Наташа голосом, лишенным эмоций.


- Ну, тогда. - Говорю я, зачем-то шмыгнув носом, - выкупаться здесь точно можно. И еще - я кушать хочу.


Наташа, по-прежнему оставаясь бесстрастной, интересуется:


- Напитки, закуски? есть все, что угодно!


- Супа хочу. Горячего. - Сообщаю я, решительно скидываю рубашку и кладу руку на сияющий позолотой смеситель.


Наташа смотрит на меня пристально, и непонятная искра мелькает в ее глазах. Я не понимаю ее и думаю - вероятно, жалеет, что затеяла эту историю. Чтобы она вернулась к реальности, я спрашиваю ее:


- Наталья, так как, будет суп, или нет?


Наташа, вздрогнув, произносит с туманной полуулыбкой:


- Отчим всегда говорил, что его самое горячее желание - это посмотреть на человека, который меня обуздает. Сделай милость, вышли ему свой портрет. Иду готовить, мой господин!


Ванна наполняется, и в боковых зеркалах отражается моя довольная физиономия, окруженная миллиардом разноцветных пузырьков. Наташа подкатывает сервировочный столик с едой, какой я никогда не видел, и, пожелав приятного аппетита, уходит, избегая смотреть на меня. Это получается настолько грустно, что мне становится жаль ее.


Я одеваюсь, запах сигаретного дыма приводит меня на кухню. Наташа курит, стряхивая пепел в кофейную чашку. Она прячет лежащие на столе детские фотографии в сумочку и говорит глухо:


- Напрасно я это затеяла. Ты не такой, да и я не такая! Строю из себя!


Я говорю, обаятельно улыбаясь:


- Знаешь, Наташа!..


- Знаю, - перебивает она меня,- если хочешь, можешь идти. И извини меня, за этот... назовем его так, розыгрыш.


- Да нет, ты меня не так поняла. У меня есть идея!


- От идей мир не становится ясней. Ха! Рифмовать - твое влияние. Ступай, мне неловко!


- Да ты сперва послушай! Я считаю, что везде необходимо вдохновение, даже при обычном общении. А вдохновение - вольная птица! Она никогда не залетит в такой вертеп. Но я знаю место, где можно встретиться с ней и даже взять на память оброненное ею перо!


Наташа поворачивается ко мне, ее глаза немного светлеют, и она говорит:


- Ты, Гриша, я знаю, сухарь заговоришь, пряником покажется!


- Ох, Наташа, ты забыла розы, те, что я подарил, в моей машине, и точно также, будто забыла где-то душу! Поедем, поедем смотреть закат на море! - с надеждой на согласие прошу я.


- Миллион раз смотрела. - Неуверенно произносит она.


- Смотрела, но я убежден, не видела всю красоту заката! А я тебе покажу бухту, где он действительно прекрасен!


Наташа раздумывает, а затем, хитро глянув на меня, говорит:


- Уговорил, поедем. Но при условии: выполним мой каприз. Сделаем это не на твоей, а на моей машине. Мне в ней удобнее!


- А разве у тебя есть машина? - удивляюсь я.


- Ха! Спрашиваешь! Иди в гостиную, там, возле книжного шкафа, дверь в гараж. Прогрей пока двигатель, я приберусь и подойду.


- Что ж, твои желания для меня - закон!


В гараже я обнаруживаю обычный "Запорожец". Немного разочарованный (я ожидал большего), сажусь в машину и запускаю двигатель. Меня ожидает сюрприз: вместо привычного "Запиковского" грохота слышится еле уловимое шипение. Какой иностранной фирмы силовая установка, можно только гадать.


Я думаю, не забраться ли мне в моторный отсек, чтобы исследовать этот инженерный феномен, когда подходит Наташа. У нее в руках сумка и букет роз. Я галантно открываю дверцу. Разместившись на переднем сидении, она говорит:


В твоей машине лежат розы, что я купила для тебя. А те, что подарил ты, вот они. Мои, кстати, значительно лучше. Мог бы быть внимательнее!


От смущения я краснею и засыпаю ее вопросами:


А как открыть твой гараж? А документы на машину где? А права, на всякий случай, ты взяла?


Наташа, усмехнувшись, легким движением забрасывает цветы на заднее сидение и молча нажимает кнопку на передней панели машины. Тут же дверь гаража, дрогнув, уходит в сторону. Наташа говорит, чтобы я насчет ее прав не беспокоился - к этой машине, с проверкой, никто близко подойти не посмеет. Я недовольно хмурюсь: как у них в городе все "схвачено"!


Едва путь освобождается, я жму на газ. Но вместо плавного хода колеса машины крутятся "с дымком", как у гоночного болида. Нас буквально выбрасывает на узкую улицу, где стена дома, что напротив, угрожающе несется навстречу. Я резко выкручиваю руль, и после крутого, почти самолетного виража, мы остаемся живы чудом. Наташа громко смеется, а я зло кричу на нее:


Ты чего не предупредила? Мы едва не разбились!


Ты сильный и должен был справиться! Ты настоящий мужчина! - говорит она и целует меня в щеку.


Вспышка злости сразу проходит. Я думаю, что этак она скоро сделает меня совсем ручным.


До конца не разобравшись с управлением, на перекрестке я вынужденно останавливаюсь между полосами, на сплошной разграничительной линии. Перекресток регулируется передвижным патрулем ГАИ. Старший наряда, лейтенант, поворачивается к нам и буравит "Запорожец" взглядом. У меня возникает чувство, что все, приехали.


Наташа что-то говорит о внешности лейтенанта и показывает ему оттопыренный средний палец. Я думаю, ничего, сейчас заберут нас в каталажку, будет ей, где и с кем посмеяться. Но лейтенант, изучив наши регистрационные номера, направляется к верно стоящей машине и отчитывает водителя за не пристёгнутый ремень безопасности. Второй милиционер, в звании сержанта, жезлом показывает нам разрешенное направление движения, а затем наклоняется и принимается изучать приспущенное колесо красного милицейского "Москвича". Глядя на поведение милиционеров, я моргаю так часто, что чаще уже невозможно.


Однако водители стоящих сзади машин сигналят, и Наташа толкает меня локтем:


Ты чего, Гриша? Шевели поршнями, людей задерживаешь!


Я трогаюсь, и опять неудачно: едва не сбиваю с ног лейтенанта, он едва успевает отскочить. Я с испугом смотрю в зеркало заднего обзора, цел ли милиционер, и вижу, как рассвирепевший лейтенант орет на своего растерявшегося напарника.


Ой, сейчас плохо будет! Ой, довел до колик! Ты чего творишь на дороге, ведь завтра их начальник будет звонить отчиму, извинятся за неуклюжесть починенных! - хохочет Наташа.


Довелось же мне увидеть такое! Может быть, сон снится? Я незаметно щиплю себя, а затем бросаю на Наташу очень выразительный взгляд. А она продолжает смеяться:


Я серьезно! Думаешь, они на перекрестке торчат, за порядком следить? В общем-то, да, за порядком, но только для кого он, этот порядок?


Я отворачиваюсь от девушки и сплевываю в окно. Образ жизни городских нуворишей всегда казался мне отвратительным. Я для них, получается, простак простаком!


Впереди круговое движение. Справа движется грузовик. Пропуская его, я останавливаюсь, уже вполне сносно справляясь с управлением. Наташа говорит с насмешкой:


Ух, какой грамотный! Правила движения знаешь! И что самое интересное, мало того, что знаешь, так еще и выполняешь их!


У меня внутри все вскипает. Прелесть хочет дешевого кайфа - она его получит! Закусив губу, я вдавливаю акселератор до упора. Очередной патруль ГАИ я прохожу со скоростью молнии и по полосе встречного движения. Но инспектора сидят в своей машине тихо, как мыши, когда рядом кошка.


Следующий перекресток. На светофоре красный. Я не останавливаюсь. Водителю из района, на шикарно отделанной "семерке", словно шило в зад воткнули. Чабан сразу включает музыкальный сигнал и бросается в погоню за нами. Я его красиво подрезал, он теперь обязательно должен меня догнать и узнать имя. Это ему нужно, как пулемет зайцам, но таков местный "кодекс чести". Был в городе, а с городскими не погонялся? В родном ауле уважать перестанут!


На следующем перекрестке я проскакиваю на желтый сигнал. "Семерка" уже идет на красный, и подрезает вишневую "девятку". Эта машина тут же срывается за нами, завывая во всю мощь своих клаксонов. Происходит завязка шаблонной истории: иногда по городу гоняется до десятка машин, перекликающихся "оригинальными" музыкальными фразами. Главное удовольствие этих музык состоит в том, что они издаются контрабандными устройствами, и порой стоят половину машины, на которой установлены. Гонки обычно кончаются тем, что кто-то в кого-то врезается. Тогда, оказав помощь неудачникам и обменявшись впечатлениями, участники разъезжаются. Иногда дракой, но это редко.


Следующий патруль мы проходим уже в четыре машины, оглушая милиционеров страшной звуковой какофонией. "Гаишники" сидят в престижной "Волге". Не простые милиционеры, имеют право на разбирательство с "денежными" мира сего. Они пристраиваются за последней легковушкой нашей пестрой колонны и едут не торопясь - ждут, когда нарушения накопятся, чтобы сорвать куш крупнее.


Я никогда не гонялся, не уважаю, и сейчас сожалею о своей вспышке. Мне хочется выйти из игры. Я резко сворачиваю между двумя пятиэтажками и направляюсь в сквозной двор. Это оказывается плохой идеей: здесь полно народу, а все машины на дикой скорости вваливаются за мной. Мелькают испуганные лица детей, визжат женщины, с хрустом ломаются скамейки. "Гаишники" включают мигалку. К счастью, обходится без серьезных происшествий.


Юркий "Запорожец", одолев извилистую улочку, выскакивает на окружную. Я льщу себя надеждой, что сумел удрать. Но вскоре становится понятно, что от преследователей оторваться не удалось: вся колонна быстро догоняет меня. Особенно старается водитель "девятки" - после двора он с помятым крылом и выбитой фарой. Теперь точно должен догнать! Родственники спросят, с кем гонялся, а он не знает. Значит, не догнал, денег за "жестянку" и моральный ущерб не получил. К тому же "Запорожец"! Позор до конца дней!


Наташа, которая вначале смеялась, потом смеялась и плакала одновременно, теперь уже страдает от нервных колик. Они у нее прерываются ради редких фраз типа:


Ну, что ты пялишься, морда! Зря пытаешься, фиг тебе! И не получится никогда, ха!


Мне ее настроение непонятно, я неодобрительно молчу. К тому же внимание поглощено трассой: стрелка спидометра достигает цифры "сто двадцать". На такой скорости легкий "запорожец" бросает по дороге, как пылинку в ураганном ветре. Пальцы на руле леденеют: ощущение такое, что сейчас улетим, причем сразу в могилу. Я скриплю зубами. До Наташи, наконец, доходит, что я недоволен участием в гонке. Она говорит мне:


Ладно, милый, перестань! Я очень тебя прошу! Ну, я боюсь. Послушай, мне страшно! Меня уже давно так не пугали! Успокойся, милый, умоляю! Я все поняла, пожалуйста, прости! Прости!


Да я не прочь сбросить обороты. Но те, сзади, тогда остановят нас и зададут вопросы. А у меня, как назло, нет подходящих ответов!


Не будут задавать вопросов, клянусь, не будут! Пойми, мы же не виноваты, что у нас город такой! Если разобьёмся, он лучше не станет!


Что мне до города, в тебе что-нибудь изменится? Или нет?


Наташа собирается пустить слезу. Не исключено, что от испуга: "Запорожец", вильнув на бугорке, едва не переворачивается. Я вынужденно снижаю скорость. Преследователям кажется, что это я сделал из-за неожиданного препятствия, и они тоже сбавляют обороты. Но затем, разобравшись, берут нашу машину в "клещи". Милицейская "Волга" обгоняет и становится во главе процессии.


У всех сладостный миг, кроме меня. Еще бы: трали-вали минимум на час, а в кармане ни копейки денег. Очень отягощает ситуацию чужая жена и не моя машина. Хорошо, если дело кончится объяснениями в отделении милиции и временным лишением прав. Правда, можно помять физиономии водителям из числа чабанов. Тогда утешением мне будет популярность, о происшествии в городе будут говорить. Но со мною Наташа, а ей огласка ни к чему. К тому же никто не хамит, даже кулака не показывают!


Мы едем уже накатом, однако ни милиция, ни "гонщики" нетерпения не проявляют. Оказывают уважение ко мне, "побежденному"! Давить на психику, насильно останавливать меня сейчас - дурной тон по "местным правилам дорожного движения".


И тут Наташа вновь меня удивляет: она производит манипуляции с кнопками на приборной панели "Запорожца", и наша машина, до этого не издававшая звуков, с такой силой исполняет отрывки из национальных мелодий-символов, что под нами, кажется, дорожные плиты трескаются.


Лично я на какое-то время лишаюсь слуха, а у наших спутников, после некоторого замешательства, будто глаза открываются. Сотрудники "Гаи" сразу начинают расталкивать машины, освобождая нам путь. Впрочем, те и так тормозят. Исключение составляет белая "семерка", что первой бросилась в погоню за нами. Водителю городские обычаи в новинку. Он явно не понимает, почему все шло так хорошо, было, о чем поведать друзьям в далеком селе, и вдруг так плохо кончилось: милицейская "Волга" идет на таран и прямо-таки выбрасывает "семерку" в кювет. Остальные водители грустно выходят из машин: думают о расставании с деньгами. Да и ладно бы, заплатить, но ведь мы, их победа, которая была так близка, издевательски уходит из-под носа! И ничего не поделаешь!


Наташа, улыбнувшись, кладет руку мне на плечо и говорит:


- Видишь, Гриша? А ты переживал! Чего молчишь?


Я не отвечаю ей. У меня мокрые от пота брюки, рубашка, даже стельки кроссовок. Кроме того, руки трясутся, а в горле пересохло до "песочного скрипа". Наташа, присмотревшись к моему лицу, говорит умоляюще:


Перестань обижаться, очень прошу. Знаешь, встречи с тобой все необыкновенные, как и ты. А теперь такое чувство - прикажешь, я открою дверцу и выпрыгну из машины навстречу асфальту. Милый мой, хороший, не сердись! С тобой я узнала, что такое настоящая мужская любовь, мужской характер и мужская выдержка. Любимый, не надо, пожалуйста! - она, прильнув, нежно целует меня.


Я сдаюсь и говорю ей:


- Да я не обижаюсь. Так, немного растерялся от ваших, "байских" привычек.


Не говори так обо мне! Тебе это отравило вечер, а мне - жизнь. Ты же знаешь город и правила! Если я захочу измениться, клан этого не допустит, пусть даже и ценой моей жизни. Я у них - ширма, реклама, а в замужестве - разменная монета. Нет, отчим меня искренне любит, но... - Наташа опять едва ли не плачет. Мне становится жаль ее.


Ладно, - говорю я, - забудем хотя бы на время обо всем! Воды случайно у тебя в машине нет?


Есть! - отвечает Наташа и протягивает мне бутылку. От того, что мир восстановлен, на ее лице сияет счастливая улыбка. А я думаю, что ехать с девушкой по вечернему шоссе и предаваться нудным размышлениям - это ведь не в моих правилах. Этим надо заниматься дома, когда нечего делать.


Я сворачиваю на дорожный серпантин, ведущий к морю, обнимаю девушку и ласково целую ее в теплый висок. Она кладет мне голову на плечо и с горечью рассказывает о накопившихся обидах. Я выражаю участие возгласами. Так мы доезжаем до последнего поворота, и я останавливаюсь: нашим глазам открывается необычайной красоты бухта. Вода в ней, почти всегда спокойная, имеет уникальный оттенок. Отражаясь в этой воде, солнце на закате играет красками так, что, кажется, прекраснее нет ничего в целом мире. По зеркальной морской глади убегает в бесконечную даль поблескивающий алый шлейф, пурпурные цвета на горизонте играют, обрамляя направляющийся в другие края яркий желтый диск. Мы смотрим на эту картину, как завороженные.


Вдруг Наташа протягивает мне фотографию малыша и поправляет зеркало заднего вида так, что бы я мог видеть отражение своего лица. Я не сразу, но понимаю, что она хочет этим сказать, и крепко, почти до боли, сжимаю ее в своих объятиях..


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.


Как неохота возвращаться к действительности из чудесного сна! Однако в больничном коридоре, не стесняясь в выражениях, громко спорят о преимуществах и недостатках колхозной системы сельского хозяйства.


Я поневоле открываю глаза и вижу Сашку. Он зашел после работы, сидит на краешке Колиной кровати. Заметив, что я проснулся, протягивает мне булочку и стаканчик с чаем из термоса.


Еда вызывает у меня прилив здоровой бодрости, и я спрашиваю у друга, где можно устроиться на работу. Сашка, почесав затылок, говорит:


- Наш райцентр - ужасная глухомань, не рекомендую. Может, съездишь в Обнинск? Хотя город переполнен беженцами, и без постоянной прописки в нем делать нечего, холостяка, не исключено, возьмут по лимиту и койку в общежитии дадут!


Я наливаю еще немного прозрачного цветочного чаю и после раздумья говорю:


- Нет, пожалуй, я затоскую в Обнинске. Это далеко, а кроме тебя, у меня нет никого. Давай так: я оформлюсь здесь, акклиматизируюсь, привыкну к местному менталитету. А там видно будет!


- Ну, если ты не против обосноваться в нашем захудалом районе, - Саша очень рад и не скрывает этого, - тогда советую обратить внимание на такую контору, как районный телефонный узел, или РТС. Я наводил справки, там нужны специалисты твоего профиля!


От такой информации уже хочется что-то делать. Мне сразу кажется, что я слишком долго болею. Поэтому, допив чай, я говорю другу:


- Поедем к тебе, я заберу "Москвич", вернусь, оставлю его во дворе больницы. А завтра незаметно уйду отсюда, и направлюсь в этот, твой РТС. Вечером придешь, будет известно, берут ли меня. Тогда обсудим ситуацию предметно!


Сашка мимикой выражает сомнение в том, что я смогу сидеть за рулем. Но я с такой решимостью смотрю на него, что он соглашается.


Когда Сашка везет меня, нас обгоняет рокер на "Яве". У рокера за спиной подруга в коротенькой юбочке. Как ей только не холодно? Мысль о красавице, мерзнущей осенью на мотоцикле, волнует меня, пока я не начинаю разглядывать красивые поля и островки хвойного леса по краям дороги.


Там, где я родился, лишь песчаные барханы, а из привычной растительности - верблюжья колючка. Я думаю, что на обратном пути обязательно прокачусь, посмотрю ландшафт. Возможно, почувствую российскую глубинку. Есть в ней что-то такое, что придаст моей жизни новый смысл? А то, грустно! Я собираюсь впасть в меланхолию, но меня отвлекает Сашка, который, как известно, долго молчать не умеет:


Хочу рассказать, Гриша, как я познакомился с симпатичной командированной!


Ох, Саша, и где свербит у тебя, что при всех твоих тяготах, ты флиртом занимаешься?


А что прикажешь? Сидеть в избе и слушать Лену? Ее бесконечное нытье, какой я неприспособленный к реальной жизни неудачник? Я так, взаправду сломаюсь! Впрочем, не будем, лучше я о приключении расскажу!


Сашка умеет увлечь своими любовными похождениями, и в нашем возрасте подобные истории всегда слушаются хорошо. Но на самом интересном месте он прерывает повествование: резко затормозив, сообщает, что мы приехали. Я осматриваюсь. Маленькая деревенька. Вдоль посыпанной гравием дороги тянутся двадцать изб. Та, возле которой мы остановились, самая крупная, однако ушла в землю и покрыта белыми пятнами плесени.


Половина, что Саша снимает, освещается едва тлеющий лампочкой под потолком. Но и этого нещедрого освещения достаточно, чтобы разглядеть всю трагедию живущей здесь семьи. Возле деревянных ящиков, заменяющих мебель, дети играют сломанным грузовиком, катая его по щелястому полу. Лена за шатким столом привычно сидит так, чтобы поймать вечернее солнце, с трудом проникающее через мутное оконное стекло. Она пытается наложить заплаты на дырявые простыни. Лоб у нее нахмурен, губы сжаты. Но моему появлению искренне радуется:


Ой, Гриша, выздоровел! Как хорошо! Оказывается, и в этом паршивом существовании бывают перемены к лучшему! Молодчина! Ну, проходи, рассказывай, как тебе удалось?


Здравствуй, Лена! - как можно шире улыбаюсь я, - Нечего рассказывать! Точно подметила: выздоровел, а не вылечили. Медперсонал относится ко мне странно. Подозревает, что я скорее злостный симулянт, чем их пациент.


У нас завязывается дружеский разговор. Через некоторое время Саша, деланно потирая руки, предлагает приготовить ужин по-быстрому. Я отказываюсь.


Ты нас огорчаешь! - говорит Саша.


Только мне кажется, что не очень, исходя из того, как Лена повела бровями. Подумала, что, к счастью, ей не нужно идти во двор, растапливать печь.


Дети наконец замечают мое присутствие, оставляют игрушку и подбегают ко мне. Я присаживаюсь на корточки и обнимаю их. Они " мучают" меня за волосы, спрашивают, почему я так долго не приходил. Супруги с умилением смотрят на нас, Лена украдкой вытирает слезы. Мы все во власти воспоминаний.


На обратном пути я останавливаюсь на одном из перекрестков, возле голосующей девушки. Присмотревшись, я вижу, что это подруга рокера. Я узнаю в ней Настю, процедурную медсестру из больницы. Но что она делает здесь, вдали от населенных пунктов, в столь поздний час? Мотоцикл сломался? Я опускаю стекло на дверце автомобиля и говорю:


- Добрый вечер, Настя!


- Григорий?! Как вы тут очутились? Вы должны тихо и смирно лежать под одеялом в отделении! - удивляется медсестра.


- Так получилось! - я делаю неопределенный жест рукой.


Настя безразлично кивает головой, смотрит вдаль дороги, а затем спрашивает:


- Подвезешь меня до работы?


- А почему нет? Садись! Но ведь ты уже сменилась! Забыла чего?


- Да не забыла! Я сутки дежурю: отгул зарабатываю. А сейчас отпросилась, мне тут нужно, кое - куда. Договорилась со знакомым, чтобы съездить с ним на мотоцикле. Но мотоцикл нас подвел!


Рассказывая, Настя открывает дверцу и усаживается на переднее сидение автомобиля. При этом она совершает много ненужных, откровенных движений телом. Оглядевшись в салоне, говорит томным голосом:


- А чехлы у тебя классные!


Сама того не подозревая, она задела в моей душе струнку. Чехлы преподнесла мне Наташа на день рождения. Причем весьма оригинальным способом: подхожу, открываю машину, а они, батюшки - светы, надеты! Да, Наташа! Она знает, что и как дарить! Я вздыхаю.


Настя мои чувства толкует по-своему. Обворожительно улыбаясь, она подвигается ко мне так близко, что, кажется, ближе уже невозможно, и голосом, переходящим в жаркий шепот, говорит:


- Послушай, южный, а может, ты меня отвезешь? Знай, в долгу не останусь!


Ее декольте, словно само собой, становится глубже. Сколько раз я давал себе слово в таких случаях быть тверже, не попадаться на эти "женские штучки"! Но вместо категоричного отказа я неуверенно спрашиваю:


- А тебе как, далеко?


- Не очень. Пару километров.


- Ну... хорошо, я все равно хотел прокатиться! - нехотя соглашаюсь я.


Настя тут же лениво отодвигается. Считает, что теперь я никуда не денусь. Мысленно укоряя себя за податливость, я разгоняю машину до скорости ветра в штормовом море. От этого получаю такое удовольствие, что, забывшись, в полный голос исполняю песню собственного сочинения на фарси. В результате не сразу понимаю, почему Настя кричит мне в ухо:


- Приехали! Приехали! Тормози!


Оставляя на мокрой траве обочины след от колес, я останавливаюсь в придорожных кустах, за которыми в наступивших сумерках угадывается длинное одноэтажное здание. Настя высовывается из окошка "Москвича", и машет рукой водителю грузовика, недовольному нашим маневром, чтобы он ехал дальше. Затем она шипит в мой адрес:


Спасибо с поклоном, что хоть здесь затормозил! Что ж, обожди, я ненадолго!


А что это? - спрашиваю я, сквозь кусты разглядывая здание, похожее на барак.


Колхозная гостиница для шабашников! - отвечает медсестра.


Она выходит из машины, и, цокая каблуками, идет по бетонке к недалекому съезду. Я провожаю ее взглядом, а затем, зевнув от скуки, пытаюсь настроить радио. Но тишину вдруг нарушает автомобильный сигнал такой длительности, что я решаю пробраться к гостинице напрямую, через заросли, и посмотреть, что происходит.


Настя находится на стоянке, возле единственной машины, марки "Волга". Просунув руку в открытое окошко, она изо всех сил давит на кнопку клаксона. У меня сердце сжимается: на "Волге" такие же, как и у меня, автомобильные номера. Надо же, земляки! Хорошо, что я сюда не заехал! У меня совсем нет желания с кем - либо общаться, а тем более, по восточному, словоохотливому обычаю.


Гостиничная дверь на пружине хлопает, и с крыльца, освещенного яркой, но криво вкрученной лампочкой, спускается мужчина с темным лицом. Он идет к Насте не спеша, обнажив в улыбке зубы, которые, от первого до последнего, все золотые. На ходу он ругает женщину непонятными ей словами. Настя хмурится, чувствует, как ее "приветствуют". Она перестает сигналить и говорит грубо:


Привет, кучерявый! Иш, как челюстями рассверкался! Ты не лыбся, лучше скажи, деньги где?


- Зачем тебе? Баба без денег, не пропадет!- говорит кучерявый на русском, и сально усмехается.


Ты, скотина, паразит, деньги гони! Я что, зря под вами ночь на казенной койке провела? Обещали ведь: за спец лечение, хорошо заплатим!


Паг - паг - паг! - загибая пальцы, говорит мужчина,- самогонку пили? фрукты, овощи кушали? Расчет, дорогая! - подойдя, он пытается схватить женщину за грудь.


Настя отпрыгивает и достает из сумочки охотничий нож. Действует она уверенно, но недостаточно быстро. Мужчина с презрительной усмешкой перехватывает ее руку и выворачивает в локтевом суставе. Пальцы у Насти разжимаются, нож падает, звякнув на камне. А "кучерявый" бросает Настю на капот автомобиля, лицом в металл. Настя извивается, пытается вырваться, громко кричит.


На шум из гостиницы выходят еще двое. Они идут, на ходу обмениваясь короткими, рублеными фразами. Тот, что повыше, с глазами садиста, кладет мускулистые пальцы на шею Насти и с силой давит. Девушка постепенно затихает. "Кучерявый" отпускает ее, и она медленно сползает на землю по полированному боку "Волги".


Третий персонаж, с волевым лицом, покрытым холеной щетиной, постарше, чем остальные, низкий, в плечах по-спортивному широкий, наклоняется, переворачивает Настю на спину и разрывает на ней кофточку. Внимательно рассматривает ее, даже проверяет, целы ли зубы. Ничего не понимаю! На рядовое изнасилование не похоже! Загадка разрешается быстро: из их разговора я понимаю, что стал невольным свидетелем того, как обделывают дела современные работорговцы.


Садист достает из багажника машины аптечку. Похоже, Насте сделают укол опиума, и она очнется уже в лагере боевиков. Там, в какой-нибудь землянке, умрет, когда станет никому ненужной.


Я никак не могу определиться, вмешиваться мне, или нет. Стараясь не тревожить ветки кустов, тихонько возвращаюсь к своей машине. Ну, в самом деле, женщины такого сорта добровольно выбирают себе жизненный путь! Поеду, сообщу милиционерам, пусть примут меры! Я сажусь за руль "Москвича", но вдруг думаю: а они успеют принять, эти меры, до того, как Настю увезут отсюда?


Не в силах подавить противный голос совести, я заставляю себя вернуться обратно. Здесь я вижу следующую картину: "кучерявый" пытается совершить с еще пока бесчувственной Настей половой акт, а двое других мужчин копаются в "Волге". С руганью выясняют между собой, куда могли подеваться шприцы. Определенно, Насте повезло: во-первых, я тут оказался, во-вторых, похитители редкостные ротозеи!


С "кучерявым" мне удаётся справиться легко: я отправляю его в глубокий нокдаун одним ударом. Зато широкоплечий принимает характерную для национальной борьбы стойку, которая сообщает, что у меня серьезный соперник. Долгого поединка я не выдержу: свистящее дыхание выдает меня с головой. Широкоплечий это понимает. Он зло щерится, делает резкое движение, цепко хватает меня, и всего через минуту активного сопротивления я лежу под ним. Позвоночник у меня трещит, я паникую, что сейчас он мне его сломает, как ... хватка ослабевает. Это очнувшаяся Настя нашла свой нож и порезала им шею борца. По его дорогому пиджаку течет ручеек крови.


Я отбрасываю от себя широкоплечего и поднимаюсь. Однако времени, чтобы прийти в себя, нет: после скрипа гостиничной двери на крыльце появляется "садист" с пистолетом в руке. Пока мы дрались, бегал за оружием. Он молодой, и от волнения беспрерывно подкашливает, как туберкулезник. Поэтому первый выстрел отправляет высоко, в небо.


Как глупо! Уехать, оставить родину, но все-таки получить ТУ САМУЮ ПУЛЮ. Как будто в городе меня не мог такой же пристрелить! Или от судьбы не уйдешь?


Находясь в отчаянии, я забираю нож у Насти и бросаю в стрелка. Не глядя, попал ли, я толкаю женщину к дороге, и мы бежим через кусты к моему "Москвичу". За спиной вновь слышен пистолет, возле уха шелестят сбитые свинцом листья.


К счастью, мы успеваем уехать до третьего выстрела..


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.


Почти до самого райцентра мы молчим, и это странное молчание: так молчат сообщники, когда думают об одном и том же, и как бы ожидают, кто первый додумается до чего-нибудь толкового.


- И зачем, зачем ты туда поехала? - тишину первым нарушаю я.


Ахмед позвонил ко мне на пост, сказал, если я приеду ненадолго, хорошо денег даст. И за прошлый раз тоже. Я не знала, что он не один будет! - пытается оправдаться Настя.


Мне хочется много чего ей сказать. И про нее саму, и про то, чем она все равно закончит. Но, сдержав себя, я лишь говорю:


Ладно, что сделано, не вернешь! Если нас милиция побеспокоит, что скажем?


На природе любовью занимались, из машины не выходили и ничего не знаем. - Произносит Настя, уж слишком легко.


Хорошо! - сухо говорю я, останавливая машину перед больничным корпусом.


Прикрывая грудь рукой, Настя просит меня тоном, в котором слышится намек на нечто этакое, многообещающее:


Надеюсь, ты не откажешься принести белый халат из процедурной? Ведь мужик нынче бешенный, бабе голой не даст спокойно пройти!


Я морщусь от ее тона. Однако, кивнув головой в знак согласия, поднимаюсь на этаж и тихо иду по коридору. К сожалению, остаться незамеченным не получается: Коля, в отличие от других больных, не спит. За версту заметно, что он под "змием", и его распирает от желания с кем-нибудь пообщаться. Увидев меня, он приподнимается на койке, и, громко скрипя сеткой, отчаянно жестикулирует, приглашая подойти. Как некстати!


Чего тебе, Коля? - недовольным шепотом спрашиваю я.


Настроение хорошее, Гриша-а! А тебя больничное начальство искало. Очень возмущалось, что где-то шляешься. И Настю спрашивали. Не знаешь, где она? Обещала, ночью будет.


Сейчас появиться. Внизу твоя Настя, болтает со скоропомощными. Просила меня принести... жгут. Там укол надо срочно сделать. Извини, Коля, вернусь, тогда поболтаем!


Я захожу в процедурную, беру с вешалки халат и прячу под свой пиджак. Затем нахожу жгут, и, демонстративно держа его на вытянутой руке, иду вниз.


Но по внешнему виду людей иногда можно догадаться об их отношениях. Когда мы возвращаемся, Коля что-то подмечает, наблюдая, как я иду рядом с Настей. Он сразу зажигается идеей поговорить на эту тему. Однако я, не слушая его, надеваю пижаму и ложусь в койку. Глаза у меня слипаются. А сосед, вместо того, чтобы оставить меня в покое, трясет мою кровать за спинку и задает грубым тоном вопрос:


Да сколько можно спрашивать, где ты шастал столько времени?


Я понимаю, что этак он тут всех перебудит, и вынужденно отвечаю:


У Сашки сидел!


А Настю где подцепил? - не унимается Коля.


На дороге голосовала. Немного подвез бедную женщину. По пути останавливался, рассказывал ей про свою жизнь, полную приключений. Не знаю, как я Насте, а она мне очень понравилась! - необходимо создавать алиби, и я говорю с бахвальством, обычно мне не свойственным.


Шустрый ты! - усмехается Коля,- хотя с Настей, это не подвиг, она на таких, как ты, загодя в охотничью стойку становится. А подвез на чем? У Сашки машину одолжил?


Почему у Сашки? У меня своя есть. Выгляни в окно, "Москвич" стоит. Мой!


Коля поворачивается к окну и долго смотрит. Потом занимает прежнюю позу на кровати и спрашивает тихо, но еще грубее, чем до этого:


Сколько тебе лет, Гриша?


Тридцать.


Машину сам покупал?


С отцом скидывались.


Да! У вас, на востоке, с деньгами хорошо. Небось, и с собой привез немерено! А тут всю жизнь горбатишься, и ни фига за душой, вынужден у тебя на пол-литра просить! Как же, ждали тебя! Теперь такая черная рожа, как ты, нас, русских, жить будет учить, а за глаза смеяться над нами. Нужен ты здесь! - Коля в досаде сплевывает на пол и отворачивается от меня.


Я изумленно смотрю на него. Надо же! В родном городе считался Ваньком-дураком-работягой, а в России, которую я считаю своей большой Родиной, оказался ненавистным "черным" миллионером. Я горячо говорю Коле:


Коля, ты не прав. На востоке мне постоянно твердили, что я, русский, пытаюсь въехать в рай на их хребте. Там меня били за то, что я русский. А здесь ты мне объявляешь войну. Что-то не складывается: Восток отказывается, Россия не признает. Ну почему, вместо того, что бы принять нас, родина отвергает? Ведь я готов отдать за Россию жизнь, а ты говоришь, что я ней не нужен. А кто ей тогда нужен?.. - я замолкаю, увидев, что Настя выбежала из процедурной с кислородной подушкой, и показывает рукой, чтобы мы вели себя тише.


Коля вновь снижает свой голос до шепота и продолжает отстаивать свою точку зрения:


Был я в ваших краях проездом, когда работал водителем "КАМАЗа". Русские на востоке давно переняли все их обычаи, не отличаются от местных. Ко мне относились плохо и драли с три шкуры!


Да, Коля, действительно, имеются русские, которые не только переняли обычаи, но и вросли в существующие там системы товарно - денежных отношений. Так вот они, "вросшие", тебя и обидели. Однако судить по ним нельзя, они не показатель, ты лучше вспомни о тех, кто честно работал на предприятиях и учреждениях. Вот тебя затронуло, что у меня есть машина. А я, Коля, между прочим, окончил институт, и после него на полторы ставки работал инженером-наладчиком высшей категории. А ты думал, я на рынке торговал?


Однако для Коли мои слова пустой звук, у него на лице по-прежнему выражение несогласного упрямца. Дождавшись, когда я закончу говорить, он запальчиво высказывается:


Хорошо, на счет тебя я не прав, но это ничего не меняет. Русские, что приезжают сюда, другие. Скупают дома, участки. И хорошо устраиваются! Ты, небось, пойдешь работу искать, взятку дашь и на плохое место, не устроишься!


Я думаю - ну как ему объяснить разбитую жизнь и трагедию беженца? И есть ли Коле вообще дело до чужой беды? Он находится в воображаемом мире "местечковой правды" и не желает понимать чужую жизнь! Я делаю последнюю попытку:


- Коля, а что это - быть "настоящим" русским?


- Не понял? - удивляется он.


- А ты сказал, что приезжие русские - другие. Не такие, какие должны быть! Вот я и спрашиваю тебя, а какие они, "настоящие" русские?


Коля довольно долго напряженно думает, а затем спрашивает:


- Ты старый фильм "Путь самурая" смотрел?


- Смотрел. - Киваю я в ответ.


- Самураю все пофиг. Он пьет, живет сегодняшним днем, и мечтает красиво умереть. Но японцы против нас, русских, слабаки! Понял?


- Понял! Настоящий русский - это как японский самурай, только значительно круче! - говорю я.


- Ага! - не замечая моей иронии, соглашается Коля.


- А Настя ничего баба, а, Коля? - спрашиваю я для того, что бы выяснить, не она ли является причиной его вспышки, и заодно перевести разговор.


Ничего, ничего, - Коля еще что-то бурчит себе под нос, затем лезет в тумбочку, достает бутылку и неожиданно предлагает:


Будешь самогонку?


Мне кажется, что это он из приличия, и я вяло отказываюсь. Но Коля настаивает:


Давай, давай, выпьем! Я спать лягу. А то буду лежать, страдать от недопития. А с Настей, не бойся, я вам не помеха. Это моя жена думает, что я с Настей гуляю. Но это не так! Ладно, завязываем болтать. Держи стакан!


Коля заставляет меня проглотить граммов пятьдесят крепкой сивухи. Без закуски спиртное так расслабляет на нас, что через пять минут мы дружно засыпаем..


ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ.


И я опять в "Уазе" Эльдара, с Костей и Кариной, в моем городе. У подошвы горы камыши заканчиваются, и машина, буксуя на щебенке, выскакивает на насыпное плато - искусственный полуостров среди болот. Теперь поздно скрываться, мы на виду и произвели достаточно шума. Я тревогой озираюсь по сторонам. В наступающих сумерках "УАЗ" медленно ползет по мрачной местности: нет птиц, собак, людей. Кругом фундаменты и недостроенные цеха комбината строительных конструкций, которые словно специально преграждают путь, не желая нас пропускать. В глаза бросаются свежие россыпи стреляных гильз. На повороте высоченные трубы из кирпича, между ними натянут потрепанный ветром красный материал с лозунгом "Братская дружба народов СССР нерушима!". Я пытаюсь подавить дурацкий смешок, но он у меня все равно вырывается.


Костя перебирается на сидение рядом со мной. Держа ружье наготове, закуривает. Мне тоже хочется курить, я прошу, он оставляет затяжку. Карина тихо стонет на заднем сидении. Она показывает невероятную силу воли. Глядя на нее, я начинаю верить, что мы прорвемся. Надежда и мужество - лучшие спутники тех, кто борется за свою жизнь!


Наша машина благополучно покидает плато и принимается прыгать по сухим руслам, петля за петлей поднимаясь вверх, по крутому склону горы. Я знаю, что на ее плоской, как блин, вершине, строители оставили недостроенным путепровод. Брошенная, неиспользуемая дорога, из города в никуда, сейчас должна спасти нас.


Передние колеса круто задираются, перегревшийся двигатель, ревя, на последнем издыхании тащит нас вверх, прямо в яркую луну. Несколько мгновений кажется, что мы вот-вот опрокинемся и полетим по склону вниз. Однако чудо происходит: "УАЗ" вырывается на вершину, и шины мягко шуршат по асфальту путепровода.


Всего через двадцать минут дорога нас легко и просто вносит в город. В мой город, родной и любимый, теперь презираемый.


Я увожу машину в старый район, в лабиринт из одноэтажных построек, которые знаю, как свои пять пальцев. Но здесь мы опять падаем на войну! На перекрестке стоят два БТРа, рядом лежат автоматчики. Они стреляют по противоположному зданию, с крыши которого коротко строчит пулемет. Их никак не объехать, и я на полной скорости проношусь между воюющими сторонами, прижимаясь к длинному забору из красного кирпича. От выстрелов кирпич крошится, обдавая нас коричневыми крошками. Наверное, те несколько секунд, что это длится, мое сердце не сокращается ни разу.


Каким-то непостижимым образом мы избегаем смерти, и оказываемся на ведущей к вокзалу улице. Она целиком заполнена пешеходами. Это улица беженцев. Часто стоят обгоревшие автомобили, валяются чемоданы, узлы, детские вещи.


Люди движутся в разных направлениях. Мы едем среди них, в настоящем хаосе, пока я не замечаю, что нас пытается догнать, моргая фарами, войсковой "УАЗ". Точная копия того, что преследовал меня, кажется, уже тысячу часов тому назад. Я понимаю, что нашу машину пора оставить - она слишком заметна. Я резко останавливаюсь возле брошенного жителями большого дома, где вместо окон черные дыры - квартиры сгорели.


Взяв Карину на руки, мы забегаем в подъезд. Слышится скрип тормозов "Уазика" военных. Они не очень торопятся за нами - боятся в наступившей ночи нарваться на пулю.


В квартире на первом этаже я придвигаю к входной двери пианино. Затем мы перемещаемся в дальнюю комнату, где лезем в окно, которое выходит на привокзальную площадь. Она охраняется хорошо организованными подразделениями морской пехоты, и сразу несколько автоматных стволов оказываются направленными на нас. Я медленно спускаю Карину брату и выпрыгиваю сам. Из глубины квартиры доносится грохот ломаемой двери и жалобный звук рвущихся в пианино струн. Не оглядываясь, мы бредем по огромному пространству к цепочке автоматчиков, за которыми шеренгой выстроились БМД. Далее стоят палатки с красными крестами и горят костры.


Молоденький лейтенант в маскхалате, с надвинутой на лоб каской, приказывает солдатам обыскать нас, после чего брату с сестрой разрешает пройти, а мне "рекомендует" ненадолго задержаться. Похоже, после сегодняшних подвигов мне предстоит встреча с военным следователем.


- Ступайте, родные! Я все равно не собирался уезжать с вами! Напишите, куда вас отправят. Мой адрес вы знаете! - говорю я.


Карина пытается улыбнуться мне, Костя просто кивает на прощанье, выражая благодарность глазами. Брат подставляет сестре плечо, и они ковыляют к вокзалу. Я смотрю, как они пробираются между такими же, как и они, беженцами, и внутри у меня возникает горькая пустота.


Лейтенант переговаривается по рации, и вскоре к нам подходит человек, при виде которого я, не смотря на крайнюю усталость, сильно удивляюсь:


- Эльдар? Ты?!


- А что, не похож? - спрашивает он сквозь зубы.


- Вот именно, похож! - усмехнувшись, говорю я, - и не более того! Впрочем, ТЕБЕ это будет сложно. И как ты в такой неразберихе меня разыскал?


Не разыскал, а вычислил. Но это ТЕБЕ будет сложно, Гриша. Лейтенант, спасибо, дальше мы сами разберемся! - произносит Эльдар.


Военные отходят. Эльдар нажимает кнопку на своем передатчике и говорит в микрофон:


Центральный, я - Восток десять.


Передатчик, зашипев, хрипит динамиком:


Центральный слушает.


Прошу "зеленую дорогу" от вокзала до штаба! - Эльдар ждет ответа, как в суде обвиняемый приговора.


Восток - десять, дорогу даю. По прибытию к руководству! - следует ответ.


Центральный, понял! - Эльдар облегченно вздыхает и говорит, обращаясь ко мне, - ну, шустрый наш, пойдем!


Он пропускает меня вперед, и мы направляемся во двор дома, где я оставил его машину. Двигается Эльдар пружинисто, передатчик в руке держит, как пистолет. У меня возникает ощущение, что он меня конвоирует. Я спрашиваю его:


Так как ты тут оказался?


Я же сказал, - Эльдар криво улыбается, - вычислил! В городе мою машину знают все, и никто не захочет со мною связываться. Единственный человек в нормальном рассудке, который мог пойти на угон, это ты. Хорошо зная тебя, я сразу понял, что это могло случиться, если тебе надо кого-то вывезти. У беженцев единственный путь в городе - вокзал. Я сомневался в своих предположениях до той минуты, пока по рации не стали поступать сообщения о твоих "подвигах". Осталось только прийти сюда и ждать. Знаешь, тебе всегда везло. Но в этот раз, это что-то особенное. Никто в городе не смог бы проехать сегодня из центра в микрорайон, а затем оттуда к вокзалу. Ты это сделал. Но о том, что это был ты, знаю лишь я. Все уверенны, что кто-то использует копии "УАЗов" народного фронта для сложной игры. А теперь, Гриша, подумай, что будет, когда выяснится, что везде была всё та же машина? И что управлял ей один человек? А?


Так ты, Эльдар, ждал меня, и к своим, даже на связь не выходил?


Гриша, дорогой, да если бы я себя проявил, то меня давно уже за утерю машины к стенке поставили!


Фантазируешь, Эльдар! Сегодня в городе столкновения и убийства происходят ежеминутно, если не ежесекундно!


Но не на машинах народного фронта. У нас нейтралитет, мы к насилию никакого отношения не имеем! - Эльдар поднимает палец и напыщенно добавляет, - это стержень нашей политики!


Я фыркаю.


У многострадального "Уаза" Эльдара нас встречает отделение солдат. Командир отделения, сержант, смотрит на меня так, что мурашки бегут по телу. Однако Эльдар говорит сержанту что-то, и тот с сожалением кивает головой. Солдаты уходят, на всякий случай спина к спине, держа на прицеле все, что им видно, за исключением, пожалуй, лишь самих себя. Эльдар, обходя свой "УАЗ", рассматривает его, насколько это возможно в условиях городской тревожной ночи. Затем огорченно говорит мне:


Да на этой машине доехать до штаба и выбросить! Да, Гриша, наделал ты дел! Похоже, не напрасно я спас тебя от легкой смерти!


А меня никто и не собирался...


Приедем в штаб, проверишь свои ощущения! - перебивает меня Эльдар.


А чего проверять-то, не было меня нигде, и вообще, ты мою личность из дома вытащил, оторвал от приятного занятия с женщиной. До сих пор горю любовным томлением!


Определенно погаснешь, если я попрошу военных разыскать на площади одного парня с девушкой. Ну как, такой разговор тебя устраивает? - зло говорит мне Эльдар.


Он садится на место пассажира, принимает величавый вид, будто у нас есть зрители, и важно произносит:


Заводи, поедем! Все сократишь неприятное ожидание действием!


Я трогаю "УАЗ" с места, и тут у меня появляется интересная мысль, которой мне хочется поделиться с Эльдаром:


Эльдар, а что, если я сокращу не свое ожидание, а наши жизни? И весьма значительно? Мне кажется, городу много пользы будет от этого.


Эльдар бледнеет, когда видит, какую я набрал скорость. Он сделал ошибку, уступив мне управление: первый же заслон, на сигналы которого я не отреагирую, откроет огонь на поражение.


Эльдар начинает говорить, и впервые за долгое время я слышу его такого, как прежде, таким, каким он был в детстве:


Гриша, пойми, ты своими действиями раздразнил слишком многих! Другой на моем месте, что бы спасти свою шкуру, тебя бы там, на площади, шлепнул! И привез уже "готовенького". А я же потащил тебя с собой, рискую страшно, надеюсь, повезет, выкрутимся. Верь мне! - он дружески касается рукой моего плеча.


От его заученного митингового жеста меня тошнит. Может быть, бросить его, убежать? Удобные места по пути есть. Хотя нет, может отомстить Косте и Карине. Осуществить свою угрозу, вместе с ним убиться? Но кураж уже проходит. Я решаю довериться судьбе, и сбрасываю обороты двигателя. Эльдар облегченно вздыхает, располагается вольно и оставшуюся дорогу лениво переговаривается по рации с патрулями.


У драмтеатра, который временно является штабом народного фронта, большое количество машин, но размалеванных так же, как и наш "УАЗ", почти нет. Едва я хочу припарковаться, "обычные" машины услужливо освобождают место.


Оживленные кучки вооруженных кто чем, в основном охотничьими ружьями, бородачей, не обращают на нас никакого внимания, когда мы поднимаемся по мраморным ступеням и входим в здание. Огромное фойе, украшенное фресками и хрустальными люстрами на лепном потолке, невозможно грязно, и до отказа набито людьми, в основном, сельскими жителями. У них равнодушные глаза и уставшие, озлобленные лица. Они сидят или спят на полу в неудобных позах.


Перед лестницей на второй этаж нас останавливают и грубо обыскивают. Эльдар не проявляет беспокойства, подчиняется. Вероятно, такой порядок. После обыска, так и ничего не спросив, пропускают, и мы идем по коридору второго этажа. Здесь народу не меньше, чем внизу, но к моему удивлению, я почти всех узнаю в лицо. И слышу вот что:


- О, Гриша к нам пришел! Ты какими судьбами? Что, тоже с нами?.. А, Эльдар! Здорово, Эльдар.


По мере продвижения я встречаю столько знакомых, что получается как бы общий разговор, который, как эстафетная палочка, передается дальше:


- Да вот, к Эльдару водилой нанялся. Взял меня по старой дружбе!


- Гриша, брось ты его, он сквалыга! Иди к нам, валютой платить будем!


- Да она у вас, по слухам, фальшивая! К тому же я беру исключительно свеженькими девушками!


- Ну, так этого у Эльдара никогда не было, гляди, прогадаешь!


Путь нам преграждает Эдик, высокий тощий парень. Помнится, в классе этак в десятом я с ним подрался из-за девчонки. При встрече мы часто вспоминаем об этом, она стала его женой. И сейчас я спрашиваю его задорно:


Эдик? Здорово, аксакал! Как красавица Гюля, дети?


Гришка, паразит, что ты тут делаешь? - он отвешивает мне легкий тумак и затем говорит Эльдару, - салам. Комитет мне поручил встретить тебя.


Дальше мы движемся уже втроем. Я иду чуть сзади, едва успевая отвечать на обильные приветы и подначки. Надо отметить, что шум здесь стоит ужасный. В комнатах с широко открытыми дверями трещат телефоны, в беспрерывно снимаемые трубки кричат что есть мочи, отдавая распоряжения в густом сигаретном дыму. Очумелые машинистки печатают послания, обращения, листовки. В одной из комнат я вижу журналиста Эмина, который, нервно шагая по иранскому ковру, диктует статью одновременно двум разноязычным стенографисткам. Не переставая работать, он приветствует меня взмахом руки и дружески улыбается. И чего я так не хотел сюда ехать?


На ходу в мой живот упирается лысой макушкой наш институтский диск-жокей, вечно торопящийся толстяк. Я успеваю схватить его за локоть и сделать характерный жест. Он нисколько не удивляется, сбрасывает мне на ладонь сигарету и бежит дальше. Не знаю, кто он здесь, но по озабоченности всегда тянул на министра финансов. Я кладу сигарету за ухо и догоняю Эльдара с Эдиком. Мне надо бы иметь представление, как вести себя дальше. Я прислушиваюсь к их шепотку. Говорит Эдик:


... и вот в такой ситуации поступает сообщение, что "УАЗ" народного фронта задержал продвижение воинской колонны. Митингующие на поле, до этого посылающие наших представителей куда подальше, резко меняют свое мнение. Колонна направлялась разогнать митинг, и акция по ее задержке воспринимается с энтузиазмом. Военная комендатура, возмущенная происшедшим, объявляет нас почти вне закона. Представляешь: на поле 50 тысяч человек ревут от восторга, а мы бездействует из-за ссоры с войсками! Затем приходит сообщение, что из того же "УАЗа" в микрорайоне убили "черного" Вагифа с двумя приближенными. Войска шлют благодарность, а те главари микрорайонов, что были против Вагифа, объявляют о поддержке комитета. Кто были за него - войну. Тогда митингующие на поле оказываются в полном недоумении, и, как аборигены из анекдотов, присылают к нам делегацию, что бы мы, "Академия наук", объяснила им свою позицию. И наш комитет, наконец, получает шанс сказать слово народу. Срочно вырабатывается манифест, включающий в себя следующие основные положения: об ограничении находящихся в городе войск; о решительном пресечении мародерства и убийств лиц иных национальностей; о создании национальной гвардии из числа желающих поддержать комитет вооруженных формирований. По секрету скажу тебе, что о том, чей это " УАЗ", о котором столько сообщений, знают только члены комитета. На тебя, Эльдар, объявлен лишь розыск. Не знаю, о чем они с тобой будут говорить, но то, что ты одна из центральных фигур сегодняшнего дня, так это бесспорно! Особенно тебя оценили, когда узнали, что ты доставил на вокзал беженцев! В такой обстановке проявлять о них заботу!


Эльдар сильно поражен услышанным. Следует признаться, я тоже.


Зал для конференций, где находятся члены комитета, охраняют строгие, в отличной экипировке, парни, настоящие "коммандос". Когда мы проходим мимо, они просвечивают нас взглядами, как рентгеном.


Оказавшись в зале, я с волнением осматриваюсь. Много света, длинные полированные столы сдвинуты в пятиугольник. Но кто за столами сидит! С одними жил по соседству, у других учился, с третьими встречался по различным поводам! Эдик эффектно (наверное, сказывается влияние стен драмтеатра) выталкивает Эльдара вперед. Члены комитета встают и приветствуют его стоя. Когда садятся, председатель указывает Эльдару место за столом справа от себя. Эльдар не заставляет ждать, делает шаг вперед, но потом, заметив, что все с удивлением рассматривают меня, краснеет и останавливается. Думает, что сказать. Я опережаю его и отвешиваю присутствующим легкий поклон. Мне удается вложить в него столько, что члены комитета как-то сразу все понимают и их взгляды становятся ироничными. Действительно, свеженький и чистенький Эльдар, по сравнению со мной, изодранным и окровавленным, похож на гипсового херувимчика.


Из-за стола, где сидит председатель, поднимается отчим Наташи. Он смущенно откашливается, прежде чем говорить. У меня возникает такое чувство, что он думает о том же, о чем и я, когда увидел фото его внука.


Голос у отчима тихий, но присутствующие внимательно слушают. Он выражает горячую признательность за помощь. Говорит, что такие, как я, им очень нужны. Ерунда! Нации нужны национальные герои, а не всякие там инородцы. Эльдар бросает на меня красноречивые взгляды. Не беспокойся, Эльдар, мне славы не надо, дарю!


А вот интересно, знай он, чем все кончится, отпустил бы меня на вокзальной площади, или на всякий случай "шлепнул" чужими руками? Тот сержант, явно хотел свести со мною счеты, за войсковой "УАЗ".


Приемный отец Наташи заканчивает обращённую ко мне похвальную речь. Я вздыхаю: что это он, на самом деле? Почти все, кого они преследуют ради каких-то мифических целей, это мои друзья. Какое сотрудничество?


Ну... спасибо за добрые слова и отпустите, пожалуйста, домой. Устал я очень!- говорю это на русском. Прикидываюсь, что плохо знаю второй язык. Не слишком законспирированный намек на различие моего и их пути, на то, что река крови вышла из берегов и смела мосты взаимопонимания между народами.


Меня понимают правильно - не первый год знаем друг друга. Некоторые опускают глаза. Отчим Наташи выходит в соседнюю комнату с рацией, затем, вернувшись, говорит мне:


Иди во внутренний дворик, посиди у малой проходной. Тебя заберут, отвезут домой на нашей машине. Тебе хватит на сегодня приключений. От имени народного фронта - спасибо!


Теперь я "Ваньку" не ломаю, не делаю вид, что мне неясно значение его слов. Домой - это прекрасно! Честное слово, даже не верится!


Выходя из конференц - зала, я слышу, как члены комитета "берутся" за Эльдара. Отвечая им, он срывается в фальцет. Ничего, выкупают в помоях и обязательно объявят его героем. Как знал, что живу, чтобы кому-нибудь сделать карьеру!


В коридоре я останавливаюсь, увидев, что Эмин освободился. Он потрясающе талантлив, у него будет блестящее будущее. Если оно вообще будет здесь, это будущее. Заметив меня, Эмин достает пачку дешевых сигарет, зажигалку с позолотой, и выходит из своего временного пресс - центра ко мне.


Ты как у нас оказался, Гриша?- спрашивает он.


Да вот, - говорю я, доставая сигарету из-за уха, - во всем городе огня не смог сыскать, зашел к вам прикурить!


Ха-ха! А чего вместе с Эльдаром?


Привязался по пути, обещал вашим фирменным табачком угостить!


Ох, Гриша, ты не меняешься!


А с чего? На работу не хожу, ее нет, день и ночь сплю!


Заметно, какие у тебя глаза заспанные! Черный Вагиф случайно не снился?


Мои сны - это теперь ваша гос. тайна. Кстати, Эмин, черный Вагиф - это не тот гад, что любил людям головы ножовкой отрезать?


Ага, Гриша, он.


М-да... нет, Эмин, мне, официально, только бабы снятся. Ты чего путаешь.


Путает у нас обычно Эльдарчик. Свои делишки с чужими подвигами... эх, надо идти работать! Ты молодец, Гриша, и я напишу про это, не завтра и даже не послезавтра, но обязательно, обещаю!


Ты лучше напиши про тех, кому выгодно, когда брат идет на брата, отец - на сына, а мать убивает свое дитя, рожденное от инородца! О том, что не только живых выгнали из домов - мертвых вышвырнули из могил! О том, что мы все, независимо от национальности, сошли с ума! Что мы будем стыдиться смотреть в глаза уже следующему поколению! Что убитые, они будут идти с нами всю жизнь! И что после нашей смерти нам вспомнится каждый плач, каждый крик о помощи, каждая слеза!


На нас оглядываются. Эмин, не обращая на это внимания, вспыхивает и говорит громко:


А что я, по-твоему, делаю? - затем сутулится, обмякает и добавляет тише, - вернее делаю, что могу. И лучше я, чем другой. А то, что сейчас не печатают, обязательно издам. После. Обязательно...,- его взгляд устремляется вверх и замирает.


Кто-то из проходящих мимо случайно задевает его локтем. Эмин, очнувшись от размышлений, делает последнюю затяжку и, протянув мне на прощанье руку, убегает к своим стенографисткам.


И чего я к нему пристал? Он же интеллигент, значит, что все время сомневается, мучается, но ищет. Рано или поздно он разберется в себе и в том, что происходит с нацией. Во всяком случае, я хочу на это надеяться.


Дойдя до конца коридора, я спрашиваю у бородатого, прокопченного костром боевика:


Салам, друг! Как пройти во внутренний двор?


Он долго и пристально смотрит на меня. Похоже, оскорбился, что я, с такой русской рожей, подошел к нему и сказал "салам". Глядит по сторонам, словно ищет, кому бы пожаловаться на мое панибратство. Никого не найдя, он с каменным выражением лица отодвигается в сторону и широко распахивает дверь, которую, видимо, поставлен охранять. Недобро ухмыляясь, говорит отрывисто:


Сюда!


Спасибо! - благодарю я боевика не очень любезным тоном и начинаю спускаться вниз по узкой лестнице, сделанной в здании на случай пожара.


Иду, а спина у меня словно дымится от взгляда его черных глаз. Такое чувство, что бородач хочет выстрелить мне в затылок. К счастью, тут происходит очередной сбой в электропитании города, и лампочки гаснут. В кромешной тьме я спускаюсь на несколько лестничных пролетов вниз, пока не упираюсь в шершавую стену. Похоже, пропустил выход и оказался в подвале.


Неожиданно, в двух метрах от меня, медленно открывается толстая железная дверь. Она выпускает из подземелья драмтеатра узенькую полоску аварийного света и крики, полные страдания.


С часто бьющимся сердцем, на цыпочках, я быстро ступаю по лестнице обратно. Дают электричество, и на площадках зажигается свет. Я слышу, что из подвала несколько человек поднимаются, тихо переговариваясь. Наверное, у них есть связь с постом наверху, и теперь эти люди ищут меня.


В панике я мечусь по маленькому коридору, пробуя рукой все закрытые двери. К счастью, одна из них поддается, и выпускает меня во внутренний дворик. Ноги трясутся, когда я иду мимо красивого, отделанного белым мрамором фонтанчика. Гадкий город! Наверху комитет пытается выглядеть респектабельно, а в подвале тем временем пытают в "интересах нации" по его указке! Надо же, кому поверил! С детства вместе! Жили соседями! Взяли, и по дружбе не больно зарезали. Тихо, торжественно и по сэ-эмейному! Ох, родная земля стала хуже иной тюрьмы. И не спрячешься, не пересидишь. Я не ушел со своими, и не остался с этими. Я потерялся на танкодроме. А на нем чудес не бывает, таких дураков, как я, давят гусеницами!


Я прохожу малую проходную. Ее охраняет болезненно полный, безбородый националист, увешанный пулеметными лентами. Он, шевеля губами, читает книгу в зеленом переплете. Я оглядываюсь на окна драмтеатра. Ну, чего ждут, почему не стреляют? Смерть, она же не устает! Однако выстрела нет, а толстяк, скользнув по мне взглядом, вновь возвращается к книге.


Я иду по тихой улице с таким чувством, будто у меня между лопатками светящейся краской нарисована мишень. Рядом со мной, выскочив на тротуар, тормозит милицейская машина с работающей мигалкой. Дверь распахивается, предлагая заглянуть в салон. Я наклоняюсь, что бы посмотреть в глаза водителю, и неожиданно ощущаю знакомый аромат духов. Ната... Наташа! Это она сидит за рулем! Беззвучно смеется и зовет меня к себе. Я тянусь, что бы поцеловать ее, но вместо этого, от усталости и переживаний, падаю на переднее сидение в полубессознательном состоянии..


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.


Утром пожилая женщина - врач собрала врачебную комиссию и потребовала у меня объяснить, где я был вечером. Естественно, рассказывать о происшествии возле колхозной гостиницы я не стал. В результате из больницы меня выгнали, как нарушителя режима.


И теперь я вынужден раньше, чем запланировал, ехать в местные телефонные сети, искать работу. На душе у меня, как и на небе, пасмурно, и словно вот-вот пойдет дождь. Больница была хоть и призрачная, но определенность, а теперь? Что будет, что ждет меня, как устроится? С деньгами плохо, хватит всего на несколько дней, а все, что можно, я уже продал.


Районный узел связи оказывается чистеньким, недавно отстроенным трехэтажным зданием. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, к "начальству", я слышу, как секретарша в приемной болтает с подругой по телефону. Когда я подхожу ближе, она заинтересованно стреляет в меня глазками, но своего занятия не прерывает. Подмигнув ей, я спрашиваю:


- "Сам" у себя?


- А где ж ему быть? - отвечает девушка и так задорно смеется, что я, не выдержав, смеюсь вместе с ней.


По-свойски помахав ей рукой, я прохожу в кабинет начальника. За большим офисным столом в кресле вижу мужчину лет пятидесяти с желтоватым, непропорциональным лицом. Он спрашивает меня, очень медленно выговаривая слова:


Вы по какому вопросу?


Здравствуйте! Я хочу оформиться на работу.


Если вы без прописки, то свободных мест нет.


Думаю, для меня найдутся! - мне терять нечего, я сажусь на стул для посетителей и выкладываю на стол свои документы.


Начальник вначале внимательно разглядывает меня, словно хочет понять, с кем имеет дело, и только потом принимается читать мои бумаги. Обращает внимание на похвальные грамоты. Минут через пять нажимает кнопку селектора и заказывает секретарше порцию черного кофе. Помедлив, добавляет, что для двоих.


"Ага!" - думаю я,- "проняло его все-таки!"


Неожиданно он откидывает в кресле и говорит:


Может быть, вы сами расскажете, как тут оказались и почему пришли к нам? Мне необходимо уяснить, кто вы: человек случайный, желающий закрепится возле Москвы? При удобном случае рванете в столицу? Или останетесь в нашем районе? - спрашивает он.


Да вроде особенно нечего рассказывать! - не очень охотно отвечаю я,- события на национальной почве происходят сейчас везде, вы сами знаете! Почему-то развитая промышленность ассоциируется с русскими. Желая вытравить "русский дух", "национальные революционные массы" крушат индустриальные зоны и оставляют без работы всех, невзирая на лица. Я счел, что мне лучше уехать в Россию. Я не захотел подстраиваться под обстоятельства, терять профессию, изменять свою духовную идентичность. Была раньше мечта о карьере, деньгах. А теперь я просто ищу себя. Если Россия примет меня, русского, здесь, то мне большего и не надо! Что мне еще искать?


Я так разволновался, что стал задыхаться. Ну, не объяснишь ведь, в самом деле! Получаются так, слова!


- Мм... - произносит начальник, делает глоток черного "кофе" из цикория и задает вопрос, - а что вас интересует при приеме на работу? Кем будете работать? Зарплата?


- Наверное, зарплата, которая позволила бы снять что-нибудь, или само жилье, и тогда все равно, какая зарплата! - быстро отвечаю я.


Мне становится самому удивительно, как четко я сформулировал цель визита.


- Понятно...- говорит начальник и достает сигареты.


Курит он, как и соображает, медленно, и его не смущает, что я сижу и смотрю. Чувства не играют в его глазах, и мне трудно предположить, что у него в голове. Так и не притронувшись к своей чашке кофе, я, устав от паузы, принимаюсь собирать документы. Однако он говорит мне:


- Пожалуй, зайдите после обеда!


- Хорошо, я зайду после обеда! Но прошу вас учесть, что любая неопределенность крайне нежелательна. На данный момент я фактически живу в машине. Долго это продолжаться не может, поздняя осень, холодно.


- Люди, между прочим, ждут месяцами, если не годами. - Безразлично произносит мой собеседник.


На выходе я думаю, что я беседовал не с человеком, а с пустым креслом. Хотя никто и не обещал, что в России меня будут встречать с оркестром!


Однако во второй половине дня случилось невероятное событие: меня взяли на работу. Правда, с кое - какими оговорками. Начальник вручил мне ключ и сказал, что я временно буду жить в здании районного узла связи, на третьем этаже. Кем я буду работать, он скажет после выходных, в понедельник. А пока я должен познакомиться с главным инженером, он сам меня найдет. По результатам этой встречи и будет принято решение.


Жилой отсек оказался состоящим из двух раздельных комнат, наспех сколоченных для командированных монтажников, и отделенных от специального оборудования тонкой фанерной перегородкой. Одна комната уже занята семьей из трех человек, а моя та, что поменьше. Она выглядит так, будто в ней постоянно пьянствуют веселые компании. Казенная мебель загажена, бутылки из-под спиртного заполняют изрядную часть жизненного пространства. Сигаретный пепел поднимается с пола в воздух от малейшего движения, а окурков, как с губной помадой, так и без нее, набирается ведро.


После генеральной уборки, в которой помогает Саша, я распаковываю принесенные из "Москвича" картонные коробки, а друг, сидя на ободранном диване без ножек, смотрит по "убитому" телевизору хоккей. Матч заканчивается, и Сашка, уменьшив звук, продолжает наш, с полчаса как прекратившийся, разговор:


- Знаешь, Гриша, глаза мои видят, а не верят. Даже с поправкой на то, что ты холостяк, такую комнату здесь никак не получишь! Люди, если хочешь знать, да что там люди, меня возьми в пример! Тебе повезло!


- Погоди, Саша, еще не известно, кем работать придется! Может быть, я откажусь!


- Да ладно тебе, Гриша! Когда берут разнорабочим, такие условия не создают!


Какие условия? Туалет и на душ этажом ниже, а кухни вообще нет!


Не пойму я тебя! Мы с детьми, вон как мучаемся! В общую баню за десять верст ходим! Привередничаешь!


Наш разговор прерывается: на пороге комнаты появляется коренастый мужик старше тридцати, с недружелюбным взглядом.


Здравствуйте! Если вы живете тут, тогда позвольте представиться, с сегодняшнего дня я ваш сосед! - говорю я как можно вежливее.


Мужик чешет короткими и толстыми, как сардельки, пальцами, выпирающий живот и басом говорит:


Я ничего не понял.


Юрий Петрович думает принять меня на работу, и временно разрешил жить в этой комнате. Окончательное решение вопроса он отложил до понедельника. Ему нужно посоветоваться с главным инженером.


Странно! Ну, странно! Технических специалистов у нас хватает!- неопределенно говорит мужчина, холодно блестя глазами. Из-за его спины выглядывает женщина. Она держит за руку мальчика лет пяти. Мальчик улыбается мне, и я говорю малышу:


Дружочек, меня зовут дядя Гриша!


Сашок! - пискляво произносит он, ковыряя в носу.


А ты тезка с моим другом! Его зовут дядя Саша.


На лице мужика мелькает секундное замешательство, после которого он решает представиться:


Андрей. Жену - Марфа.


Очень приятно, - говорю я.


Хотя, если честно, это совсем не так: они продолжают стоять, бесцеремонно разглядывая меня и мои вещи. Спустя минуту Андрей, оглушительно чихнув, спрашивает:


Григорий, а не твоя ли машина стоит внизу, у входа?


Моя. Я вещи разгружал. Сейчас спущусь, переставлю.


Но Андрея волнует не то, что моя машина мешает пешеходам. Он хмуро говорит:


А ведь я твой ровесник, Григорий! Но все ножками хожу. Ты откуда?


Из земли восточной.


Друга я твоего, на "Жигулях" видел. Тоже оттуда?- интересуется Андрей.


Да. - За меня говорит Саша.


Зачем к нам припожаловали? - Недобро хмурясь, спрашивает Андрей.


Я против воли начинаю "заводится", и с вызовом говорю:


Да вот, прошел слух, здесь денег много. Да заработать их толком не могут. Ума не хватает. Решил помочь. Пару лет у вас поживу, и "Мерседес" куплю. Не все же на "Москвиче" ездить!


Андрей понимает, что я смеюсь над ним. Запыхтев, он измеряет мою фигуру взглядом. Я ничего не имею против. Фигура у меня хорошая, атлетическая. Этот факт Андрея огорчает. Однако при своей коренастости он привык вести себя вызывающе. Желая показать себя хозяином положения, он снимает с головы меховую шапку, бросает в руки жене и говорит:


Марфа, иди к нам, жрать приготовь!


Женщина воспринимает такое обращение как должное, уходит сама и уводит ребенка. А Андрей без разрешения проходит и располагается рядом с Сашкой на диване. Друг вспыхивает лицом и собирается сказать Андрею неприятное, но, глянув на меня, удерживается. Я же нахожусь перед дилеммой: с одной стороны, не мешало бы сразу поставить хама на место, с другой - мне в понедельник идти в отдел кадров. Скандал, пусть и небольшой, может все испортить. Доброта спасет мир? Почему бы и не попробовать?


- Андрей, у нас есть идея обмыть новоселье. Ты как, не хочешь присоединиться? - чтобы предложение не выглядело пустыми словами, я ставлю на стол бутылку коньяка.


Вероятно, у меня проскакивает нарочитость, или соседу нужен повод, но он, передернувшись всем телом, ревет:


- Я не алкоголик, и ты, черный, меня так не "купишь"!


Ну, во-первых, я не черный, а такой же русский, как и ты. Просто смуглый с детства. И, во-вторых, разве я сказал - алкоголик? Мы собирались выпить, и просим тебя помочь с закуской. Заодно и поучаствовать. Кстати, стаканов у меня тоже нет, так что тебя сама судьба послала!


Андрей закидывает ногу на ногу и с небрежным видом рассматривает бутылку. Его брезгливая гримаса расстраивается, а брови взлетают от удивления. Он спрашивает:


И сколько стоит такой коньяк?


Не знаю. Мне его подарил старик-коллекционер, когда я ему помогал с отъездом. Сказал, что это нектар дружбы и любви. По-моему, пришло время проверить, правда ли это.


Андрей потирает подбородок. Заметно, что он заинтригован. После внутренней борьбы, отразившейся на его лице, я слышу:


Хорошо, раз жить соседями, так уж и быть. Пойду, гляну, что у нас в холодильнике!- он встает и уходит.


Гриша, я тебя таким благоразумным еще не видел! На кой ляд он нам нужен? - с возмущением произносит Саша.


Я прикрываю дверь и сажусь на стул, потирая виски. Потом говорю устало:


- Видишь ли, Саша, за весьма короткий срок я убедился: насилие вызывает только насилие. Война, хочешь ты этого или нет, заставляет искать мир, мир с самим собой и окружающими. Вот этот Андрей такой, а по каким критериям можно судить, что я лучше него?


Я чувствую, что задыхаюсь, и останавливаюсь. Кажется, при всем моем красноречии, я впервые не могу ясно выразить, что меня волнует. Тогда как же я собираюсь жить по принципу, который не осознаю, и, возможно, никогда не пойму до конца?


Дверь распахивается, в комнату входит Андрей с подносом. На нем мы видим стаканы, нарезанный ломтиками хлеб и кусок сала. При виде еды мне хочется, по русскому обычаю, троекратно расцеловать Андрея. Я почти с умилением смотрю, как он ставит поднос на стол и садится на прежнее место. Дружелюбия в его взгляде не появилось, похоже, Андрей сам изумляется, как это он пошел на поводу у такой дурной компании. Я быстро разливаю коньяк по стаканам, и, будучи виновником торжества, говорю тост:


Я хочу пустить на этой земле корни. Пусть они не будут корнями зла!


Пьем не торопясь, смакуя. Андрей, проглотив последнюю каплю, выражает общее мнение:


Хо - ороший коньяк!


Правда, он закусывает его салом, что похоже на вкусовое извращение. Сашка, борясь с клокочущим в горле смехом, ставит пустой стакан на стол, говорит:


Ну, парни, извините, а мне до своей бабы пора. Я завтра заскочу. Прошу вас, не напивайтесь до тумана в глазах. Без меня! - после чего пожимает нам руки и уходит.


Я остаюсь с Андреем. Он, почесывая живот, спрашивает, как ни странно, уже вполне спокойно:


А чем ты тут думаешь, кроме работы, заняться? Может, торговлей? У восточных, это принято. Или землю возьмешь, дом будешь строить? Квартиру на нашем предприятии и за тыщу лет не дадут!


Да так, пока без направлений. Прожил день, и ладно. Вот, с тобой подружусь, еще с кем-нибудь. Возможно, на душе веселее станет. Тогда планы и появятся! - говорю я, вяло кушая краюшку хлеба.


А я, в общем-то, такой же, как и ты, - зевнув, говорит Андрей,- только не беженец, а беглец. Спасаюсь от радиации. Сколько моему сынку лет? Думаешь, пять? Нет, я скажу тебе - семь. В школу надо отдавать, а он не растет совсем. Мы недалеко от Чернобыля жили... а, не буду про это, давай еще по чуть - чуть, а?


Давай! - охотно соглашаюсь я.


Оказывается, и с такими, как Андрей, можно найти общий язык, стоит только постараться. Чего многие как раз не хотят делать! Я собираюсь предложить тост за всеобщее человеческое братство, когда в комнату проникает Марфа. Она, кося глазами на бутылку, визгливо говорит:


Сами пьют, а меня не зовут! Бесстыдники!


- Нашла о чем горевать! Присоединяйся! - приглашаю я.


Однако Андрей реагирует совсем по-другому. Он кричит на жену так, что стаканы на подносе звенят:


Марфа, пошла к себе!


Марфа (видимо, сказывается длительный опыт супружества) кричит на мужа не менее яростно:


Сам пошел!


Лицо Андрея краснеет, и становится ясно, что будет скандал. Я чувствую себя крайне неудобно. А Марфа, вначале показав, что она не из пугливых, затем демонстрирует, что она и не из стеснительных: берет стакан, сама наливает изрядную дозу спиртного и тут же выпивает.


Эх, хороша горилка! - говорит она.


Вытерев губы тыльной стороной ладони, садится на диван возле мужа. От принесенного с собою сала откусывает кусок и с чавканьем жует. Побагровевший Андрей поворачивается к жене всем корпусом, подносит к ее носу кулак и шипит:


Выпила? Довольна? А теперь иди в нашу комнату, я тебе сказал!


Ты чего командуешь? кулак? Я не батрачка! Я познакомиться желаю! Бабы говорят, восточные мужики денежные, не то, что ты, нищий дурак!


Андрей, более не выдержав, хватает жену за волосы. Но стычка между мужем и женой в потасовку не переходит: неожиданно в комнату входит мужчина лет пятидесяти, похожий на цыгана с достатком. По глазам мужчины видно, что он пьян. Впрочем, это никак не отражается на его голосе, когда он говорит:


Андрей, почему тут? Немедленно убирайся отсюда со своей компанией!


Андрей сразу забывает про жену, вскакивает, и голосом, срывающимся от гнева, произносит:


Тебе Юрий Петрович сколько раз говорил, чтобы ты сюда не являлся? А если я тебе рожу разобью?


В коридоре слышится женский смех. Мужик, оглянувшись, затем с усмешкой говорит Андрею:


С моими связями, кто такой Юрий Петрович? Тьфу. А что касается тебя, так только дернись! Завтра уволю, работяга паршивый!


Андрей поднимается, зачем-то рвет у себя на груди рубашку так, что все пуговицы летят, и в исступлении кричит:


Кого уволят завтра, мы еще посмотрим, а тебя, гниль поганая, уже сегодня в гроб положат!


Я со вздохом встаю. Определенно, у мужиков давнишние претензии, и они не обойдутся без моего участия. У меня талант "влипнуть" в историю! Серьезная драка - это вам не несколько затрещин жене, как намечалось в программе вечера до этого.


А Марфа тем временем картинно плюет под ноги мужику, а затем, вставши рядом с мужем, кричит:


- Ты опять сюда сучку привел, старый хрен? Сколько можно? У нас ребенок за стенкой!


- Марфа, убирайся! - говорят ей мужик и Андрей одновременно.


Однако Марфа оказывается дамой не из робкого десятка, и первой переходит в наступление: пытается залепить оплеуху мужику. Он грубо и сильно отталкивает ее, и тогда Андрей, правда, немного сдерживая удар, демонстрирует неплохой хук справа. Мужик не остается в долгу: оттолкнув вторично подбежавшую Марфу, он хлестко бьёт Андрею под дых. Андрей, охнув, ослабевает в коленях.


Через секунду Марфа вызывает возмущение воздуха невероятным по силе и высоте звука визгом, а мужчины стоят, сцепившись мертвой хваткой. Но мне совсем не нужно, чтобы эта драка продолжалась, и я просовываю между мужиками руки. Хотя они по плечо мне, разорвать их стоит больших усилий! Андрей горизонтально падает на диван, а его противник через дверной проем вылетает в коридор. Я быстро захлопываю дверь и закрываю на задвижку. Андрей, поднимаясь, неуверенно говорит:


Пусти, пусти его!


Ни за что. - Говорю я и спрашиваю, - кстати, а кто это?


Дверь за моей спиной ходит от ударов ходуном, в коридоре слышен женский голос и неразборчивая ругань мужика.


Наш главный инженер. В эту комнату он, как выпьет, баб таскает. А пьет он каждые выходные, - говорит Андрей, и, судя по лицу, злорадствует, видя, как мне неприятно такое известие.


Пока я думаю, как лучше выкрутиться из этой ситуации, стук неожиданно прекращается. Я слышу за дверью незнакомый мужской голос:


Что здесь происходит?


Я понимаю, что ситуация изменилась, появилось новое действующее лицо. Кто бы это мог быть? Я отпираю дверь и выглядываю. В коридорчике стоит лейтенант милиции. Он вонзает в меня взгляд и спрашивает:


Может быть, вы скажете, что здесь происходит?


Культурно отдыхаем, - отвечаю я, думая обернуть все шуткой.


Тогда почему государственное имущество ломаете? - интересуется милиционер.


Ломаем? - я пожимаю плечами, - еще ничего не сломали, лейтенант!


Милиционер проходит в комнату, неторопливо осматривается, упирает в меня испачканный чернилами палец и говорит:


Кто есть кто, всех знаю, кроме вас!


Россланов Григорий Алексеевич, временно вселен сюда начальником этой организации.


Так..., - произносит лейтенант и погружается в раздумье.


Откуда он взялся? Наверное, проходил мимо, и его позвал ночной сторож. На все здание было слышно, как мы шумели.


Лейтенант, все в порядке, все свои! Андрей, еще увидимся!- вдруг говорит главный инженер, берет свою женщину под руку, и они уходят. Лейтенант их не задерживает. Внимание милиционера целиком сосредоточенно на мне. Он спрашивает:


Чья машина стоит у входа? Ваша?


Моя! - немного помедлив, неохотно отвечаю я.


Вам придется пройти со мной. - Монотонно, как автоответчик, говорит лейтенант.


Зачем? - возмущаюсь я.


Там узнаете!- тем же голосом говорит лейтенант.


Андрей завязывает порванную рубашку узлом на голом пузе, словно это у него самый что ни на есть обычный способ носки рубах, и обнимает Марфу за плечи. Едва ли не воркуя, говорит ей:


Посидели в гостях, а теперь пойдем. У нас там ребенок заперт! - и супруги тоже уходят.


Я думаю, что это подло: они устроили между собой скандал, подрались, а потом, будто и не было ничего, разбежались. Никак не ожидал, что окажусь крайним в подобной ситуации.


Лейтенант, пойми, я тут вообще ни при чем! Я с ними познакомился час тому назад! У них счеты, а я буду козлом отпущения?


Об этом мы поговорим в отделении! - говорит милиционер и делает мне приглашающий к выходу жест рукой.


Да никуда я не пойду! И так устал. Составляйте протокол здесь! Они куролесят, а я по отделениям шатайся?


Не пойдешь, вызову наряд, поведем. Но учти, тогда хуже будет!


Я чувствую такой гнев, какой давно уже не испытывал, но, стиснув зубы, подчиняюсь..


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.


Лейтенант заставляет меня поехать не в участковый пункт, а районное отделение милиции. Я недоумеваю, зачем тащится так далеко, но ничего не спрашиваю. Едва мы останавливаемся перед совсем еще свежим (краской пахнет) одноэтажным заданием, на его крыльцо выходит худощавый майор. Его лицо невзрачно, форма поношена, однако в нем есть нечто неуловимое, что позволяет предположить, что он не так прост, как выглядит. Лейтенант подводит меня к нему, вытягивается в струнку до хруста в костях и докладывает:


Доставил, товарищ командир!


Майор прощупывает меня цепким взглядом, от которого по коже бегут мурашки. Говорит лейтенанту:


Пока отдохните, оперуполномоченный ! - А затем, обращаясь ко мне, - а ты, родной, пойдем!


От многозначительных глаз майора пульс у меня становится чаще. Не похоже, что будет разбор банального происшествия с выпивкой и дракой. Я иду с майором в камеру, где он предлагают мне сесть на перемотанную изолентой скособоченную табуретку. Сам становится напротив и говорит:


- Ну, рассказывай!


- О чем? - удивленно спрашиваю я.


Молоденький сержант, сопровождавший нас от дежурной части, заливается в смехе высоким фальцетом. Это звучит на редкость неприятно. Видимо, майор считает также: стиснув зубы, он смотрит на подчиненного так, что заставляет его поперхнуться. Я говорю майору:


- Вы задавайте наводящие вопросы, я пойму, чем могу быть полезен.


Майор неожиданно обращается ко мне, коверкая слова, на языке востока:


Как зовут?


Григорий Россланов. - Отвечаю я, и, изумленный, задаю вопрос, - А вы знаете язык?


Выучил немного, когда послали к вам порядок восстанавливать! - отвечает он.


Что же не восстановили? Сделай вы это, я, русский, сейчас не жаловался бы на злой рок!


Хороший вопрос. Жаль, вопросами стрелять нельзя. - Усмехнувшись, говорит майор.


Стрельбой только кладбищенский порядок устанавливается! - решительно выражаю я свое мнение.


Григорий, с русскими теперь нигде не церемонятся. И нам нужно вести себя так, чтобы нас не просто зауважали, а вновь на коленях перед нами ползали!


Неужели вы всерьез считаете, что в этом и есть смысл существования русского человека на земле? Внушать страх другим народам? - интересуюсь я.


И страх внушать, и доминировать во всем! Быть победителем - это историческая миссия русской нации!


Я собираюсь возразить ему, но майор обрывает меня энергичным жестом, и, перейдя на русский язык, говорит:


Вернемся к нашему делу. В местной колхозной гостинице обнаружили двоих ваших земляков, а так же труп, от которого они открещиваются. Эта парочка давно была у нас на учете, и, насколько мы знаем, убийство - не их стезя! Что же случилось? Разве не загадка? Что вы можете сообщить по этому вопросу?


Я высказываюсь так, что бы в моем голосе звучала "железная" твердость:


Ваша загадка не имеет ко мне никакого отношения.


Майор грустно вздыхает и неохотно кивает сержанту за моей спиной. Я не успеваю сообразить, к чему это он, как получаю сильный удар по затылку. Табуретка подо мной разваливается, и я падаю на пол. Сержант валится на меня сверху. Стиснув зубы, я пытаюсь подняться, однако получаю в лицо струю из баллончика со слезоточивым газом. "Будет приступ, задохнусь навечно!" - с ужасом думаю я, и теряю сознание.


Неизвестно, сколько проходит времени до того, как я открываю глаза в обычной комнате для допросов. Я лежу на стульях у окна. Рукав рубашки у меня поднят, на сгибе локтя видны следы от уколов. Ага, скорую помощь вызывали! Я медленно сажусь. Голова раскалывается, в легких такое чувство, будто их доверху засыпали песком. Кто-то заглядывает в глазок двери, и вскоре появляется майор с магнитофоном. Он вставит его на стол передо мной и холодно спрашивает:


- Сообщите ваше имя, фамилию, место рождения!


Делая перерывы на дыхание, я скрипучим голосом сообщаю все требуемые данные.


Вы вчера встречались вне больницы с Панковой Настей? - спрашивает резко, будто гвоздь забивает.


Встречался. - Я решаю не отпираться без необходимости.


Ваша встреча с Панковой была обусловлена заранее, или произошла случайно? - майор взглядом ищет на моем лице признаки смятения.


Случайно. - Твердо говорю я.


Как вы объясните факт, что водитель грузовика видел вашу машину возле колхозной гостиницы и узнал Панкову, когда она махала ему рукой? - майор выкладывает козырь и ждет, что я скажу.


Я думаю, что это серьезно, есть свидетель, меня могут посадить в тюрьму, и надолго. Но потом решаю, что ни за что не сдамся сам. Если они не "расколют" Настю, то у майора точно глухарь. Мои земляки не имеют обычая рассказывать властям о происшествиях в своей среде. Скорей всего, мне нужно бояться не майора, а их. Они наверняка будут искать возможности отомстить. И уж точно не при помощи милиции и суда.


На обочине, в кустах, моя машина стояла, не скрываю. Но время с Настей проводил так интенсивно, что по сторонам не смотрел. Больше я вам ничего не скажу. Хоть еще раз меня убивайте! - я выделяю последние слова и начинаю с такими хрипами дышать, что самому становится страшно. Майор хмурится. Заметно, что ему очень хочется поработать "как следует". Однако случившийся приступ, который мог оказаться смертельным для меня, вызывает у него опаску.


Меня держат в милиции еще час. Я молчу, как рыба, и в результате выхожу на свободу с подпиской о невыезде. Добравшись до комнаты в узле связи уже под утро, я, как был в верхней одежде, падаю на диван и замираю, уткнувшись носом в вонючую обивку.


Неправда, что мужчины не плачут. Просто у них слезы не текут..


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.


Прошел месяц. Сегодня пятница, я опять лежу на том же диване. Конечно, с той, первой пятницы, много чего случилось, но все как-то пролетело мимо моей души и памяти. Я почти сразу втянулся в рабочий режим, и один за другим потекли серые дни под мрачным осенним небом.


Помню, как Юрий Петрович спросил меня, когда я пришел к нему утром в понедельник:


Какие события тут были, молодой человек, за выходные дни?


Ваш главный инженер приходил ко мне два раза. - С хмурым лицом сообщил я.


Как прошли встречи? - поинтересовался Юрий Петрович.


Выбросил я вашего главного инженера. Первый раз за дверь комнаты, второй - из здания.


Он угрожал? - с непонятной мне интонацией задал вопрос собеседник.


Да когда он вылетал из здания, я бы не сказал, что очень. И как вы теперь будете советоваться с ним по поводу моего трудоустройства? - с искренним недоумением спросил я.


Главный инженер взял больничный на неделю. Получилось даже лучше, чем я рассчитывал, - улыбнулся Юрий Петрович, - так что вы приняты, идите, работайте!


А куда? - еще не веря в свое счастье, спросил я.


Возьмите в цеху монтеров потрезвее, поезжайте в поселок Дальний монтировать новое оборудование.


Задание ясно, а потрезвее - это как?


Да свалится с телефонного столба, или не свалится. - Опять улыбнулся Юрий Петрович.


Так начались мои трудовые будни. Я очень надеялся, что обычный рабочий ритм, от которого я почти отвык, скажется положительно на моей психике. Наверное, это так и случилось, а я просто не заметил


Но сегодня вдруг выпал первый снег. Много. Кому как, а мне диковинка. Прикрыл черную наготу природы, стало красиво. К тому же тучи поднялись. Нет, остались такими же серыми, как и были, но перестали давить на меня. Это хорошо: можно думать и не забывать!


К примеру, о еде! Я хотел купить продуктов, сложить в своей комнате и потреблять по мере надобности. Но оказалось, что для этого нужны талоны. Их в поселковом совете мне выдали, только я все равно ничего купить не могу. Во всех магазинах, что в округе, продукты или еще не привезли, или они уже кончились. Мои талоны, так же, как и заработанные деньги, почти бесполезны.


Хорошо еще, что в районной столовой пока кормят всех желающих. Меню изо дня в день состоит из одной строчки: вырмышель (запомнил в точности по буквам!). В отличие от традиционной вермишели, это блюдо имеет цвет сырой резины, и у него нет вкуса. Зато вприкуску можно сколько угодно пожирать глазами девушек в прозрачных белых халатах всегда модного покроя "нечаянный стриптиз". Девушки меня уже хорошо знают. Едва я вхожу в столовую, кричат точь - в - точь, как электромонтеры в цеху:


А-а, наш черный пришел!


К "черному" я уже привык, и не обижаюсь. Кушать-то хочется!


Из соседней комнаты доносятся звуки, сообщающие, что Андрей вернулся из очередной краткосрочной командировки. Сразу между супругами затевается привычная ссора. Я не хочу ее слушать, и отправляюсь в душевую.


Вернувшись, я обнаруживаю, что на моем диванчике сидят, пуская кольца дыма, двое: Саша и... врач Головань! После того, как мы здороваемся, Сашка объясняет неожиданный визит:


Еду с работы, вижу, доктор на остановке ловит попутную машину. Задержался у больного, а последний автобус ушел. Подобрал его, он живет там же, куда ты переезжаешь. Чем ему на улице мерзнуть, пусть посидит в тепле, подождет, пока ты соберёшься. Благо, у тебя вещей мало. Поедешь, заодно и подвезешь человека!


Я долго вытираю влажные волосы полотенцем, а затем, старательно скрывая смущение, спрашиваю у Сашки шутливым тоном:


Так - таки переезжаю?


Опять двадцать пять! - многозначительно глянув на врача, Сашка тактично принимается напоминать мне, - поселок Дальний, первое общежитие, комната двести семнадцать. Сам мне рассказывал, что ключ у начальства уже получил! И как рад, что сегодня у тебя в этой халупе последний день!


Наверно, я выгляжу жалко. Сашка так уверенно рассказывает мои планы, что я теряюсь и не знаю, как себя вести. Рассеяно побродив по комнате, я будто невзначай залезаю в карман куртки. Мои пальцы находят и извлекают на свет ключ с выцарапанным номером "двести семнадцать". Однако! Тут я замечаю, что Головань смотрит на меня, как в больнице при обходе, и взрываюсь:


Саша, ты доктора притащил, чтобы он занялся моим беспамятством?


Успокойтесь, я к вам попал случайно! Я терапевт и лечу только обычные болезни! Так что собирайтесь, время позднее! - немного раздраженно говорит Головань и бросает взгляд на часы. А Сашка краснеет и отводит глаза. Надо же, думает, что я схожу с ума. Но даже если это так, то все равно хочется оттянуть момент официальной регистрации моего безумия.


Я пакую вещи весьма беспорядочно. Саша помогает мне, вдохновенно рассказывая про очередную не то "козочку", не то "кошечку". Его рассказ заканчивается одновременно с моими сборами. Я быстро одеваюсь, друзья берут по чемодану, и мы идем к моему "Москвичу". Пока я грею двигатель, Саша спрашивает:


- Проводить тебя до общежития, или сам доберешься?


- Не надо. Если что, Головань наверняка знает дорогу, покажет. Ты поезжай к себе, а то бабка в избу не пустит! - говорю я.


- Какая бабка? Мы, как две недели, сняли однокомнатную квартиру в пятиэтажном доме! Ты же нам ее и нашел! - удивляется Сашка.


- Да? На счет бабки, я так, ну, Лену так назвал. К слову. В общем, потом поговорим, видишь, Головань заждался! Пока! - я, избегая смотреть Сашке в глаза, несу чушь, пытаясь как-то выкрутиться.


Уже двигаясь по трассе, я спрашиваю у Голованя:


- А бывает, что из памяти месяц жизни вываливается?


- В России у мужиков порой полжизни "вываливается", и все ничего!


- Я не из подобного контингента. - Недовольно говорю я.


В ответ Головань таинственно улыбается в полутьме салона. Оставшийся путь мы молчим, лишь он иногда ненавязчиво напоминает мне направление.


В общежитии номер пять поселка Дальний, в двести семнадцатом номере, я нахожу популярный журнал, а в нем кроссворд с моими каракулями. Это сильно портит мне настроение. У меня не вызывает радости даже то, что эта комната гораздо просторнее и лучше обставлена, чем та, что я покинул.


После того как мы заносим мои вещи, Головань неожиданно предлагает:


Григорий Алексеевич, а пойдемте ко мне!


Спасибо. Пожалуй, я откажусь. Устал, и разложиться надо.


Тем не менее, он настаивает, мотивируя тем, что в это время суток в поселке поужинать негде, а продуктов, как он заметил, у меня нет. Мысль о том, что я могу отойти ко сну голодным, делает меня более сговорчивым.


Доктор, бодро шагая летними туфлями по хрустящему снегу, приводит меня к многоэтажному дому. Дверь нам открывает его жена. Лицо у нее заспанное, мятое. Она говорит хриплым голосом:


- О, как неожиданно! Обычно к нам никто не приходит. Володя не любит гостей.


- Почему? - из желания подержать разговор, интересуюсь я.


Проходите, располагайтесь! Я ненадолго! - вместо ответа пространно говорит она и уходит на кухню.


Мы проходим в гостиную. Оглядывая комнату, почти лишенную мебели, я замечаю на стене написанную маслом картину. Она талантлива, но совершенно безумна. Мое внимание к ней неприятно Голованю. Поэтому я отвожу взгляд и задаю нейтральный вопрос:


Жилплощадь своя или служебная?


Своя. Получили, как молодые специалисты. - Отвечает Головань так, будто обдумывает каждое слово.


Повезло...- говорю я, думая, чтобы еще спросить.


Повезло. - Соглашается Головань, а затем, повысив голос, интересуется, - Маш, где ты там? Поесть организуешь?


Обожди, приведу себя в порядок! - слышится из кухни.


Головань просит меня снять рубашку, и, слушая мои легкие, говорит:


- Вам непременно нужно бросать курить. А...,- он немного колеблется, потом решается сказать,- проблемы с памятью, так это потому, что у вас тяжелейшая депрессия. Вы никак не можете принять новую для вас среду, живете в прошлом. Заведите девушку, это вам поможет!


Я краснею и не знаю, что сказать. К счастью, с подносом появляется Маша. По ней не заметно, чтобы она привела себя в порядок. Пожалуй, лишь глаза лихорадочно заблестели. Странно, от нее не пахнет, а то можно было бы подумать! Головань, присмотревшись, резко спрашивает у жены:


Маша, где сын?


Кажется, спит в своей кроватке. - Неуверенно отвечает она.


Сходи, посмотри! - говорит Головань


Маша уходит, странно покачиваясь. Головань из-за поведения жены нервничает, но любезно предлагает мне:


Давайте покушаем!


Но тут из соседней комнаты слышится плач проснувшегося ребенка. Володя сразу оставляет меня и убегает туда. Мне становится ясно, что я сейчас не ко времени. Не ожидая, когда хозяин вернется, я тихо покидаю квартиру.


Мысли, навеянные событиями сегодняшнего дня, терзают меня долго. Я не могу уснуть даже тогда, когда, уже лежа под одеялом, съедаю бутерброд с деревенским творогом, который я взял у врача..


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.


Спустя неделю меня будит звонок телефона. Я открываю глаза, недовольно смотрю на симпатичный красненький аппарат, что себе установил, и, отчаянно зевая, снимаю трубку.


- Алло.


- Гриша, это я, Саша, привет! - голос друга едва различим на фоне уличного шума.


- Привет... - говорю я и опять зеваю.


- Ты чего, спишь еще?


- Ага. А ты откуда звонишь?


- Из таксофона на углу. Сегодня же суббота, мы договаривались ехать в ГАИ! Забыл, что ли? - возмущается Сашка.


- Да помню, я помню!- неуверенно говорю я.


- Мороз такой, что ухо к трубке примерзает, пока ты соображаешь! Приезжай скорее!


- Не волнуйся, скоро буду! - говорю я, поднимаясь.


У Сашки мы сидим на кухне и слушаем, как Лена ворчит в мой адрес:


Яичницу гостю дорогому! Да ты хоть одно яйцо принеси, я выставку устрою, буду его за деньги соседям показывать! Глотай манную кашу на воде и будь счастлив!


Лен, ты уж прости, сам не знаю, как про яичницу вырвалось! - оправдываюсь я.


Да ты не болтай, а ешь! Опаздываем! - говорит Сашка, стуча пальцем по стеклу наручных часов.


Сашкина младшенькая, смешная, в длинной ночной рубашке, выходит из комнаты с плюшевым мишкой в руках. Увидев меня, просит:


- Дядя Гриша, дай конфетку!


- Нет у меня, милая! - вздыхаю я.


В кухню вбегает старший, направляет на меня деревянный пистолет и спрашивает:


- Дядя Гриша, что такое плавленый сыр? Он плавает?


Нет! Он желтый такой, как масло, но не тает, - объясняю я.


А-а, наверное, не вкусный. - Смешно машет руками малыш.


Да как бы тебе сказать, дружочек...


Гриша, перестань забивать детям голову всякой ерундой! Если хочешь поболтать, лучше скажи, почему Саша у тебя по вечерам стал засиживаться? Чем это вы там занимаетесь? Уж очень все подозрительно! - перебивает меня Лена.


Я так удивляюсь, что перестаю кушать. А Сашка, похожий на попавшегося шулера, толкает меня под столом ногой и говорит:


Ну, ты, Лена, совсем! Уже и в нарды поиграть нельзя!


Какие нарды? У меня их нет, и играть я не научился. Какой Сашка подлец! Сколько раз предупреждал, что попадется! Хорошо еще, что у меня, на его счастье, характер мягкий! Я мямлю себе под нос:


- Да, Лена, а как нам отдыхать? Иногда хочется побросать камни вечерком! У нас все чисто, успокойся!


Я заканчиваю говорить уже в прихожей, куда Сашка, чтобы избежать продолжения скользкого разговора, вытаскивает меня за руку. Мы быстро одеваемся и выходим на улицу, где Сашка преданно смотрит мне в глаза. Я, злобно выругавшись, отталкиваю его и иду вперед. Ведь сколько просил, если врешь, не вмешивай в свои истории!


В Гаи я занимаю место в длиннющей очереди к окошку, а Сашка находит среди сотрудниц милиции очередную "знакомую" и уходит с ней " поболтать". Через полчаса он возвращается, отзывает меня в сторону и сообщает, что спецсвязи между бывшими республиками СССР больше не существует. Подлинность наших документов подтвердить невозможно, поэтому они теперь, лишь никчемные бумажки. Я дико возмущаюсь и обещаю разнести отделение милиции вдребезги. Но Саша пытается успокоить меня тем, что можно купить новые регистрационные номера. Их продает начальник ГАИ, но к нему нужно подойти вечером. Ситуация мне ужасно не нравится. Только делать нечего, приходится соглашаться. Без машины я не смогу здесь работать, расстояния большие.


Саша предлагает скоротать время до вечера у него. Однако я отказываюсь. Я, в отличие от Сашки, Лене врать не умею. Обязательно проболтаюсь, чего не хочется. А когда она меня "расколет", будет ужасный скандал. Я решаю съездить в гости к дружку, с которым познакомился в больнице - Коле. Недавно возил кодироваться от пьянства к лучшему специалисту, что смог найти в Обнинске. Надо бы глянуть, как у него борьба с зеленым змием.


Деревянная изба Коли большая, с красивыми резными наличниками. Я поднимаюсь на недостроенную веранду и стучусь. Отклика нет, только возле пустого дровяного сарая из будки выскакивает овчарка и лениво гавкает. Я толкаю дверь, она оказывается открытой. Войдя, я вижу, что Коля сидит в комнате за столом, лаская рукой бутылку с мутной жидкостью. Рядом с ним катается на трехколесном велосипеде крепыш лет пяти. Коля долго смотрит на меня воспаленными глазами. Наконец, что-то сообразив, кричит:


А! о! друг пришел! Проходи друг, садись!


Я, не вступая в разговор, морщусь: выглядит Коля отвратительно. Крепыш подъезжает к отцу и спрашивает:


Пап, а ты с другом пить будешь?


Коля пьяно улыбается и тянется, чтобы погладить мальчика по голове. Но теряет равновесие и падает со стула. Испугавшись отца, мальчик плачет. На шум из другой половины избы выскакивает жена Коли, Варвара. Она подхватывает крепыша на руки и кричит мне в лицо:


Чего заявился? Волкодава спущу с цепи, чтобы он рвал вас на куски, паразитов!


Я пытаюсь заговорить с ней, однако она убегает к себе, на ходу шлепая орущего ребенка. Коля забирается обратно на стул и обиженно мычит:


- Ну, жинка, ты зря! Зря!


Я оставляю Колю и прохожу в комнату жены. Она плачет за столом с выкройками. Переминаясь с ноги на ногу, я спрашиваю:


Варвара, а почему он опять в запое? Вроде закодировался? Или сорвался, из-за вашего развода?


Вон их, возле вино - водочного, мужики всего села!- взрывается Варвара,- Кто у нас не пьет? Все пьют! Что ж, Россия спилась, бабы виноваты? Закодировали, тоже невидаль! И надо вам вмешиваться? У него желания бросить не было, лишь слова! А желания нет, только хуже бывает! А развелись... грешила я на Настю, соседку нашу, подружку мою, даже поругалась с ней! Но это я так, а бы на ком зло сорвать. Настя умная, ей от мужика деньги нужны, больше ничего. Алкашей она не подпускает. А Коля неделю плотничает, избы рубит, а две недели пьет! Я ему в пьянстве опорой не буду! Пущай пропадает, мне такой муж не нужен! - выговорившись, она отворачивается от меня с сомкнутыми губами.


Я понимаю, что мне лучше уйти, но на Колиной половине я вижу, что вместо бутылки у него теперь в руках ружье. Заметив меня, он кричит:


Не подходи! Себя убью! Потом жену убью! Потом детей, что бы папку помнили!


Я измеряю глазами расстояние и пытаюсь сообразить, что случится раньше: он выстрелит в себя, или я допрыгну до него и отберу оружие. Однако двустволка неожиданно направляется мне в грудь.


Не впервые играет с ружьем! - слышу я шепот Варвары за спиной, - ведь выстрелит, скаженный! Как-то стрелял в стену! Прячет ружье под половицами, в тайнике. Сколько пыталась открыть, сдать в милицию! Соседей просила помочь, да никто связываться не хочет. На все село слава драчуна. Вот если вы, заместо кодировки, ружье отобрали! Не сейчас, когда трезвый будет. Сейчас отступайте назад, я вас через окно выпущу!


А сами как? - спрашиваю я шепотом.


Запремся до утра. У меня швабра, дверь подпереть, всегда наготове! - отвечает она.


Коля взводит курки. Посмотрев на его бешеное лицо, я поддаюсь на уговоры и делаю все, как велит Варвара. На мое предложение вызвать участкового она категорически отказывается. Утверждает, что знает, как ей поступать. У нее такой вид, что я думаю: пожалуй, мне действительно больше не стоит вмешиваться в их жизнь.


Вернувшись в Гаи, я жду начальство, сидя на шаткой скамье в уже опустевшем коридоре. Подъезжает Сашка. Поворчав на обстоятельства, он садится рядом и углубляется в чтение самиздатовского романа " Без родины". Я неподвижными зрачками наблюдаю за секундной стрелкой настенных часов, и постепенно впадаю в состояние, в котором истинное течение времени не наблюдается.


Когда порядком темнеет, появляется припорошенный снегом, румяный с мороза, подвыпивший капитан. Мы сразу проходим в его кабинет, где он, изучив наши документы, говорит рокочущим баском:


- Ничем, молодцы, помочь не могу. Чтобы поставить ваши машины на учет, их необходимо снять с предыдущего места регистрации. А ваши земляки объявили о создании своего государства, и теперь от них ни ответа, ни привета!


- Еще месяц тому назад можно было ездить с нашими номерами, - с возмущением говорю я, - а теперь нельзя! Нам что, вовсе от машин отказаться?


Да подождите отказываться. Может быть, наверху придумают выход! - задумчиво говорит капитан и приоткрывает ящик письменного стола. Сашка забрасывает туда наши талоны на водку и немного мелких купюр. Глядя на них, капитан задумчиво барабанит пальцами по столу. Убедившись, что получить с нас больше нечего, он, звонко чихнув, говорит:


Поставим на временный учет, пока будете ездить. Неудобно, каждые три месяца придётся продлевать. Но зато будете пользоваться своим транспортом на законных основаниях. Более помочь не могу. Сейчас пытаются поставить выходцев с востока на контроль, ограничить их перемещения. А то ведут себя, будто они вне закона! К примеру, сегодня был ужасный случай в нашем районе: зашел "черный" в больницу, и дежурной медсестре - ножом шею резать!


Произнеся последнюю фразу, капитан внимательно смотрит на меня. Но мне не до него: я вдруг чувствую сильную тревогу. Пространно извившись, я оставляю Сашку улаживать наш вопрос дальше, и выхожу из ГАИ, чтобы направиться в больницу.


Врач Головань, как всегда, на дежурстве в терапевтическом отделении. Я жалуюсь ему на здоровье. Пока он делает укол, мне удается его разговорить. Так я узнаю все подробности происшествия, и мои худшие предположения подтверждаются: Насте отомстили. Ей повезло, что это произошло в больнице, а то она была бы уже мертва. Врачи оказали ей первую помощь и отвезли на операцию в хирургию Обнинска.


Дорога в общежитие проходит в мрачных размышлениях. Я начинаю сознавать, что мои земляки неотвратимо найдут меня. И возможно, мне придется опять куда-то уехать. Но, Боже мой, куда? Оказывается, Россия большая, но и в ней спрятаться от моей войны, некуда!.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.


Через несколько недель я ранним утром лежу на своей кровати и разглядываю огромные сосульки за окном. Невозможно описать, до чего не хочется в сильный мороз выходить наружу! Звонит телефон, я поднимаю трубку:


- Алло!


- Гриша, привет, я, Саша! Заскочу вечером с друзьями - кооператорами?


- Зачем тебе в поселок тащиться? В райцентре не можете встретиться?


- Они из Серпухова. Им быстрее и удобнее в Дальний приехать. Я хочу обсудить с ними авантюрную финансовую идею. Я думаю, тебе тоже будет интересно!


- Да ну! Не в настроение! - зеваю я.


- Ты можешь сделать верному другу одолжение? - настаивает Сашка.


- Хорошо, если задержусь, ключ будет на вахте! - без желания соглашаюсь я.


- Вот, спасибо! - говорит Сашка и дает отбой.


Я вздыхаю и заставляю себя подняться на работу.


Из помещения для монтеров доносятся шум и голоса. Войдя, я вижу, что вся бригада пьяна. Процесс насыщения алкоголем идет за длинным, грубо сколоченным столом, на котором стоят бутыли с самогоном, а так же тарелки с квашеной капустой и сухарями.


Заправляет пьянкой главный инженер.


Почему не на объекте?- интересуюсь я у закрепленных за мною рабочих. Они беззвучно водят пустыми глазами из стороны в сторону.


Чего спрашиваешь? - за них говорит главный инженер, - не видишь, люди заняты? Зарплату получили! Освободятся, приедут!


Собирайтесь, поедем! - настаиваю я, - по дороге отойдете! А не то напишу докладную о прогуле!


Рабочие ухмыляются мне в лицо и посматривают на руководителя. Тот для внушительности прочищает горло кашлем и произносит с чувством:


Знаешь что, шел бы ты отсюда!


Кровь так бьет мне в голову, что я резким движением переворачиваю стол. Бутыли с самогоном, провожаемые взглядами присутствующих, падают на пол и разбиваются. Образовавшаяся лужа терпко пахнет сивухой. Слышится дружное "ах!". Самый старый из монтеров, дед с вечно трясущейся головой, от огорчения пускает слезу.


Что ты сделал, лихоимец? Ты хоть понимаешь, что разбил? - нервно орет главный, а потом тоном, каким отдают распоряжение, произносит, - мужики, чего смотрите, наших бьют!


Рабочие тут же поднимаются. Сам главный, хорошо помня наши предыдущие столкновения, кулаками машет, но в драку не лезет. Предпочитает подзуживать народ издалека.


Я получаю несколько слабых ударов, и берусь за стул, чтобы дать сдачи, однако внезапно остываю. Мне становится жаль деда: лезет первым, хотя может помереть от легкого щелчка. Оставив поле боя, я убегаю по длинному коридору в другое крыло здания, где оседаю на корточки от приступа астмы.


В кассу мимо меня проходят почтальоны, получать пенсионные деньги. Я слышу:


Глянь, как налимонился! И как Юрий Петрович терпит такого алкаша? Ладно, свои пьют, нет, надо было еще и этого принять на работу! - говорит женщина с высоким голосом.


А он к начальнику не с пустыми руками заходил, теперь так положено! - отвечает ей другая, и так, чтобы мешала, ставит возле меня большую сумку с корреспонденцией.


Стиснув зубы, я поднимаюсь и выхожу из здания.


Остаток рабочего времени я провожу на объекте в отдаленном совхозе, честно трудясь вместе с двумя пожилыми монтажницами. Одна из них, расщедрившись по неизвестной причине, угощает меня стаканом парного молока и куском испечённого в русской печи хлеба.


Возвратившись в общежитие, я узнаю, что приехал Сашка. Сообщает об этом вахтерша, которая с аппетитом что-то жует. Мне очень хочется узнать, что именно, и я некоторое время с любопытством смотрю к ней в рот. Она демонстративно отворачивается. Поднимаясь к себе, я думаю, что в России необходимо срочно принять закон, запрещающий употребление пищи в общественных местах.


Саша открывает дверь, втаскивает меня в комнату, и, улыбаясь, как конферансье на сцене, широким жестом представляет:


- Знакомься! Ира! Валя!


Я смотрю на девушек и понимаю, что мне порой перед Леной стыдно так, словно она не Сашина жена, а моя. Может быть, стоит провести воспитательную беседу на повышенных тонах? Саше значение моего пристального взгляда известно хорошо. Он мгновенно соображает, куда сейчас может "подуть ветер", и путано говорит:


Ну, чего ты? Пока тебя не было, познакомился с девчатами! Они приехали на вечеринку в этом общежитии, а оказалось, что в комнате, куда их пригласили, никого нет. Автобусы уже не ходят. Расположились на подоконнике в коридоре, решили обождать до утра. Я обещал отвезти их обратно, в райцентр, если расплатятся за бензин продуктами. Я с утра голодный! Не в холодной же машине мне с девчонками вечерять! Пока ужинаем, я в окно поглядывать буду! Не исключено, мои ребята, начинающие кооператоры, еще подъедут! Гололед, транспорт еле двигается, мороз минус тридцать! Успокойся, через полчаса мы исчезнем!


В Сашкиной речи я лучше всего понимаю слова о еде. Когда я слышу о ней, нежно любимой, то у меня сразу развивается огромная терпимость к моральным устоям. Неожиданно для себя я улыбаюсь и говорю девушкам:


Приятно с вами познакомится! Вы очень милы!


Они переглядываются и дружно смеются. Мне неясно, почему: я не солгал. У них симпатичные личики и хорошенькие фигурки. Но они кажутся мне слишком молодыми для нас, и я спрашиваю их, намекая на разницу в возрасте:


Где учитесь?


В техникуме, - девушки отвечают хором, как на уроке, и от этого смущаются.


Им сразу хочется показать себя в обществе мужчин: Ира достает из кармана мятую сигарету, и, жеманно чиркнув спичкой, прикуривает. Явно кокетничая, подруги по очереди затягиваются. Нет, наверное, не мне печалится об их нравственном облике! Я спрашиваю:


А что, девоньки, ваши слова об ужине, не жестокая шутка? Это Саше министерство обороны регулярно пайки выдает! А мы, районные связисты, на подножном корму!


Да нет, что вы! - отвечает Ира,- еды много! нас пригласили, а на дверях даже записки нет, от чего заслон кайфу! Мы и провиант взяли, и у предков отпросились на ночь!


Я понимаю, что информация о свободной ночи подана специально, но всем видом показываю, что это меня не волнует. А девушки тем временем продолжают курить, при каждой затяжке подавляя приступ кашля. Я, не выдержав, говорю им прямо:


Красавицы, пока вы накуритесь, такие тактичные мужчины, как мы, умрут от голода!


Ира, она побойчей, толкает Валю локтем:


И правда! Ты Валь, чего? Давай, доставай!


А сама без рук? - огрызается Валя на подругу.


Ира вспыхивает глазами, но от дальнейших пререканий они воздерживаются, и начинают действовать согласованно. Извлекают из хозяйственной сумки домашний хлеб, сало, лук в головках и солидную стопку остывших блинов на тарелке. Валя спрашивает меня:


У вас посуда есть?


Я так увлекся созерцанием снеди, что забыл об обязанностях хозяина! Очнувшись, я развиваю бурную деятельность: достаю все имеющиеся у меня вилки, тарелки, стаканы. С чайником посылаю Сашку на кухню общежития.


Пока друга нет, болтаю с девушками о пустом:


А вы приехали оттуда, откуда и Саша? - спрашивает Ира.


Нет, это он приехал оттуда, откуда я.


А правда, что у вас мешок денег?- смеется Ира


Даже два. С медяками. - Говорю я, звякнув в кармане мелочью.


Ха-ха-ха!- весело, задорно смеются они, от чего я тоже улыбаюсь. Вернувшийся с кипятком Сашка, глянув на меня, удовлетворенно произносит:


Ага, вижу, вы тут без меня успели найти общий язык!


Нет, Сашунька, будем на тебя надеяться! Тебя не дождёшься! Мы вообще хотели закрыться, чтобы одним ртом меньше стало! - хохочет Ира.


Я бы вам закрылся! - улыбается Саша.


Девочки завершают хлопоты с сервировкой стола. Валя лезет в сумку и нерешительно смотрит на подругу. Ира, кивнув ей, произносит:


Давай, чего уж там!


Не побрезгуйте, сами гнали! Настояно на грибах! - говорит Валя и достает бутылку с синеватой жидкостью.


А мы не пьем! Да еще, чёрти что! - протестую я.


Гриша, это ты не пьешь! А я не откажусь! Такой самогон - местная легенда, я от многих слышал, но не пробовал! - возражает Саша, довольно потирая руки.


Глюки поймать не боишься? Ты же за рулем! - напоминаю я.


Пятьдесят грамм с хорошей закуской не повредят, их даже Гаи не унюхает!- уверяет друг.


Далее наш разговор не продолжается: я, не выдержав, набрасываюсь на хлеб с салом. Девушки, увидев, как я глотаю куски, смеются от души. А Саша не торопится кушать, он кошачьими движениями разливает самогон по стаканам, причем девушкам до краев. После чего напористо уговаривает их выпить. Я толкаю его в бок, но Сашка отмахивается. Подруги замечают наши жесты, понимают по-своему. Ира говорит возмущенно:


Сашунька, а ты Грише мало налил!


Он не зря говорил, что не будет. Ему и столько хватит, я знаю. - Уверяет Саша.


Как не будет? В России такие, не живут!- с грустинкой произносит Ира.


Занимательная мысль, - говорю я с набитым ртом, - попробую запомнить!


А Гришка будет тем самым исключением, что подтверждает правило, - говорит Саша, и, дождавшись, когда девушки сделают по глотку, наливает им по второму кругу.


Пьем, а тост? Скажите тост! Так нечестно!- надув губки, возмущается Ира.


Довольно выразительно глядя на ее грудь, Саша рассеяно говорит:


Ну, конечно. За встречу, знакомство. И за все хорошее!


Девушки удовлетворенно кивают и вторично пьют самогон, теперь больше, и как я в обед молоко, разве что закусывая. Я косо смотрю на Сашу. Спаивает девок, гад! Намерения имеет, не иначе!


Девушки просят сделать радиоточку громче и танцуют под Пугачеву, откровенно виляя бедрами. Меня тянет в сон, и я отдаюсь мимолетной дреме. Звук хлопнувшей двери оказывается полной неожиданностью. Я открываю глаза и вижу, что в нашей компании произошли существенные изменения: Саша и Ира покинули комнату в верхней одежде. Моему возмущению нет предела. Я бросаюсь вдогонку за сбежавшими, но Валя становится у меня на пути:


Не надо, она на него глаз положила!


После короткой борьбы мне удается открыть дверь, однако в коридоре, естественно, уже никого нет. Выругавшись, я открываю окно, и в морозной ночи имею возможность наблюдать, как шустрая парочка "на полных парах" бежит к канареечному "Жигулю". Даже если я сейчас прыгну со второго этажа, они все равно успеют уехать. Ну, оказался я в ситуации! Сашка, мерзавец, достанется тебе при встрече!


Валя подносит мне стакан, я в злобном состоянии духа машинально пью. В сердцах выбросив пустой стакан в окно, я кричу:


- Ты зачем это? Или тоже глаза положила?


Давно уже, - девушка обнимает меня, и, заглянув в глаза, спрашивает, - хочешь меня?


Нет, нет, - я отстраняюсь от нее - у меня... жена и двое детей!


Да?! - хлопая ресницами, излишне удивляется Валя, - разве это имеет значение?


Ну, знаешь, девочка, мне только тебя не хватало! Одевайся, домой отвезу! - говорю я, а сам не могу отвести взгляда от огромной полной луны. Она светит так, что пейзаж из снега и льда перед общежитием кажется мне фантастической картиной. От "грибного" алкоголя у меня начинает кружиться голова. Я беру с козырька перед окном снег, обтираю виски и ем горстями, не чувствуя холода. Валя прижимается ко мне, говорит что-то на ухо. Я обнимаю ее, целую в висок, называю Наташей, и перестаю понимать, где и с кем нахожусь..


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.


Три дня спустя я нахожусь в кабинете Юрия Петровича. Официально - для сдачи моего ежемесячного отчета. А неофициально - он пригласил, чтобы предложить мне кресло главного инженера. Начальник делает это молча. За то время, что здесь работаю, я научился в его молчании понимать больше, чем в иной болтовне. Сейчас он просто положил передо мною бланки, которые по должности должен подписывать явно не я, и акты приемки комиссией объекта, на котором я веду монтаж. В актах уже стоит число. Если мы не успеем к этому сроку, то Юрий Петрович может поплатиться должностью. Если успеем, то в бланках за главного инженера буду расписываться я. Что ж, интересное предложение! Я говорю, что все понял и выхожу из кабинета. За те двадцать минут, что находился у шефа, он произнес лишь "здравствуйте" и "до свидания". Определенно, Юрий Петрович становится для меня идеалом руководителя!


А вот Ольга, его рыжая секретарша, никогда не молчит. Трещит без умолку, причем одновременно с теми, кто находится в приемной, и с теми, кто звонит к ней по телефону. Рассказывая подружке о свидании с мужчиной, просит, чтобы я чуть-чуть обождал, она скажет, когда вспомнит, нечто важное. В конце концов, хлопнув себя по лбу, Ольга говорит, однако совсем не на ту тему, что я мог бы предположить:


Слушай, тут приходил такой неприятный тип с золотыми зубами! Сказал, что твой земляк. Спрашивал, где тебя можно найти. Я ему ничего не сказала! Кажется, ему кто-то посоветовал подняться выше, поинтересоваться у Андрея...


Спасибо! - я обрываю Ольгу и почти бегом направляюсь в жилой отсек. Андрей дома, в коридорчике на батарее сушатся его "боевые - походные" ботинки. Хотя мне не до смеха, я улыбаюсь, глядя, с каким вдохновением малыш Сашок, держа в руках тюбик клея "Момент" и пачку канцелярских кнопок, смотрит на обувь отца. Отогнав мальчика, я подхожу к двери супругов и стучусь:


Андрей, Марфа! Меня никто не искал?


Как же! Приходил твой хороший знакомый. Разыскивает тебя, чтобы отдать долг. Мы дали ему твой новый адрес. Так что жди, скоро придет! - открыв дверь, отвечает Андрей.


Марфа, прячась за мужем, в такт его словам кивает головой. В глазах у супругов светится неподдельная радость. Прекрасно ведь поняли, что за "знакомый" и что за "долг"! Я не хочу показывать им своего испуга и говорю с каменным лицом:


Спасибо, выручили! Если и в самом деле вернет, с меня презент!


Спускаясь по лестнице, я слышу, как между супругами набирает обороты очередной скандал. Они уже не так уверенны, что их мстительность нашла правильное применение.


Только в машине я расстаюсь с вымученной улыбкой. Только в машине мне становится по-настоящему страшно. Если от милицейского расследования удалось отвертеться, то эти не отвяжутся. У них свои методы. Что они от меня хотят? Я никого не убивал! В отместку челюсть сломать, как я "златозубому"? Бред какой-то! Вот бы поговорить с Настей! Возможно, она сможет прояснить ситуацию! Но Настя до сих пор в больнице Обнинска в тяжелом состоянии, к ней посетителей не пускают. А не стоит ли мне рассказать об этой истории Сашке? У него везде "знакомые", он может не только встречу с Настей устроить, но и посоветовать что-нибудь путное.


Сашку я нахожу в районной прокуратуре. Он пытается от лица работников своего предприятия составить жалобу на затягивание строительства обещанного заводчанам жилья.


Денег у них нет достроить! Да я машину продам, а деньги найду! Создадим кооператив, вмиг дом закончим! Пусть только вручат ордера, кому какая квартира положена!


Слушая речь Саши, в которую нельзя вставить и полсловечка, я решаю не делиться с ним своей бедой. История у меня пренеприятная, достаточно того, что я в нее ввязался. Друг о ней узнает, в стороне точно не останется. А ему бы сейчас свои узлы развязать!


Я помогаю Сашке заполнить официальное обращение, и мы заходим в помещение, где несколько работниц прокуратуры в синей форме работают с бумагами и посетителями. Саша подходит к одному из столов. Я становлюсь рядом с ним, и неожиданно чувствую знакомый аромат духов. Сквозь покрытое изморозью окно льется тусклый зимний свет, вокруг казенная обстановка, а у меня кровь бурлит, когда я смотрю на девушку в погонах, что сидит перед нами. Конечно, это не Наташа, и даже не похожа, лишь духи те же, но где, где ты сейчас, единственная любовь моя? И не увижу тебя больше никогда, и сердце ноет, и душа болит!


Саша, схватив меня за руку, вытаскивает на свежий воздух.


Гришка, ты как полоумный, чего опять с тобой не так? - с недоумением спрашивает он, слушая, как я читаю стихи на фарси, полные печали.


Эх, Саша! Домой хочу, на родину. Море хочу увидеть. И наш город, - говорю я, и, оставив друга, понуро бреду к своему "Москвичу".


Вечером, когда я забываюсь сном на кровати, внезапно слышится нахальный стук в дверь. Я испуганно вскрикиваю:


Кто? Кто там?


Я!


Женский голос кажется мне знаком. Я с недоумением спрашиваю:


Да кто это - я?


Открой, узнаешь!


Наверное, опять работница общежития, завхоз или уборщица. Тут любят по вечерам приставать со всякой ерундой. Я недовольно говорю:


Завтра, завтра приходите. Я уже сплю!


Однако гостья начинает менять ключи в замке, явно подбирая их. Потеряв сон, я быстро вскакиваю с кровати и занимаю позицию возле двери, вооружившись ножом. Замок сдается, и в комнату входит... Валентина! Я понимаю, что это она, лишь после того, как бью по ее макушке массивной ручкой ножа. Девушка падает на пол с тихим стоном. Выругавшись, я захлопываю дверь и осматриваю ее. Ничего страшного, я успел уменьшить силу удара, у нее обморок от испуга. Вот дура, кто ее звал? Сидела бы дома!


Из сумки, что Валя обронила, выглядывает хлеб. Я смотрю, что есть еще. Сало, вареная картошка, самогон в пол-литровой банке. В газетном кулечке - забористый самосад. В России с таким набором рождаются, женятся и умирают. Я раскладываю продукты на столе и с удовольствием ем. Потом мне становится не по себе. По-скотски я себя веду: ударил девушку, затем безразлично перешагнул через нее, набросился на еду, которую она приготовила для меня же! Ну не животное ли я после этого?


Валя приходит в себя и поднимается. Что она? Возмущена? Плачет? О нет, как бы ни так! Она улыбается мне! Говорит:


Извини, я не хотела ничего такого!


О, гордость! О, честь! Зачем? Для кого? Все впитано с молоком: в этой стране прав тот, кто сильнее.


Нервно вздохнув, я сворачиваю гигантскую самокрутку. Затем наливаю пару глотков самогонки, и, выпив их, швыряю в стену пустой стакан. Он эффектно разбивается. Знакомая картина: пьяный мужик в трусах, чадящий "козьей ножкой", действует на Валентину успокаивающе. Она думает, что самое страшное позади, и заискивающе спрашивает:


Ты чего по голове бил, а?


Чего пришла? Чего хочешь? - с гневом кричу я.


Еще! - произносит она низким приятным голосом.


С ума сойти! Люди толстенные книги пишут по этому поводу, от энциклопедий до романов, а у нее все умещается в единственном слове! Я говорю ей безразлично:


Через чур много хочешь. Нету.


Может, поищем? - робко просит Валя.


И не мечтай. Хватит и того раза.


Я бы сказала, разочков! - говорит она, несмело вильнув бедрами.


Я вяло пожимаю плечами: самогон у нее сегодня очень крепкий, а спорить неохота, и к тому же опять хочется спать. Валя же, наоборот, чувствует прилив энергии. Она живо скидывает шубу и сапоги, подходит к зеркалу, ощупывает шишку на макушке. Я с издевкой замечаю ей, если она будет ходить ко мне, будет еще хуже. Валентина, не обращая на мои слова внимания, садится на стул рядом и спрашивает:


А мне не налил?


Сама наливай. Стаканы на подоконнике. - Безразлично говорю я.


Гриша, ты не джентльмен!- восклицает она.


В России джентльмены не водятся. Здесь для них климат убийственный! - мрачно шучу я.


Не понимаю я, о чем ты говоришь! - произносит Валя. Она пьет самогон, чихает от его запаха, и, как я, бросает стакан в стену. Стакан не разбивается. Глядя на него, я истерично смеюсь, потом резко замолкаю и лезу обратно под одеяло. Валя тут же снимает свитер и пытается лечь со мной. Чтобы не оставить ей никаких надежд, я грубо отталкиваю ее со словами:


Отстань, дуреха!


Валины глаза наполняются слезами. Стоя на коленях возле моей кровати, со съехавшим на бок бюстгальтером, она, пытаясь быть твердой, говорит:


Милок, а что изнасиловал, не хочешь послушать? В милицию пойду, заявление напишу!


А, делай, что хочешь! - апатично говорю я.


И сделаю! В милиции скажу, беременна! Родителям уже сказала! Нас поженят!


Я широко зеваю, закрываю глаза и думаю: а собственно, почему бы и нет?


Что ж, считай, уговорила сочетаться законным браком. Надеюсь, у тебя все? - спрашиваю я.


Валентина немного молчит, наша встреча рисовалась по-другому, а затем говорит плаксиво:


Гриша, я не могу без тебя! С тех пор, как мы... я... летаю на крыльях...


Далее я уже не слушаю, засыпаю. Спиртное, как всегда, подействовало на меня, как хорошее снотворное. Напрасно я пил: где гарантия, что гостей больше не будет?.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.


Я резко просыпаюсь, усаживаюсь на кровати и осматриваюсь. Мне кажется, что я и не спал вовсе, а общежитие уже полно звуками: бурчат новостями радиоточки, звенят убираемые после вечерних попоек бутылки. Старожилы утверждают, что раньше по утрам в общежитии обязательно присутствовал запах приготовляемой пищи. Но сейчас пахнет чем угодно, но только не едой. Вот такая у нас, в России, проблема!


Валя крепко спит на столе, свернувшись калачиком и подложив руки под щеку, как ребенок. Я хочу разбудить ее, но в дверь так барабанят, что мне приходится открыть. Мужик неопределенного возраста, держась за стену, просит:


- Сосед, умираю, налей! Есть чего у тебя?


- Пошел вон, ублюдок! - кричу я.


Мужик кивает головой и вдоль стеночки двигается к следующей двери. Я удивляюсь: похоже, мне удалось найти верный тон для общения с соседом. Он часто просит у меня чего-нибудь, а едва я даю, скандалит, что мало. Теперь же исчез, как тень. Хотя, не исключено, что это другой. Все живущие в общежитии мужики постоянно пребывают в том состоянии, когда и лицо, и одежда, и рост, у них одинаковые.


Я ухожу умываться. Возвратившись, вижу, что Валя проснулась, прибралась в комнате, и за неимением чая заварила в стаканах сушеную яблочную стружку. Мне бы улыбнуться ей, но вместо этого я с ехидцей спрашиваю:


Как? Ты еще здесь?


Она что-то отвечает мне, но я, не слушая ее, включаю электробритву и становлюсь к тому, что у меня называется зеркалом. В нем видно, как девушка приветливым жестом приглашает меня сесть и позавтракать. Я выключаю электробритву. Спрашиваю, что она хочет, и тут же включаю опять. Валя повторяет. Я кричу ей, что не разобрал. Девушка понимает, что я измываюсь над ней нарочно. Заплакав, она срывает с вешалки верхнюю одежду и убегает. Я выдергиваю шнур из розетки и швыряю электробритву на полочку. Мне очень грустно. Может быть, действительно на ней жениться? Хоть кормить будет, уже хорошо!


Дверь, которую Валя оставила не до конца закрытой, отворяется. Некая страдающая личность, со свистом дыша, говорит:


- Похмели, товарищ!


В гневе я хватаю нож и бросаю, но только не в мужика, а в деревянный наличник над его макушкой. Лезвие уходит в дерево почти полностью.


- Так бы сразу и сказал! - говорит алкоголик, ничуть не удивившись моей реакции. От полученного адреналина он приходит в себя без опохмелки. Замычав военный марш, мужик, браво печатая шаг, направляется дальше по коридору. Я слушаю топот его кирзовых сапог, и на душе становится совсем худо.


Через полчаса я движусь пешком к автобусной остановке: "Москвич" в минус тридцать пять не завелся. Обувь у меня не по сезону, ноги мерзнут уже через несколько шагов, и я иду этакой "танцующей" походкой. Слабым утешением является то, что здесь я не один такой. В ожидании автобуса пляшут все, от мала до велика. Конечно, это мы не по своей воле: ботинок и валенок в магазинах нет. Вероятно, так правительство заботится о кружках народного танца. В них, по слухам, солистов не хватает.


В воздухе кружатся снежинки, дует ледяной ветер. В тот момент, когда мне чудится, что я превратился в сугроб и слышу, как " ангелы поют на небеси", заиндевевшая толпа бросается штурмовать появившийся автобус. Он стоит недолго, почти сразу трогается с места. Я успеваю в нешуточной борьбе отвоевать себе местечко в проходе. Дверь за моей спиной закрывается не до конца, и на ходу я мерзну от макушки до пяток. Интересно, а Головань лечит обморожения?


Меня спрашивают, заплатил ли я за проезд. Я осматриваюсь, кому предать мелочь, и неожиданно вижу в салоне автобуса работницу прокуратуры, духи которой так взволновали меня вчера. Она смотрит в мою сторону. Я замечаю, что у девушки зеленые глаза. Мне кажется, что они меняют оттенок в зависимости от того, как падет свет. Я родился у моря, соленного, как моя ностальгия по родине, и красивого, как ее взгляд!


Когда я покидаю автобус на нужном мне перекрестке, как ни удивительно, я уже не чувствую холода. Радуясь круглому оранжевому солнцу, показавшемуся из-за хмурых туч, я энергично голосую приближающемуся грузовику. Он со скрипом останавливается. Я по приставной лестнице залезаю в будку, где жарко, как в бане, а в железной печке весело трещат березовые полешки. Сизолицые монтеры по очереди здороваются со мной за руку, сообщают план работ, и трудовой день сразу наваливается на меня своими заботами.


Цифровое оборудование заменяет аналоговое, наступает новая эпоха. Я любуюсь делом рук своих, когда ко мне подходит монтажница, бабка с очками на одной дужке. Это она регулярно угощает меня парным молоком. Теперь впервые просит об одолжении: связаться с абонентом в Европе. Я сначала не совсем понимаю, о чем речь.


Так ведь станция уже несколько дней в рабочем состоянии, можно пользоваться! - наконец объясняет она, - только ты сделай так, чтобы наш номер не определился! У меня денег нет платить!


Обеденное время скоро, молока хочется, и я иду ей навстречу. Беседует она минут пять. Закончив, задает вопрос:


А вы разве не хотите позвонить?


Куда? - безразлично спрашиваю я.


Вы же не местный! Неужели не к кому? Пользуйтесь, пока есть возможность!- монтажница пожимает плечами и уходит.


Как загипнотизированный, я смотрю на оставленный ею пульт. Конечно, я и без нее знал о наших возможностях, но до этой минуты даже не хотел думать о них. Позвонить на родину? Будто вдохнуть ее запах, почувствовать ее материнское дыхание, и заплакать от того, что стал ее гонимым сыном? Сердце мое, ты ведь там! Душа моя, она не со мной - на родине! Дух мой потерянный, он - в моем городе!


Чей номер мне набрать? Там не осталось никого, с кем бы я хотел поговорить! Эльдара? Или Наташи? Неужели к Наташе? А что я скажу ей? Что уехал, не намекнув даже, где искать? Но кто она мне? Жена мужа, которому от меня рожает детей? Может быть, тогда мне лучше ему позвонить? Скажи жене, что с ее любовником все в порядке, пусть не переживает! А лучше дай трубку, я сам скажу! Бред! Наверное, позвоню к Эльдару. Тоска такая, что хочется хоть его голос услышать.


У меня ведь свадьба! Я три дня отпуска взял. Если с ерундой, не обижайтесь!- недовольно шумит трубка на фарси.


От нахлынувших чувств я задыхаюсь и слегка подкашливаю. При отличной слышимости Эльдар, мой брат, сразу понимает, что это я.


Гриша!? Ты?! Не клади трубку, слышишь, не клади! Ты откуда звонишь? У меня номер не высветился! А, наверное, это твои профессиональные штучки. Ты где, в городе? Я женюсь, слышишь, женюсь завтра, приходи! Хотя нет, вряд ли ты в городе. Мне бы сказали.


Поздравляю, Эльдар!


Гришка, родной, это ты... как мне тебя не хватает! Как не хватает, если бы ты знал! В прошлые выходные ездил на нашу косу в бухте, на вечерний клев. Помнишь, как там?


Да.


Вобла в этом году мелкая, да и на червя не берет. Но вода чистая, море ласковое, я купался на закате. Красиво было, и на душе спокойно, как в детстве. Тебя вспоминал, банку выкопал с клятвой. Наши подписи сохранились, будто вчера поставили! Надеялись тогда, что вырастем, и...(Эльдар вздыхает) но теперь тебя здесь нет, а у нас отдельное государство. Все свои, будь они неладны! По нашей улице бараны стадом ходят, не могу на работу проехать. Как в ауле! Пустые дома заселили выходцами из гор, живем по Закону. Вечером все закрывается, не выйдешь погулять, да и некуда. Мрачно! Я твой дом никому не отдал, так и стоит. Старик Садых ухаживает, развел такие великолепные розы во дворе! А зачем? Цветы продавать все равно некому. Возвращайся, Гриша, я тебе паспорт на республиканский поменяю! Фамилию, имя, отчество, на наш манер перепишем, как Наташке. Рожа у тебя - не отличишь, языку ты еще и меня научишь. Сделаем тебя ... начальником всей связи города. Она у нас очень плохо работает. Все специалисты уехали, техническая документация на русском, а чабаны даже на родном читать не умеют! Могут только орать на митингах "долой инородцев", в то время как промышленность стоит! Возвращайся!


Я - Россланов Григорий Алексеевич, русским родился, русским и умру!


Жалко, что ты такой принципиальный! А Наташка ничего, согласилась. Ее мужа послали усмирять провинцию, откуда он родом, они там, если помнишь, всегда требовали автономию. Решили воспользоваться моментом! Он им про единую нацию, а они его после митинга избили так, что сделали инвалидом. Так Наташка туда с военным отрядом, лично народу погубила ... официально отомстила за мужа, но мы знаем, что она озверела от того, что ты исчез. Теперь герой гражданской войны, мы ее орденом наградили. Никто сейчас и не вспомнит, что нашу национальную гордость когда-то звали Наташей. Самостоятельная политическая фигура! Полетит в составе нашей делегации на переговоры в Москву. Красивая, молодая, а носит прозвище: "злая ведьма". Мне по секрету сказала, что подобреет, если тебя найдет. Иногда меня спрашивает, нет ли от тебя чего. Не хочешь передать ей весточку? Впрочем, мне надо идти готовится к свадьбе, позвони в другой раз, а?


А невеста кто? Дочь нужного человека? Свадьба в интуристе?


Язва ты, Гриша. Справлять будем у меня. Моя невеста - Карина. Часто вспоминает, как ты их спасал. Но они так и не уехали из города.


Ты женишься на инородке? Эльдар, что с тобой? И тебе разрешили?


Я замминистра госбезопасности, мне разрешение не нужно. К тому же, в отличие от тебя, Карина на смену личности согласилась. Теперь Камиля, не подкопаешься!


Удивил, удивил! А Костя где?


Он теперь Керим. Правая рука Наташки, или, вернее, Наргиз. Ты же знаешь, как она не любит наших. Ей так спокойнее: они его не купят. Да и надеется, что ты с ним свяжешься. Ну, извини, мне вот, точно идти надо. Позвонишь еще?


Нет! - говорю я, и, вытерев нечаянную слезу, даю отбой..


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.


Не передать словами, в каком душевном смятении я нахожусь, когда на объекте появляется Андрей с рабочими. Они привезли электрогенератор. С тех пор, как прошел слух о моем возможном назначении, Андрей стал искать дружбы. Теперь подходит ко мне, желая поболтать. Я, почти не слушая его, отвечаю односложно. Вдруг он говорит:


Наверное, тебе надо знать. Коля повесился!


Какой Коля? - растерянно спрашиваю я, хотя и сам понимаю, какой.


Дружок твой больничный. Похороны сегодня. Марфа в очереди за хлебом стояла...


Мои переживания после разговора с Эльдаром сразу отодвигаются на второй план. Я набрасываю куртку и бегу к нашему грузовику. Обещаю водителю бутылку, если срочно отвезет меня в райцентр. Водитель соглашается, и мы, покинув совхоз, несемся "во весь опор". Я неотрывно наблюдаю за стрелкой спидометра, застывшей на цифре "сорок". Слушая мои настойчивые просьбы увеличить скорость, молодой парень лишь застенчиво улыбается. Его старенький "Газ - 52" давно должны были сдать в металлолом.


В результате проститься с Колей я не успеваю. Улочка, ведущая к его избе, уже усыпана знаками скорби - елочными веточками. В знакомом дворе собрались соседи, в комнатах видны накрытые поминальные столы. Всем распоряжается решительный мужчина с загорелым лицом. У меня такое же было, когда я только приехал. Откуда он взялся?


Варвару я нахожу в боковой пристройке с незнакомой женщиной в цветастом платке. Обе женщины плачут. Я становлюсь перед ними, и, опустив голову, говорю:


Прости меня, Варя!


А.... Григорий! О чем вы? - с недоумением спрашивает она.


Винюсь за вмешательство в вашу жизнь. Не надо было его кодировать. От этого только с ума сходят, а не пить бросают. Виноват, прости!


Что это вы такое придумали?- Варвара от удивления перестает плакать,- причем здесь вы? Не знаете ничего! У него вся родня по мужской линии - самоубийцы. Знала ведь, за кого шла. Но любила, ох, любила покойника! Недолго бабье счастье, короток его век. Проклятая у нас местность, окаянная судьба. Сколько их, в нашем селе, пьяниц, повесилось или утопилось, не сосчитать. И что ж, во всех случаях тоже друзья и жены виноваты?


Не найдясь, что сказать Варваре, я вынимаю из кармана заплату, и, роняя мелочь на пол, сую ей в руки:


Как же ты теперь с малым? Возьми, не побрезгуй!


Спасибо. Неловко мне, но возьму, не хочу тебя обижать. А впредь не беспокойся. Без него, прости Господи, лучше будет. Он и детское пропивал. Вот, приехал родственник из средней Азии. Хочет остаться с семьей. Мужик справный, не пьет, места у нас много, пусть живут, веселее будет. Девки у них, все мой оборванец, мальчишничать не будет. Так что не беспокойся за меня, не пропаду! Идем, сядем миром, помянем покойника!


Женщины поднимаются со скамьи и идут. Я за ними. Глядя на приезжих девочек во дворе, я замечаю, что они, от непривычного им мороза, жмутся друг к другу. Я думаю, что, возможно, это великое возвращение русских в Россию, людей, впитавших культуру и других народов, изменит Русь не только физически, но и нравственно, идеалистически, даст новый, более мощный толчок к ее развитию?


После поминок я еду домой на автобусе. Мне везет: достается сидячее место. Я смотрю в окно, на разыгравшуюся снежную пургу, и, погрузившись в свои мысли, вспоминаю подробности разговора с Эльдаром. Сидящая рядом девушка беспрерывно воюет с огромным количеством коробок и пакетов, которые расползаются из ее рук. Девушку ситуация раздражает, и она в резкой форме спрашивает у меня:


Да перестанете вы ерзать, или нет?


Я мысленно возмущаюсь - это она мне? Кто из нас на самом деле ерзает? Не ее ли багаж является причиной того, что нам неудобно сидеть? Я собираюсь выразить свое возмущение, поворачиваюсь к ней, и... девушка, глядя на меня, недовольно произносит:


А - а, это снова вы? Почему вы всегда так странно смотрите?


Вы мне нравитесь. Я приезжий, и до сих пор таких красивых девушек здесь не встречал. Вы для меня - прекрасный цветок в стране снега и мороза. - Отвечаю я.


Девушка краснеет и недовольно поджимает губы: пассажиры с любопытством наблюдают за нами. Мне становится неловко, я отворачиваюсь и опять смотрю в окно.


Когда в автобусе интерес к нам пропадает, я тихо предлагаю ей:


- Давайте часть вашей поклажи, нам обоим будет удобнее.


После некоторого сомнения девушка откликается на мою просьбу. Сидеть становится действительно лучше. Остаток пути я молчу: боюсь, что в разговоре выберу неверный тон, и дальнейшие отношения будут невозможны. Когда на конечной остановке я с отчаянием думаю, что мы сейчас расстанемся, она вдруг спрашивает у меня:


- Вы торопитесь?


- О нет, нет, что вы! - к сожалению, излишне горячо восклицаю я. Ничего не могу с собой поделать, волнуюсь!


Поможете сумки до дому донести? Мне ещё надо в магазин зайти, кое-что купить. А тащить, уже рук нет! - она просит таким голосом, будто только что, ради меня, изменила свои правила.


Разумеется! - отвечаю я осторожно, боясь спугнуть удачу. Она просит меня о том, о чем я мечтать не смею! Я иду за ней, как, вероятно, в средние века ходили рыцари за прекрасными дамами, и, похоже, со стороны выгляжу полным болваном.


В магазине мы стоим в очереди к таинственному окошечку, через которое люди получают некие свертки, завернутые в плотную бумагу и хорошо перевязанные бечевкой. Между нашей очередью и той, что ждет хлеба, идет постоянная перебранка, иногда доходящая чуть ли не до драки. Я сообщаю девушке несколько идей, появившихся у меня в связи с экономической ситуацией в стране, и у нас на эту тему завязывается оживленный разговор. Затем я рассказываю подходящую смешную историю и пару анекдотов.


В результате, когда мы покидаем магазин, и направляемся к многоэтажке, где она живет, между нами имеют место вполне теплые, почти дружеские отношения. Воспользовавшись этим, я сообщаю подробности о себе: холостяк, тружусь в связи, ну, и так далее. В ответ я узнаю, что она все про меня знает, работа у нее такая. Представляется Евгенией, одиноко живущей в доставшейся по наследству квартире.


На лестничной площадке перед лифтом я думаю, что, пожалуй, достаточно, не стоит тащиться до ее двери. Это будет навязчиво, может испортить все, чего я успел добиться. Девушка вызывает лифт, я возвращаю ей сумки, но не ухожу, стою, глядя на нее. Вот так, без надежды на продолжение знакомства, трудно расстаться. Створки лифта открываются, сердце мое наполняется печалью, и тут Евгения неожиданно спрашивает меня:


- Что вы делаете вечером?


- Еще точно не знаю. Наверное, буду лежать на кровати и думать, как мне с вами встретится.


- Ха-ха, шутка понравились! У меня к вам такое предложение: в моей квартире сегодня небольшая вечеринка, и я ... приглашаю вас к себе. У нас мальчиков не хватает! - неуверенно улыбнувшись, Евгения заходит в лифт, и створки скрывают ее лицо.


- Ах! ах! - довольный, я подпрыгиваю на месте и смеюсь.


Однако по возвращении в общежитие настроение у меня портится: дверь в мою комнату не заперта, открывается от легкого толчка. Я осторожно заглядываю, кто у меня. Ну конечно, Валя! Сидит за столом, неумело курит. Очень интересно, где она взяла сигареты с фильтром?


Я вхожу и с недовольным видом говорю:


- Возмутительно! Подобрала ключ, ходишь ко мне, как к себе домой! Издеваешься над совершенно чужим тебе мужчиной...


- А мужчина не голоден? - прервав меня, задает вопрос Валя и легким движением поднимает со стола чистое полотенце. Слезы умиления появляются на глазах: я вижу гречневую кашу с яичницей, и набрасываюсь на еду, не снимая куртки. Валентина напрасно сидит молча. Если попросит, женюсь немедленно!


Грушевый чай с настоящими конфетами мы пьем медленно, так, что это уже похоже не на чаепитие, а на особый ритуал. После третьего стакана, устав от тишины, я спрашиваю:


- Валя, а куда ты все время исчезаешь и откуда появляешься? Ты ведь ты не в поселке живешь, а в райцентре?


От такого простого вопроса Валентина неожиданно напрягается так, что мне становится неудобно, что я его задал. Она отвечает, избегая смотреть на меня:


- В Дальнем, мой старший брат живет. Жена у него сейчас в больнице. Я переехала пока к нему, помогаю с малой, и вообще...


- А с женой что? - не желая прекращать беседу, спрашиваю я.


- Вздумала рожать, да кругом все стало тоскливо, она передумала. Сделала поздний аборт, получила осложнения. Ничего, поправится.


- Пожелаем ей это! Погоди, так ты что, продукты от больной оторвала? - возмущаюсь я.


- Нет, нет! - Валентина отрицательно машет рукой и задает вопрос, - тебе талоны положены?


- Да. Но я никак не выясню, где их получить. К тому же, чтобы отоварится, очередь занимают с шести утра, и стоят в ней по несколько часов. Я в это время на работе, а кроме меня, в магазин сходить некому. - Я с сожалением развожу руками.


- Нашла я, где твои продуктовые талоны! У заведующей общежитием! Она так наваривается! Если люди не берут, продает. Они ужас, как ценятся! Ничего, я ей показала "правду-матку"! - с бахвальством говорит Валя.


- Ты молодец! Что заведующая сказала в оправдание?


- А то, что ты не подходишь в назначенные ею часы, а она за тобой бегать не будет. Ей некогда!


- Да чем же она таким занимается? - от скуки зевнув, спрашиваю я.


- Эта крыса... махинации.., - начинает рассказывать Валя.


Но до меня доходят лишь отдельные слова: я придремываю. Перед внутренним взором мелькают люди, события, и мои мысли меняют направление, подобно маятнику, от плохого, к хорошему.


Валентина звякает грязной посудой. Вздрогнув, я открываю глаза. Чувство признательности за то, что она накормила меня, уже прошло. Как же мне от нее избавиться?


- Валя, я не знаю, ну, почему тебе, непонятно?


Валентина опускает лицо вниз и перебирает пальчиками симпатичные бусы из янтаря, которые одела, видимо, для того, чтобы понравится мне. Чувствуя в душе нарастающую неловкость, я продолжаю говорить:


- Валя, и брат твой! Что он подумает?


- Он все знает! - отвечает Валентина запальчиво, покраснев.


- Возможно, ты ему что-то сказала, - соглашаюсь я, - Но у нас нет ничего общего! Ты сама, как представляешь наше "счастливое" будущее? К тому же мне грозят крупные неприятности с земляками, которые сводят счеты...


- Я знаю! - перебивает меня Валентина.


- ...?! - я смотрю на нее в немом изумлении.


Теперь Валя смущается гораздо сильнее, чем при рассказе о своих исчезновениях. Однако все - таки отвечает, бледнея и заикаясь:


- И-извини, я не сказала. З-заведующая, как отдала талоны, стала говорить по телефону. А повесила трубку, начала со мной ругаться: звонят всякие черные, будь они неладны, о твоем Россланове вопросы задают! И-извини, я не хотела тебя огорчать!


- Это все? Или есть еще, что ты не хочешь рассказывать? - зло спрашиваю я.


Валя, глядя на мое изменившееся лицо, испуганно отвечает:


- Ничего, только это!


Однако мне внезапно кажется, что не так она проста, эта Валя! Что-то в эту минуту есть в ней двойственное, ускользающее от моего понимания. Впрочем, думаю я, мне ни к чему сейчас думать о ней. Мои земляки люди жестокие, и надо сделать так, чтобы Валентина держалась от меня подальше.


- Ступай к брату! - отрывисто говорю я ей.


- Не пойду! - говорит она, сжавшись.


- Вы, женщины, обожаете трагическую любовь! Пойми, что ты связываешь меня! Тебя что, поколотить, чтобы ты убралась?


- Я не уйду! Ты без меня не справишься! Я тебе пригожусь! Я люблю тебя и готова на все! - решительно заявляет она.


Фантазерка сопливая! Я, не слушая отчаянных возражений, выталкиваю Валентину в коридор, вслед за ней выбрасываю ее потертую шубу и закрываю дверь. Валя падает на пол и всхлипывает возле порога:


- Гриша, хороший мой, родненький! Ну почему ты со мной так?


- Убирайся немедленно, пока я тебя не поколотил! Срам какой! - жестко кричу я.


Валентина, продолжая всхлипывать, говорит, что забрала все мои вещи стирать, обратно принесет их ближе к ночи. Поэтому, хочу я этого, или нет, а пустить ее все-таки придется. Я открываю шкаф и убеждаюсь, что она говорит правду. У меня теперь нет ни чистой рубашки, ни носков. Вот уж, решила Валентина выйти замуж, так решила! Если ли способ в такой ситуации остаться холостяком?.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.


Наконец, Валентина уходит. Я ложусь на кровать и смотрю, сколько времени. Оказывается, вечер еще весь впереди. Я успею и о своей жизни подумать, и к Евгении сходить.


Итак, Эльдар! Надо же, они его зам министром сделали! Тогда наш институтский диск жокей, тот, точно министр! Эх, хорошо оказаться в городе, пройтись по бульвару! Много отдал бы! А что, поехать, руководить там телефонной связью? Подумаешь, паспорт поменять! Эльдар, наверное, это сделает. Хотя, сперва заставят сказать, что я не русский, потом в другую веру начнут склонять. Им на крючок только попадись! Нет, правильно я отказался, отец не одобрил бы!


А Карина! Ох, Карина! Эльдар тогда, на вокзале, как на нее смотрел! Я еще подумал, чего он? А оказывается, понравилась! Впрочем, она для него - это наша интернациональная юность, по которой мы все тоскуем, и которая, увы, уже не вернется. Но с мечтами не хочется расставаться. Эльдар, женившись на Карине, намеревается создать в нынешнем городе чабанов персональный оазис из прошлого. Дадут ли ему?


Наташа - когда я вспоминаю город, чаще всего думаю о ней. Но кто она для меня, и я для нее? Так же, как Карина для Эльдара - греза наяву и во сне? То, что является лучшим, что есть у нас памяти, и что наверняка можно разрушить настоящим? Вот узнай я, что она стоит у меня под окном, не раздумывая, выпрыгнул к ней! А Эльдар сказал, что Наташа будет в Москве, в восьмидесяти километрах от меня, и я не могу понять, буду ли я преодолевать это расстояние. Эти километры надо помножить на время, что разделило нас, на события, что произошли, на душевные волнения, что мы испытали, и тогда будет понятно, насколько мы теперь далеки!


Чтобы я сказал при нашей встрече?


Здравствуй, Наташа, это я, твой любимый! Не хочешь ли ты развестись с мужем - инвалидом и выйти замуж на меня?


Здравствуй, Наташа, это я, твой любимый! Можно, я, как Костя, буду работать у тебя, и мы будем тайно встречаться?


Здравствуй, Наташа, это я, твой любимый! Давай у мафии, который ты заправляешь, украдем деньги и убежим на другой континент, где будем жить долго и счастливо? Деточки, рад знакомству, сообщаю вам, я ваш настоящий отец!


Нет, ни один из этих вариантов не подходит. Моя бедная головушка болит от напряжения! Похоже, напрасно я звонил к Эльдару, эх, напрасно! Разговор с ним растревожил меня необычайно!


Лучше подумаю, что у меня с земляками. Отдельная тема, и весьма пугающая. Никак не соображу, что им от меня нужно. Они уже отомстили Насте! Я случайный участник, к тому же я не Настя, меня так просто не возьмешь! Зачем им рисковать? Потом, они должны на жизнь зарабатывать, но рынка с восточными рядами в районе нет, да и не сезон зимой! Но, судя по происходящему, они беспрерывно торчат где-то поблизости. В чем причина? Что их держит, почему не уезжают домой до весны? А ведь дождусь, они придут, сами скажут! Спасибо судьбе за такую засаду, мне только этого не хватало! Еще раз звякнуть к Эльдару, пожаловаться, что два чабана хотят меня обидеть? Брат, пришли Костика, пусть их пуганет для острастки! Самому смешно! Пожалуй, Эльдар не поверит, что это я, положит трубку, разговаривать не будет. Короче, тупик, не знаю, что делать.


Теперь про Евгению. Что я в ней нашел? Двойника Наташи? Вот тогда, в прокуратуре, увидел ее, и воспламенился, как это уже было когда-то, при схожих обстоятельствах, с любимой. А сегодня в автобусе? Ой, да вы, девушка, красивы, я от вас с ума схожу! Валентина тоже ничего из себя, между прочим! И не виновата, что у меня не срабатывает в отношении нее ассоциативная цепочка воспоминаний!


Похоже, запутался я в своих мыслях и чувствах так же, как и в своей жизни. Правильно Сашка говорил: в районе от скуки только водку кушать, и по бабам бегать! Кстати, то, что с другом, из-за его пристрастия к девицам, я поругался, это пока к лучшему. Саше встречаться с земляками ни к чему, а он любит приходить без спросу. Еще попадет ему, вместо меня!


А между тем часы тикают. Надо определяться, пойду ли я к Жене на вечеринку? Или нет? Она работает в прокуратуре! Стоит рассказать ей в домашней обстановке, что со мной произошло у колхозной гостиницы, и к чему это теперь привело? Спросить совета? Расчувствуется, и сведет с кем-нибудь, кто хоть и в погонах, но чисто по-человечески захочет помочь, без протоколов.


Да, пожалуй, пойду, а там, по обстоятельствам!


Я резко поднимаюсь и думаю, что, к сожалению, Валентина забрала всю мою одежду. Придется идти в том, в чем пришел с работы. Жалко, не будет лоска. Валентина, какая ж ты после этого хозяйка? Не могла подготовить меня к свиданию с другой женщиной! Бестолковая! Впрочем, есть вещь, с которой, похоже, мне лучше теперь ходить: это мой нож. Я выдергиваю его из косяка и вставляю в чехол на застежке. Хорошо, что Валентина не смогла вытащить, а то, тоже унесла. Почистить или заточить, она бы придумала!


Музыка из квартиры Евгении разносится по всей многоэтажке. Не нужно знать адреса, чтобы найти, где она живет. Я громко стучу, но, очевидно, меня никто не слышит. Я дергаю за ручку, дверь открывается, и моему взгляду предстает большая темная прихожая с вешалкой, плотно завешенной верхней одеждой. Кажись, гостей собралось много! Справа от вешалки, на стене, висит телефон для глухих: его звонок дублируется загорающейся лампочкой. Я вижу, что кто-то звонит, и, не дождавшись чьего-либо внимания к аппарату, прохожу и снимаю трубку.


- Алло! - слышится "официальный" голос, - а прокурор у вас?


- Хозяева! - кричу я вглубь квартиры, стараясь быть громче музыки, - тут прокурора спрашивают!


Сразу становится тише, и в прихожую входят двое: Евгения и волевой мужчина чуть старше меня. Кивнув мне, мужчина берет трубку. Представившись позвонившему, прокурор внимательно слушает, что ему говорят.


А Евгения помогает мне повесить куртку и увлекает в комнату, где накрыт стол. При свете свечей я с огромным вниманием рассматриваю праздничную сервировку. Чего тут только нет! И настоящая водка, и торт на маргарине, и даже селедка в селедочнице! Уж про жареную картошку и сало я молчу, этого в избытке, будто на свадьбе.


Я, ведя себя по-светски, знакомлюсь с присутствующими, которые сплошь одеты в форменные костюмы. Евгения на правах хозяйки представляет гостей. Это пять девушек и молодой парень, Павел. Возвратившийся к столу прокурор носит имя Сергей Николаевич, но сегодня вечером можно просто Сергей. Меня усаживают к нему, Евгения садится рядом со мной. Поскольку мое появление вызвало некоторую неловкость, Сергей, желая вернуть вечеринку в прежнее русло, начинает рассказывать охотничью байку, предварительно предложив мне, чтобы я чувствовал себя, как дома. Евгения выделяет мне чистую тарелку, куда кладет кусочек селедки, вкус которой я давно забыл. Я смотрю на Евгению влюбленными глазами. Она отвечает мне улыбкой, определенно считая, что селедка тут ни при чем. Какая наивность!


Байка заканчивается, гости смеются, хлопают, разливают водку по стопкам. Просят произнести тост одну из девушек: пожелать что-нибудь приятное, Евгении на новоселье. Девушка отнекивается, уверяет, что у нее лучше получается гадание на кофейной гуще.


- Что ж, погадай мне! На жениха! - соглашается Евгения, лукаво стрельнув глазками в сторону прокурора.


Девушка замечает и ревниво вспыхивает лицом. Она переворачивает чашку, выливает на блюдце горячую цикориевую жижу, и, поглядев, уверенно заявляет, что жених Евгении - это я. Все присутствующие, непонятно, веселясь или в серьез, от всего сердца желают нам счастья.


Мне хочется выступить с опровержением. Но глаза у Евгении светятся так, что я решаю не портить ей настроение. Жених так жених, доставлю приятное хозяйке! Ведь я пришел на новоселье с пустыми руками!


Павел, глянув на Сергея, еще раз разливает водку. Прокурор, повернувшись ко мне, неожиданно говорит:


- Григорий, скажи тост. Красивый, восточный!


- А откуда вы знаете, что я с востока? - искренне удивляюсь я.


- Должность у меня такая, знать. Ты языком владеешь?


Вот любопытный! С какой целью интересуется? Майор расспрашивал, теперь этот! Они что, завербовать меня желают, для своих надобностей? А смотрит так, будто душу выворачивает! Еще немного, и поведет куда-нибудь для допроса!


- А зачем вам, чем я владею? - недружелюбно спрашиваю я.


- Когда по-ихнему, звучит красиво! - находится прокурор, - скажи по-ихнему!


- Да вы не поймете! - пытаюсь отказаться я.


- Если тост красивый, поймем! - настаивает прокурор.


Гости дружно поддакивают. Я понимаю, что у меня нет другого выхода, кроме как согласиться. Я смотрю в изумрудные глаза Евгении, ее черные, с отливом, волосы, потом на кусочек ливерной колбасы, который держу, проколов вилкой, в руке, и вдохновляюсь:


- Я хотел бы подарить Евгении сказочный восточный ковер-самолет, чтобы она могла летать в волшебную страну, где сбываются все желания. Но, к сожалению, у меня нет такого подарка. Поэтому я хочу просто сказать от всего сердца - всегда будь такой же красивой, как сегодня, и пусть вечно сияют счастьем твои прекрасные глаза! Ласки, нежности, любви! Тебе, и тому, кого ты выберешь в мужья!


Удовлетворенные слушатели дружно хлопают. Павел выражает общее настроение:


- Горько!


- Горько! Горько! - пьяным хором орут все.


Пожав плечами, я поворачиваюсь к Евгении. Судя по выражению ее лица, она не прочь поцеловаться. Ну, тогда, почему бы и нет? Но едва наши губы соприкасаются, вмешивается Сергей.


- Осторожней! - говорит он, заставляя нас отстраниться, - хозяйка может задохнуться, и прокуратура лишится ценного работника!


Евгения, встретившись взглядом с Сергеем, пытается что-то понять для себя в его своеобразных " прокурорских" глазах. Только они непроницаемы. Окрасившись нервным румянцем, Евгения вскакивает и убегает вглубь квартиры. Гости протестуют против ее ухода, и разноголосицей требуют повторить наше "горько", но теперь "со счетом". Я пожимаю плечами: с удовольствием, но не с кем!


- В таком случае, давайте выпьем! Выпьем! - грустно вздохнув, предлагает Павел.


Не ожидая поддержки, он берет стопку и залпом опрокидывает ее в рот. Присутствующие немедленно следуют его примеру.


- Пожалуй, буду играть на гитаре и петь! - говорит Сергей, откашлявшись после того, как ему "водка пошла не в то горло".


- И правда, Сергей Николаевич! Спойте! - просят девушки нетвердыми голосами.


Павел снимает с гвоздя на стене старинную гитару с бантом и подает. Сергей, настраивая инструмент, просит похлопать. Мы выполняем его просьбу, и он после длинного наигрыша начинает петь. Что ж, надо отдать ему должное, блатные песни прокурор исполняет хорошо. Возможно, в нем умер бард. Слушая голос Сергея при свечах, хочется всхлипывать и пускать слезы, а это, по-моему, признак высокого искусства. Гости постепенно теряют ко мне интерес. Воспользовавшись этим, я покидаю компанию и отправляюсь на поиски Евгении.


Она в дальней комнате. Сидит на большом диване, поджав под себя ноги, и курит, стряхивая пепел в стакан. Я ложусь на диван подальше от нее, и, глядя на огонек едва горящей свечи, спрашиваю:


- А почему у тебя электрического света нет?


- Бабушка проводку сожгла. А я только въехала, не успела починить.


Мы молчим с минуту, слушая, как Сергей поет за стенкой уже романс, потом я говорю:


- Извини, я не планировал ничего такого! Вы тут сами придумали, про жениха и невесту. И целоваться!


- На тебя, я не обиделась, с чего ты взял? - искренне возмущается Евгения.


- А почему убежала? - недоумеваю я.


- Чтобы ты сюда пришел! - покраснев, говорит она.


- Зачем? - удивляюсь я.


- Сергей Николаевич приказал, чтобы я узнала правду! - Евгения перестает курить, и, выдерживая расстояние, неуверенно ложится рядом, - сделай мне сюрприз на день рождения, он у меня скоро! Расскажи!


- А милый? - спрашиваю я, с печалью думая, что от Евгении сердце у меня нисколько не частит. К тому же внутренний голос подсказывает, что она просит меня рассказать о том происшествии, подробности которого я пока храню от правоохранительных органов втайне. У нее ко мне профессиональный интерес, наш диалог был заранее спланирован прокурором. А это совсем не тот уровень откровенности между нами, на который я рассчитывал, идя сюда.


- Расскажи, милый! - говорит Евгения и придвигается ближе.


В следующий раз, когда встречу девушку, стряхивающую пепел в стакан, нужно будет делать ноги сразу, не ждать, когда отношения дойдут до такого "интима"! Я решаю, что ни за что не сболтну лишнего, как бы она меня не уговаривала, и спрашиваю с ехидцей:


- А какую правду хочет услышать Сергей Николаевич? Ты хоть намекни!


- Я сама не знаю! Все так секретно! - говорит она и делает плавный взмах головой, чтобы ее роскошные волосы разлетелись в стороны.


Я вдыхаю аромат ее духов, и мне становится жаль, что в такой момент пуст из-за ее прокурорской суеты.


- Как бы мне хотелось полюбить тебя! - откровенно говорю я.


- А я, официально, люблю Сергея Николаевича! Это все знают! - говорит она, и неуверенно смеется.


- Тогда зачем он заставляет тебя, тут со мной... не знаю даже, как это назвать!


- Работа у нас такая. Сама выбирала, никто не заставлял. Так говорит он. А по тому, как развиваются события, у прокуратуры, возможно, не будет другого случая втереться к тебе в доверие.


- Я простой телефонный инженер! Сергей Николаевич либо придумал в отсутствии серьезных дел фабулу, которой нет, либо путает меня с кем-то! - говорю я, и дружески обнимаю Евгению.


После минутного молчания я неуверенно спрашиваю:


- Выйдешь за меня замуж? Я жду повышение на работе! Не исключено, уедем в Калугу. Там Сергей Николаевич нас недостанет.


- Сергей Николаевич тоже обещал на мне жениться, если выслужится до Калуги. В крайнем случае, если уйдет наверх без меня, выдаст замуж за Павла! Он займет место прокурора!


Но почему у меня постоянно так? Я найду ее, свою женщину, которая назовет меня единственным? Или так и буду получать чужих дам напрокат? Я прижимаюсь к Евгении сильнее, так, чтобы почувствовать ее дыхание, и говорю:


- Хочешь, я перескажу тебе восточную притчу?


- Если ты без этого не можешь быть честным со мной, хочу! - отвечает она, накрывая нас легким одеялом.


- Я родился под жарким солнцем в гористой стране, где много песчаных пустынь. Порой они раскаляются так, что сгорает все живое, остаются лишь скорпионы и верблюжья колючка. Голодные скорпионы прыгают до метра, желая ужалить, а верблюжья колючка собирается в шары и катится за тобой, словно охотится, будто желает впиться тысячами иголок в твою кожу. Но идя по безводной местности, этого не замечаешь: тебя окружает марево, в котором видишь дворцы и сады с прекрасными водоемами. Ты не можешь понять, где реальность, а где миражи, куда идти, чтобы избежать смертельной опасности, и лезешь на ближайшую гору. Руки покрываются ссадинами и колени от ушибов истекают кровью, однако все равно лезешь, потому что стремишься увидеть, как далеко - далеко над горами, в синем небе, на высоте облаков, висит вершина горного хребта, седая от снега, величественная в неповторимой красоте. И вот ты криком вопрошаешь ее, по какому пути тебе направиться, чтобы дойти наверняка, и при этом еще остаться человеком. Но когда твой вопль улетает раскатистым горным эхом на крышу мира, ты понимаешь, что пройдет много - много лет, прежде чем услышишь ответ. За это время можно узнать его на личном опыте. Отсюда возникает вопрос: ждать или идти?


- И?.. - спрашивает, вся дрожа, Евгения, непонятно о чем.


- Я пока не знаю. - Грустно говорю я, думая о своей жизни.


Евгения медленно проводит ладонью по моей щеке и произносит тихо, так, что я ее еле слышу:


- Как ты всегда красиво говоришь! За это тебя можно и полюбить ... когда-нибудь!


- Что ж, тогда сейчас, мне лучше будет уйти! - говорю я так же, шепотом, и поднимаюсь, стараясь выглядеть твердым. Мне не хочется уходить от нее.


- Сергею Николаевичу это не понравится. Но пожалуй, ты прав! - неожиданно соглашается Евгения. Я удивляюсь: кажется, она оставила свой шутливый тон и двусмысленность. Неужели между нами и в самом деле возможна искра?


В гостиной работники прокуратуры горланят вместе с Сергеем Николаевичем песню из его репертуара. Когда я в темноте прихожей надеваю куртку, прокурор замечает меня. Он оставляет сотрудников допевать, а сам, подойдя ко мне, хватает за руку своими цепкими и сильными пальцами.


- Разве у нас уходят, не попрощавшись? - резко спрашивает он.


- Вы задерживаете меня, гражданин прокурор? - сердито спрашиваю я, и делаю попытку вырваться из его захвата. У нас происходит измерение сил, в котором я побеждаю.


- Нет. Можете быть свободным. Пока! Но не исключено, что мы очень скоро увидимся! - многообещающе говорит Сергей Николаевич, потирая свои хрустнувшие пальцы.


Я делаю жест, означающий, что принял его слова к сведению, и направляюсь к выходу. А он почти бегом в комнату, где осталась Евгения..


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.


Уже подойдя к общежитию, я замечаю, что на въезде в поселок стоит машина ГАИ. Я никогда ее здесь не видел. Что дорожной инспекции у нас понадобилось, тем более, так поздно? Это связанно с вечеринкой у Евгении, где прокурор за тамаду? Ведь должен кто-то доставить домой в стельку пьяного Сергея!


Я хочу пожелать доброй ночи нашей, постоянно жующей вахтерше, однако она отсутствует на рабочем месте. Как необычно! Женщина серьезно относится к своим обязанностям. Я с недоумением прохожу мимо ее стола, но потом возвращаюсь: на столешнице, будто его случайно забыли, лежит надкусанный кусочек хлеба. Чтобы в нашем общежитии, вот так, оставили еду на самом виду? Возможно только одно объяснение: вахтерша исчезла не по своей воле. Не потому ли, что сюда мои земляки пожаловали?


В тревоге я ищу нож за подкладкой куртки, но тут в спину упирается ствол пистолета, и слышится звук взводимого курка. От неожиданности меня прошибает холодный пот. Не передать, какое облегчение я испытываю, услышав на чистом русском языке:


- Руки медленно за спину, и без шума по коридору до конца!


Кто приказывает? Имеет ли он право угрожать оружием? Все выясняется быстро: это майор из районного отделения милиции. Он приводит меня в помещение, на двери которого висит перекошенная табличка "народные дружинники". Здесь нас ждет знакомый сержант. Милиционеры меня обыскивают, нож радует их необычайно. Майор усаживается за стол, кладет его перед собой и говорит:


- Ну, теперь ты все расскажешь! За такой ножичек срок немалый! Откуда он у тебя?


При каждом слове начальства сержант радостно хихикает. Морщась от его смеха, я сообщаю майору:


- Отец с войны принес. Трофейный нож. Мы его уменьшили до разрешенных размеров, на срок не потянет. А рассказывать, так это сколько угодно! И не только вам! Кроме вас, желающих послушать, полным - полно. Но я не знаю, о чем говорить! Надеюсь, вы не оставите меня в неведении?


Проигнорировав мой вопрос, майор говорит:


- У нас свидетели есть, что ты угрожал ножом сотруднику милиции. Они же будут понятыми! - он зовет, и из смежной комнаты к нам выходят ... Валя и Ира! Причем в руках у Валентины тазик с моим бельем. А вот это фокус, так фокус!


Глядя, как девушки усаживаются на стульях в углу, я квело говорю им:


- А утверждали, что в техникуме учитесь!


- Да, - подтверждает Ира, приветливо улыбаясь мне, как давнему знакомому, и разъясняет в лучших традициях "черного юмора", - в юридическом.


Я обескуражено качаю головой и любопытствую:


- Валентина, а брат знает, какие у вас практические занятия?


- Знает! - с вызовом говорит Валентина и показывает глазами на сержанта. Я смотрю на него и думаю: как они внешне похожи! Какой я болван, что раньше не догадался! Впрочем, сейчас надо печалиться не об этом.


- Валентина, ты за меня замуж собралась! Почему от тюрьмы не спасаешь? - с укоризной спрашиваю я.


- Увлеклась, с кем не бывает! Ничего, исправится! - хохотнув, как сама нечистая сила, отвечает за подругу Ира.


Валентина молчит, опустив глаза, и перебирает пальцами бусы на шее. Становится понятно, что увлеклась она сильно. Майор неодобрительно смотрит на нее, и переводит пристальный взгляд на меня:


- Ладо, Россланов! Хватит, вокруг да около! Свобода в обмен на правду!


- Какую правду? - у меня от начинающейся истерики дрожит голос, - какую правду вы хотите услышать от телефонного инженера?


- И. о. главного телефонного инженера! Подписан приказ о твоем назначении! - задрав палец вверх, майор говорит так, словно это имеет значение и придает происходящему особый смысл.


Я намереваюсь послать его подальше, и, что для меня редкость, матом. Но едва я сочиняю витиеватую фразу, майор красноречиво моргает стоящему за моей спиной сержанту, и от милицейского удара по затылку я теряю сознание.


По мере того, как я прихожу в себя, становится понятно, что я лежу на полу, а руки у меня скованны наручниками. Сквозь щелочку между веками я вижу прокурора и майора. Ира куда-то исчезла, а Валентина сидит там же, где и сидела, и с сочувствием смотрит на меня. Создается такое впечатление, будто она хочет броситься и облегчить мое состояние. Но если Валентина не сделала этого до сих пор, думаю я, она никогда это не сделает.


Майор и прокурор спорят между собой. Стараясь побороть головную боль, я слушаю, о чем:


- Сергей Николаевич, дело не ваше, его ведем мы! - говорит майор.


- Кто - мы?- спрашивает прокурор.


- Мы - это мы! - после столь странного утверждения майор достает удостоверение, отнюдь не милицейское.


- Не надо! Не надо! - прокурор машет рукой так, словно разгоняет дым перед глазами, - про ваше удостоверение я все знаю, мне положено. Я не знаю, кому вы подчиняетесь, какие вам даны полномочия. Покажите приказ, командировочное удостоверение, неважно, что, но покажите!


- Я перед каждым прокурором не обязан отчитываться! - со злобою произносит майор.


- Да, маленькая у меня должность! За пределами района, я - никто, - говоря вкрадчиво, соглашается Сергей Николаевич, но потом его голос приобретает стальные оттенки, - однако в этом районе, я - закон! Без моего разрешения здесь комары не плодятся! И ничьи звонки не помогут, пока мое начальство имеет в этом деле интерес! Понятно?


- Ну, хорошо! - сбавляет обороты майор, при этом его глаза остаются лисьими, - в конце концов, работаем на общий результат, и какая разница, кому достанутся лавры. Никакой! Главное, чтобы они были, эти лавры! А где они? Крутим - вертим не первый месяц, Мовлади с Удугом и у вас в прокуратуре были, и у нас в милиции! Агентов к ним подсылали, и что? А ни-че-го! Что мы выяснили? Что курьера случайно убила Панкова. Что он вез? Где оно? Ведь если это было у них, они давно уехали бы! А они Россланова ищут. Может быть, он взял? Валентина, ты нашла что-нибудь?


Валентина отрицательно машет головой, при этом избегая смотреть в мою сторону.


- Да, результатов нет. - Нехотя соглашается прокурор.


- Вечно обкуренные чурки не знали, что охранять им нужно не курьера, а посылку, которую он перевозил. Побежали мстить Панковой, желая хоть как-то оправдаться перед своими. А теперь молятся, чтобы Панкова выздоровела!


- Да, показаний медсестры нам не хватает, - признает прокурор, - возможно, все-таки Россланов взял?


- Не знаю! Надо устроить Россланову очную ставку с чурками. Путь голубчики расскажут, как у них там все происходило. Курьер носил вещь при себе, ни на секунду не расставался. Значит, забрал кто-то из тех, кто там был на момент драки. - Уверенно говорит майор.


- А может, в кустах валяется, обронили в кутерьме? Вы хорошо искали? Собаку, обнюхать местность, вызывали? А вдруг еще найдем по весне? - не выдержав, я поднимаю голову в надежде, что сделаю толковое предположение. Видимо, вмешиваюсь напрасно: майор и прокурор, переглянувшись, прекращают разговор, поднимаются из-за стола и выходят из помещения.


Сразу входят сержант и Павел. С изуверскими улыбками поглядывая на меня, достают из ящика в столе веревку и на ее конце мастерят петлю. Наблюдая на их слаженными действиями, я от страха хочу заорать и разбудить все общежитие. Но тут ситуация резко меняется: стоящие в коридоре майор и прокурор, кому-то, кто только что вошел в здание, кричат, чтобы он подошел к ним и предъявил документы. В ответ слышится хлопок, похожий на выстрел из пистолета с глушителем. Павел и сержант трясущимися руками достают оружие из кобур, и, следуя за начальством, убегают куда-то.


В помещении остаемся только Валя и я.


- Помоги, Валя! Меня здесь покалечат или убьют! - тихо прошу я. Но она молчит. Я с кряхтением поднимаюсь, подхожу к письменному столу, где в канцелярском наборе ищу скрепку. Хочу открыть замок наручников.


- Нет! Нет! - восклицает Валентина и сжимает спинку стула, на котором сидит, так, что у нее пальцы белеют.


Через пару минут, не найдя скрепки, я неловко, с треском, открываю окно, заклеенное по периметру бумагой. Забравшись на подоконник, спрыгиваю с первого этажа в сугроб. Ноги уходят в снег по колено. Выпрямившись, я спрашиваю у Вали:


- Ты со мной?


- Нет! Нет! - опять отвечает Валентина. По ее лицу ручьем текут слезы, которые она не замечает.


Я вздыхаю и бегу по улице из нескольких тускло освещенных многоэтажек, пока не останавливаюсь на окраине поселка, на опушке глухого леса. Шумный боковой ветер метет из темноты, заметая мои следы, а мороз обжигает щеки. Где-то в поселке слышны то ли выстрелы, то ли звуки взрыва паров бензина в глушителе автомобиля. У мусорных баков начинают громко лаять и выть бродячие собаки, давно озверевшие от голода и холода. Интересно, куда я направляюсь? Ведь пешком тут передвигаться невозможно! Неужели придется идти обратно, в общежитие? Ни за что! Постучатся к Евгении? Нет, она меня тотчас сдаст Сергею Николаевичу. А мне будет очень обидно, что это сделала именно она.


Неожиданно я вспоминаю, что у меня есть еще один знакомый в поселке, к которому я неоднократно обращался за помощью - врач Головань. Несмотря на то, что семья у него, мягко говоря, странная, и в ночное время беспокоить их неудобно, другого выхода, похоже, нет.


Озираясь и вздрагивая от каждого звука, я пробираюсь до дома Голованя, поднимаюсь по лестнице на его этаж и тихо скребусь в дверь. Не сразу, но врач открывает. Смотрит на меня, потом на часы, и, широко зевая, говорит:


- Что случилось? Приступ? Не должен быть, я тебе лекарство хорошее выписал!


- Нет, - шёпотом говорю я, вваливаясь в прихожую, - сбежал от девушки, которая мечтает выйти за меня замуж.


- А на руках у тебя что? - удивленно спрашивает он, заметив наручники.


- Жених девушки постарался. Ревнует, - шучу я, хотя мне не до смеха.


- Ясно... - глубокомысленно произносит Головань, и лезет на антресоль за ножовкой.


После того, как он освобождает меня, я узнаю от доктора, что мне несказанно повезло: его семья уехала к бабушке в деревню, и я могу провести остаток ночи в квартире. Я говорю "спасибо" и тут же, сидя в стареньком кресле, засыпаю. Мне снятся прокурор, майор, их подручные - палачи и мои "невесты". Все они мечтают свести со мною счеты.


В семь утра нас будит звонок в дверь. Головань, не открывая, спрашивает, кто беспокоит. Неизвестный нам голос задает вопрос, есть ли в квартире посторонние. Доктор смотрит в глазок, колеблется, что сказать, но потом, вняв моим отчаянным гримасам, отвечает "нет". Когда на лестничной площадке становится тихо, Головань спрашивает:


- Ты расскажешь, что случилось? На любовные игры уже не похоже! Милиция ведь приходила!


Я вынуждено откровенничаю:


- Я попал в криминальную историю. Перед тем, как меня выгнали из больницы, я отправился на прогулку и случайно встретил медсестру Настю. Она попросила подвезти, я согласился. Но на месте выяснилось, что Настя приехала вымогать деньги у лиц восточной национальности. Они стали бить ее, я вмешался. В драке, от руки Насти, погиб один из нападавших. Потом, когда ей отомстили, и она стала недееспособной, в оперативную разработку к органам попал я. Меня хотят обвинить в преступлении, которое я не совершал: таким способом оказывают давление. Предположительно, Настя украла важную вещь, которая очень интересует следствие. Пока эту вещь не найдут, я буду на "крючке".


Головань долго молчит, пытаясь понять мою ситуацию, но затем, видимо, решает не напрягать голову, и без того заполненную проблемами.


- Что думаешь делать? Маша скоро должна вернуться, а мне в больницу пора! Я не могу тебя долго прятать! - извиняющимся тоном говорит он.


- Даже не знаю! Когда мигрировал, по наивности думал, что моя жизнь здесь будет если не лучше, то, по крайней мере, не хуже, чем на родине. А теперь получилось так, что я устал быть русским в России. Я деморализован.


- Запомни, Григорий Алексеевич, русские - это особая нация, мы рождаемся для преодоления трудностей и совершения подвигов! В этом смысл нашего исторического существования. - С вдохновенным выражением лица произносит доктор. - Больше чувствуй сердцем, что ты - русский! Сразу перестанешь киснуть и будешь искать выход из любой ситуации! - желая укрепить меня и показать дружеское расположение, он протягивает мне свой любимый бутерброд с творогом, и, за неимением чая, кипяток в металлической кружке.


- Наверное, нужно попасть к Насте, и попытаться выяснить правду. Если она что-то взяла, забрать у нее и сдать в прокуратуру. Причем, с соблюдением всех формальностей. Мне кажется, что лишь так я поставлю точку в этой истории. - Немного поразмышляв и ободрившись после завтрака, говорю я.


- Настя в реанимации Обнинска. Вход охраняется, без специального пропуска не войдешь. Но даже если ты и проскользнешь мимо охранника, то с Настей вряд ли поговоришь, она в коме. При возможности, это давно сделали бы. К ней, кто только из наших врачей, не приходил! - объясняет мне доктор.


- А сколько она будет в таком положении? Не симулирует? - спрашиваю я.


- Такое нельзя долго симулировать! Что касается вопроса, сколько ... может, очнется сегодня. А может, через год. С ее диагнозом, наверняка никто не скажет.


- Но увидеть ее - единственный шанс что-либо узнать! - упавшим голосом говорю я.


- Хорошо! - соглашается Головань, и, с участием глядя на меня, предлагает, - тогда такой план: я вызову скорую, и тебя с приступом астмы отвезу в Обнинск. Там, по моей просьбе, тебя ненадолго положат в реанимационное отделение. А дальше, действуй по обстоятельствам. Более посодействовать ничем не могу!


- А ты не наживешь неприятностей?


- Нет, конечно! Ты у нас лежал, история болезни сохранилась. Отчего бывает приступ астмы, науке неизвестно. Меня могут обвинить только в том, что я перестраховался и потащил тебя в Обнинск. Но ведь ты, как я слышал, теперь у нас начальство. Следовательно, лечить тебя нужно по высшему разряду! А это у нас только в Обнинске. К тому же нашему главврачу домой позарез телефон необходим, он ради него любую бумагу подмахнет! - говорит Головань, и с довольной улыбкой подходит к новенькому телефону, который я недавно ему установил.


- Что ж! - соглашаюсь я, - вызывай скорую!


- Ну, спасибо! - иронизирует доктор, - разрешил!


Скорая не заставляет себя долго ждать. Я так натурально изображаю приступ, что уже и сам не знаю, показной он, или настоящий. Головань и водитель скорой помощи помогают мне спуститься по лестнице и сесть в машину. При этом я, как могу, прячу лицо от любопытных прохожих.


Когда мы едем в Обнинск, я все жду, что нас остановит ГАИ. Но, хотя милицейские патрули по пути встречаются, на нас не обращают внимания. Мне очень хочется узнать, чем закончилась ночные события, однако прямо спросить у водителя, который на дежурстве со вчерашнего дня, и наверняка в курсе, я не решаюсь. На мое счастье, он оказывается болтливым, и сам начинает рассказывать районные новости. Слушая его, я узнаю, что под утро в колхозной гостинице обнаружены трупы "восточных". И что прокурор поймал шальную пулю на охоте.


Ага, вот почему милиция приходила искать меня лишь на рассвете: им было не до моей персоны. А я подозревал, что майор хитрит, устраивает мне очередную инсценировку. Преследует цель если не мытьем, так катаньем вытащить из меня хоть что-нибудь. Однако игру хитроумного майора, похоже, нарушил случай.


Впрочем, не важно, что произошло в действительности. Мне лучше сосредоточиться на том, что означает насильственная смерть земляков. Ни майору, ни, тем паче, прокурору, громкое преступление невыгодно. Они могут не только крупно потерять в авторитете, но и оборвать все ниточки. Определенно, убийства совершила третья сторона, и она этой ночью проявила себя в поселке загадочным стрелком. Но для чего он приходил? Убить меня? Что это даст? Или кто-то решил, что, если нельзя вернуть пропажу, тогда нужно уничтожить всех, кто ею может обладать? Действует по принципу: "если не достанется мне, пусть не достанется никому!". Очень даже вероятно. Но я опять исхожу из предположений и домыслов...


В Обнинске, по требованию медперсонала, я отдаю верхнюю одежду Голованю. Затем шепотом спрашиваю у него, как мне отсюда выбраться.


- Позвать дежурного врача и сказать ему, что я уже выздоровел?


- На выписку уйдет много времени. Легче сбежать по пожарной лестнице. На нее можно вылезти из окна туалета, что в правом крыле здания. Мы, когда проходили здесь ординатуру, так за пивом лазали. - Говорит он.


- Тогда, будь другом, позвони к Сашке на работу, скажи, чтобы он подъехал сюда через час. Мне этого хватит. Если ничего не выясню, значит, не судьба!


Головань кивает головой, показывая, что все понял. Он и водитель скорой, кряхтя, тащат носилки, на которых я лежу, к грузовому лифту. Я переживаю, что они могут меня уронить, и покрикиваю на них, особенно в поворотах. В лифте, переложив меня на каталку, Головань вытирает пот со лба и язвительно говорит:


- В следующий раз для транспортировки, ваше телефонное величество, потрудитесь вызвать монтеров!


- Я не могу доверить им такую деликатную работу, у них организмы истощенны от бесконечного пьянства! - с искренним сожалением говорю я.


Развеселить Голованя не удается. Наверное, к лучшему: появляется миловидная женщина, врач отделения интенсивной терапии, его сокурсница. Она слушает, насколько тяжко я болен, с сильно выраженным сомнением. Уступает Володе только потому, что он обещает зайти и осмотреть ее престарелую маму, проживающую в нашем райцентре.


Мне выделяют железную койку в коридоре, на самом проходе. Я мысленно возмущаюсь - разве так лечат по "высшему разряду"? Головань помогает мне занять характерную для астматика сидячую позу, и с чувством выполненного долга уходит, пожелав удачи. Докторица, которой он меня передал, вызывает медсестру. Вдвоем они шустро ставят мне капельницу. Я хочу улучшить момент и спросить, где находится Панкова, но их вызывают к действительно больному человеку.


Коридор хорошо просматривается, по нему постоянно кто-то ходит, и я оказываюсь в тупиковой ситуации. Вот так, просто встать и пойти искать Настю, не получится. Головань у нее лично не был, лишь приблизительно сказал, где она лежит. Но разве мне позволят беспрепятственно шататься по женским палатам? Да и узнаю ли я, в коматозной больной, Настю? Разве что, кто пальцем покажет!


Я озираюсь в надежде, что в голову придет толковая мысль, однако она не появляется. К тому же от лекарств становится томно. А учитывая, что ночь была не из легких, я вдруг понимаю, что сейчас засну, и как минимум, до вечера. И без того слабое, стремление бороться с обстоятельствами пропадает. Появляются воспоминания о Валентине, которая вкусно готовит.


Дрема отступает, как только ко мне подходит медсестра и вытаскивает иглу из вены. Я вижу, что возле нее крутится техничка Марина. Меня с ней познакомил Коля, когда я захотел принять ванну в больнице. Встретить техничку здесь - огромное везение! Даже не верится, что такое возможно!


- Марина, Марина! - тихо зову я, как только медсестра отправляется восвояси, - ты меня помнишь? Я в райцентре лежал!


Марина близоруко рассматривает мое лицо. По ней заметно, что не узнала. Однако она говорит:


- Узнаю! А это, что надо?


- А ты как в Обнинске? - интересуюсь я.


- А я, это, днем здесь, ночью на пол - ставки в райцентре! Говори, что надо! Я, это, занята!


- Панкова где лежит? - спрашиваю я.


- В пятой палате. Я, это, ухаживаю! - говорит она и застенчиво сморкается в платочек.


Я использую все обаяние, что у меня имеется, и через несколько минут техничка подводит меня к кровати, на которой лежит Настя. Кроме нее, в палате еще три женщины. Они на одно лицо, бледные, исхудалые, неподвижные. Понятно, почему здесь так удивлялись, когда меня привезли: на их обычного " клиента" я не похож. Я стучу костяшками пальцев по тумбочке, у Настиной головы.


- Это, сильнее! А, без толку! - говорит, махнув рукой, Марина.


- Настя, Настя! - зову я, стараясь быть ласковее. Я уже Панкову и ненавидел, и проклинал, а теперь, видя, что с ней стало, жалею. Но она продолжает лежать неподвижно. Я понимаю, что контакт, на который я надеялся, не состоится.


На тумбочке стоит ваза с сухими цветами и фотография в рамке. Я беру в руки фотографию. Возле свежесрубленной избы стоят трое: Варвара, Коля, Настя. Молодые, красивые, счастливые, вся жизнь впереди. Сколько лет тому назад это было? Полюбовавшись ими, я ставлю фото обратно и тяжело вздыхаю. Что мне еще остается? Обыскать избу Насти? Возможно, найду, если не столь желаемую всеми вещь, то хотя бы намек, где ее дальше искать!.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ.


Мне кажется, что скрываться больше не имеет смысла, и я иду мимо дежурной медсестры в несвойственном астматикам темпе. Медсестра провожает меня удивленным взглядом и хватается за телефонную трубку. Поскольку мне везде мерещатся стукачи майора и шпионы прокурора, я сразу думаю, что Сашке следует поторопиться. А то "воронок" майора заедет за мной раньше него.


Пожарная лестница находится там, где и говорил Головань. Но в такой мороз идея спускаться по ней попахивает самоубийством. Вторая загвоздка состоит в том, что ни Сашки, ни его машины, внизу, под лестницей, нет! Друга не было на работе? Колесо спустилось? Головань забыл позвонить? А, что угодно! Вечно я строю несбыточные планы!


Страшно нервничая, я неотрывно смотрю в окно, на больничный двор. И вскоре вижу, что к приемному покою подъезжает "Волга" с синей мигалкой на крыше. Я, как могу, успокаиваю себя, что это не за мной. Однако из машины выходят до жути знакомые персонажи: Павел, затем прокурор Сергей Николаевич, за ними Евгения. У прокурора туго перевязана голова, он еле идет. Павел старательно поддерживает его на ходу. Евгения, проводив сослуживцев до входа, возвращается к "Волге", и курит, стоя ко мне спиной.


Я начинаю мучиться вопросами - зачем прокурорская банда сюда пожаловала? Лечить прокурора или меня арестовывать? Подождать развития событий, или немедленно покинуть здание? Я приоткрываю окно и с опаской смотрю на ржавую, покрытую наледью, лестницу. Тут мимо прокурорской машины проезжает, едва не поцарапав, ободранный пикап "Москвич", в народе обидно именуемый "каблуком". Он обдает Евгению облаком вонючего дыма из выхлопной трубы. Она кричит ему что-то вдогонку и показывает оттопыренный средний палец. "Каблук", чихнув двигателем, глохнет под моим окном. Евгения смеется так, словно это она навела на "Москвич" порчу.


"Чем черт не шутит? Может быть, водитель "каблука" сжалится, незаметно провезет мимо нее? Скажу, что в магазин надо, "трубы горят" с ночи, а в больнице не найдешь!" - думаю я и открываю окно шире. Морозный воздух бьёт мне в лицо и обжигает тело сквозь легкую майку. Этаж третий, а ветер крепкий! Железо лестницы оказывается даже холоднее, чем представлялось. Руки примерзают к металлу и отдираются с таким трудом, что хочется кричать. Я спускаюсь, надеясь, что Евгения меня не увидит. Когда до земли остается этаж, я срываюсь, и после короткого полета проваливаюсь по пояс в наметенный дворниками сугроб. Не передать, как мне больно.


Замерзший и со слезами на глазах, я подхожу к "каблуку", намереваясь завязать с водителем разговор. К моему изумлению, за рулем сидит Саша. Заметив меня в зеркало бокового вида, он открывает окошко и вопит, наверное, на весь больничный двор:


- Гришка, ты умом тронулся? Что творишь?


- Замолчи и открой мне дверь! - говорю я, выбивая зубами частую дробь.


Хмыкнув, Сашка выполняет. Усаживаясь на сидение пассажира, я прошу осипшим голосом:


- Заведи двигатель, пусть печка тепло даст!


- Не работает! - с сожалением говорит друг, прислушиваясь к щелчкам неисправного стартера. Он достает из-под сидения ватник и протягивает мне:


- Куртку сам у Голованя заберешь! Некогда мне к нему ездить!


- А что ты на "Жигулях" не приехал? - раздраженно интересуюсь я, надевая дырявую телогрейку, пахнущую жженой пластмассой.


- Так ведь продал, взнос за квартиру платить! - вздыхает Сашка.


- А это чудовище на колесах где взял? - спрашиваю я.


- Мы на нем детали между цехами возим. Чего, не нравится? Скажи спасибо, хоть такая машина есть!


Я хочу затейливо выругаться, но возле моего уха раздается тихое постукивание ногтей по стеклу.


- Все! - бормочу я, мигом согревшись, - теперь я точно никуда не поеду!


В нервном напряжении я поворачиваю голову и вижу Евгению, которая улыбается мне, радостно сияя зелеными глазами. Я приоткрываю дверцу и хмуро спрашиваю:


- Выходить, строится с поднятыми руками?


- Не-а, мальчики! - она, действуя активно, проникает в салон и усаживается ко мне на колени, - я хочу быть с вами!


- У нас беда. Машина не заводится! - говорю я недружелюбным тоном, по которому понятно, что я вкладываю в слова совсем другое значение.


- Ничего, со мною заведется! - произносит она не менее двусмысленно.


И действительно, машина, стрельнув бензиновыми парами, с рокотом оживает. Евгения хлопает дверцей, и, демонстрируя прекрасное настроение, лихо командует:


- И-еха, поехали!


Скажи кто, что в кабине "каблука" можно ехать втроем, я стал бы спорить! А оказывается, можно, если о-очень сблизиться с Евгенией. Хотя ее острые каблуки так и норовят вонзиться в мои, почти отмороженные ноги, я в качестве компенсации за страдания имею удовольствие вдыхать аромат моих любимых духов.


Саша разворачивает машину, и мы довольно резво покидаем больничный двор. Друг говорит мне:


- Гриша, я тебя не узнаю! Секрет на секрете, детектив какой-то! То Головань по телефону странным голосом предупреждает, и непонятно, о чем! То по району слухи ходят, страсть сплошная! Что происходит?


- Да ерунда, Саша! Забей на слухи, не волнуйся! - неопределенно отвечаю я.


Евгения поправляет юбку так, чтобы из выреза показались ее ноги. Саша сразу забывает, о чем у меня спрашивал.


- А куда вас везти? - рассеяно спрашивает он, бросая взгляды на колени девушки.


Наверное, решил, что вся эта чехарда затеяна мною, как веселое любовное приключение. Думает, что я преследую цель уединиться с Евгенией в укромном месте. Что ж, каждый меряет по себе. Но мне ход его мыслей на руку, не нужно объясняться. Ни к чему Сашке знать правду!


- Вези в райцентр. Нам ненадолго нужно зайти в избу Панковой! - говорю я, и неожиданно думаю, что ревную Евгению из-за Сашкиных взглядов.


- Хорошо, не вопрос! - говорит Сашка и спрашивает жалобным голосом, - Женька, а почему ты все время Гришку гладишь, а меня нет?


- А потому! - говорим мы хором, и делаем вид, что целуемся.


На самом деле я шепотом спрашиваю Евгению:


- Ты почему со мной поехала? Не проще было начальству сдать? Тебе влетит, и почем зря! Могут понизить, или вообще выгнать из органов!


- А я и так в табеле о рангах, ниже некуда! Обещают горы, а работать заставляют штатной подстилкой! Можно подумать! Я юридический в Москве с похвальной грамотой закончила! И хочу делать карьеру головой, а не между ногами! Замуж за Павла! Ты его видел, он урод, два слова связать не может! Знаешь, мне кличку дали в прокуратуре, как собаке - Чернушка! Так и кличут - Чернушка туда, Чернушка сюда! - жарким шёпотом говорит Евгения.


- А почему Чернушка? - удивляюсь я, - ты такая красивая!


- Кроме тебя, никто не замечает. Ты с востока, у тебя другие критерии женской красоты. Посмотри внимательно, я же такая... черненькая! - Евгения грустно шмыгает носом.


- У тебя глаза зеленые, радость моя! Когда ты смотришь на меня, мне хочется говорить тебе самые ласковые слова, что есть на свете. Рассказывать о том, какое ты чудо. Подарить волшебный талисман счастья. И платье подвенечное с прекрасными жемчужинами, и обручальное кольцо со сверкающим бриллиантом, и пойти с тобою по красной дорожке, усыпанной лепестками сладко пахнущих роз!


- Гриша, милый! - Евгения смотрит на меня глазами, полными счастливой неги, - если тебя нужно будет заслонить от пули, позови меня, я приду!


- От пули пока не надо! - улыбаюсь я, - Пока подскажи, что делать дальше.


- Разве непонятно? Конечно, вести свою игру! Ставки высоки, конкурируют две структуры: наша, и тайная служба. Не исключено, сорвем куш по-крупному! - говорит Евгения.


- Хорошо, птичка моя! Только для самостоятельной игры мне нужно знать, что мы ищем!


- Точно никто не знает! - Евгения так тихо шепчет, что в грохочущем "каблуке" ее почти не слышно, - по оперативным данным, в Москве внезапно скончался лидер националистической организации с твоей родины. Телохранитель должен был отвезти соплеменникам завещание с указанием, где находится казна движения. Но медсестра телохранителя убила. Теперь тому, кто найдет завещание, будет повышение по службе! Или можно...


- Что - или можно? - переспрашиваю я.


- Неожиданно сказочно разбогатеть, вот что можно! - смеется Евгения.


В этот момент машина останавливается у Настиной избы.


- Подождешь нас? - спрашиваю я у Сашки, - мы быстро!


- Только не надо ля-ля! - с ноткой зависти говорит Саша,- такие дела, как у вас, быстро не делаются! Я поеду, мне на работу надо!


- Ну, хоть десять минут подожди! - обворожительно улыбаясь, вступает в разговор Евгения, - если мы решим задержаться, знак подадим!


Сашка нехотя соглашается. Девушке из прокуратуры он отказать не может.


Дверь в избу приоткрыта, замок сломан. Мы видим, что комнаты имеют нежилой вид: домашняя обстановка валяется на полу в перемешанном виде. На что я опять рассчитывал, направляясь сюда? Здесь и до меня все кверху дном перевернули! Евгения подходит к русской печи, и, чиркнув спичкой, поджигает сложенные в ней поленья.


- Теплее будет! - объясняет она свой поступок.


Я пожимаю плечами, а Евгения начинает ходить из угла в угол, противно хрустя осколками разбитых тарелок. Похоже, уже жалеет, что изменила родной прокуратуре. Неожиданно входная дверь со скрипом отворяется, и в избе появляется Варвара:


- Здравствуйте! Я смотрю, машина заводская стоит, дым из трубы валит! Глянуть пришла, кто тут!


- Здравствуй, Варвара! Это мы. Не знаешь, кто тут куролесил? - спрашиваю я.


- Да кто только не был! И милиция, и "черные", с которыми она крутилась! Я устала прибираться, пропади оно пропадом! Оставила пока так!


- Варя, а избу Коля рубил? - интересуюсь я.


- Да. А что? - говорит Варвара, и ее взгляд становится напряженным.


- Тайник под половицами он сделал?


- Сделал! - отвечает Варвара, сжавшись в комок. Евгения, почувствовав своим прокурорским носом, что потерянный было след вновь взят, впивается в нее взглядом.


- А что, мы можем залезть в тайник? - спрашиваю я.


- Пойдем, выйдем! - говорит Варвара, избегая смотреть на Евгению.


Мы выходим в сени. Варвара, страшно смущаясь, говорит:


- Такое дело, Гриша, не знаю, как сказать!


- Как есть, так и говори! Что в тайнике? - тороплю я Варю.


- Да пусто. Его начальник той бабы, что с тобой пришла, нашел! Нет там ничего! Но я чувствую, придется открыться, не будет покоя. Вот! - она вытаскивает из внутреннего кармана пальто и протягивает мне крепкое кожаное портмоне с золотым тиснением " XXVII съезд КПСС".


Я беру его в руки и изумленно спрашиваю:


- Что это? Откуда у тебя?


- Настя как-то заплакала и сказала, что смертный грех на ней. И еще, кошелек у "черных" украла, не хотели честно платить. В нем было хорошо денег, она была довольна. Я все время думаю: разве, из-за него столько шуму? Или еще что пропало? - робко спрашивает Варвара.


- Я сам не знаю. А как он у тебя оказался?


- Кроме меня, некому Насте лекарства покупать и передачи в больницу носить! А я на какие? У меня денег - кот наплакал! Я в ее тайник, кошелек взяла. Деньги стала тратить. А сюда милиция с обыском! Меня допрашивали! Я подумала, еще обвинят в воровстве, и ничего не сказала. Вот выйдет Настя из больницы, накопит, пусть сама отдает, кому должна! Но сердце у меня неспокойно. Ты поговори, с кем надо! Так и так, мол, не со зла, потом возместим! А то, за меня возьмутся! А, Гриша? Поможешь? - справляется Варвара, заглядывая мне в глаза.


- Иди домой, и больше никому ничего не рассказывай, - успокаивающим тоном говорю я, - будем считать, что я под крыльцом случайно нашел!


Варвара облегченно вздыхает, кивает головой и убегает. В избе слышится скрип половицы. Я понимаю, что Евгения, как это водится у прокурорских работников, подслушивала. Что ж, хорошо, не придется пересказывать ей разговор!


Я открываю портмоне. Мне на ладонь выпадает сейфовый ключ с логотипом банка. В среднем отделении я нахожу пухлое письмо на фарси, больше ничего нет. Евгения высовывает из избы горящее от охотничьего азарта лицо и спрашивает:


- Ну, милый, ты поймал нашего мамонта?


Я ничего не отвечаю ей и демонстративно прячу портмоне в карман ватника. Евгения внимательно наблюдает за моими движениями. При этом у нее такой вид, будто она хочет броситься и отнять добычу.


Сашка входит во двор и громко говорит:


- Я думал, вы уединились, а вы с соседкой болтаете! Долго еще? У меня скоро рабочие встанут, им детали нужны!


- Хорошо, хорошо! - успокаивающе говорю я, под руку с Евгенией спускаясь с крыльца, - отвези нас в районный узел связи, и можешь ехать!


На стоянке возле телефонного управления "каблук" останавливается рядом с "УАЗом" Юрия Петровича. Увидев меня, начальник приоткрывает окошко машины, здоровается и говорит:


- Я как раз о вас вспоминал, Григорий Алексеевич! У вас ночью приступ был?


- Да, был. Но сейчас я вполне здоров.


- В таком случае рад сообщить, что вы назначены главным инженером. Вам следует занять положенный по должности кабинет. Сможете приступить к новым обязанностям сегодня? - как всегда, бесстрастным тоном произносит Юрий Петрович.


- Разумеется, смогу. И спасибо за повышение! - благодарю я.


Юрий Петрович молча рассматривает, как я одет, а потом предлагает:


- Поднимитесь в свою комнату, приведите себя в порядок. Кстати, ваша жена пришла, мы ее там разместили. Она вам поможет!


- Жена?! - я подпрыгиваю на месте не от удивления, а от того, что Евгения впилась своими коготками в мою руку.


- Во всяком случает, девушка так представилась. Сказала, что будет ждать вас в приемной, возле вашего кабинета. Нам было это неудобно. Я сказал Ольге, чтобы она открыла комнату. Я рассудил, что вам удобнее иногда оставаться здесь. Дорога в поселок занимает много времени, а у вас, как мне сказали, машина неисправна! - Юрий Петрович, считая, что разговор окончен, подает сигнал водителю, и его машина трогается с места.


Сашка, состроив мне рожу, тоже уезжает, и я остаюсь с Евгенией. Когда поднимаемся по лестнице, она очень больно щиплет меня и повторяет, как заведенная:


- Какая жена? Какая жена? Какая жена?


Я молю ее о пощаде, но она бушует не на шутку. Однако ее гнев утихает, как только мы находим в моей комнате Валентину. Она выглядит, словно кинозвезда. Прическа, губки в модной помаде, блузка с любимыми бусами - все на уровне! Я даже думаю: не подменил ли ее кто? Лишь то, как она улыбается и перебирает пальцами кружевной воротник, сообщает, что это та Валентина, с которой я хорошо знаком.


Евгения, повиснув на моем плече, возмущается:


- Валька, ты почему распускаешь дезинформацию, что мой жених женат? А ну, брысь отсюда, и чтобы я такого больше не слышала!


Но Валентина несмело смотрит мне в глаза, а затем эффектным движением поднимает со стола салфетку. Я вижу хлеб, сало, вареную картошку, мелко нарезанный лук и соленые огурчики.


- Обожди, Евгения! - сразу говорю я, освобождаясь от нее и шагая вперед, - надо сперва...


- Ничего не надо! - упавшим голосом говорит Евгения и надувает губы, глядя, с каким выражением лица я сажусь за стол.


По мере того, как появляется ощущение сытости, я чувствую, что теряю интерес к ним обеим. Меня охватывает желание поспать. Наверное, организм еще не переработал утренние лекарства. Широко зевнув, я перемещаюсь на знакомый диван. Женщины, переглянувшись, бросаются ко мне и пристраиваются под бока. В это мгновение дверь открывается, и в комнату входит Марфа. Оглядев нашу компанию, она визжит:


- Нет, глядите, люди добрые! Старый хрен тут был, по одной водил! А этот, не успел в его кресло сесть, двух привел! Маньяк бешенный!


- Марфа, убирайся! - звучно говорю я, сонно моргая.


- Сам баб таскаешь, а на меня, честную женщину, кричишь? - голос Марфы становится похожим на звук циркулярной пилы.


А между тем Евгения, видя, что я занят перебранкой, лезет ко мне в карман за портмоне. Валентина замечает ее движение. Еще не зная, в чем дело, но, не желая оставаться в стороне, она лезет туда же. Между ними вспыхивает борьба, в которую, похоже, чисто из любви ко всяким скандалам, вот-вот вмешается Марфа. Всхлипнув от отчаяния, я решаю, что мне лучше всего будет заснуть, и засыпаю..


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.


Просыпаюсь я от звука работающего телевизора. Будильник на подоконнике показывает, что прошло шесть часов. Мне становится стыдно: я нарушил обещание, данное Юрию Петровичу. Не вышел на работу. Надеюсь, он не рассердится!


Я смотрю, кто у меня. Майор! Он сидит на стуле и с задумчивым выражением лица слушает новостную программу. Вертит пальцами портмоне, которое я с таким трудом добыл. Похоже, в женской схватке победила Валентина. Никогда не подумал бы!


- З-здравствуйте! - говорю я, - а почему вы не у начальства с докладом? Я бы на вашем месте поторопился, а то орден прокуратуре отдадут!


Майор пристально смотрит мне в глаза, пытаясь смутить, однако, не добившись своего, говорит:


- Здравствуйте, Россланов! Докладывать нечего. У нас письмо, содержание которого мне непонятно, хотя переведено хорошим специалистом. И ключ, неизвестно, от чего. Может быть, вы поможете?


- Давайте, - легко соглашаюсь я и беру у майора копию письма с подстрочником. Мне интересно, что в нем. Ведь я из-за него столько рисковал!


После изучения текста я с усмешкой говорю:


- Вам на русском языке написали значение каждого слова. Это неверный подход! Здесь аллегорические стихи. Чтобы передать смысл, нужен двуязычный поэт. В стихотворном варианте вы поймете.


- Я знаю, переводчик так и сказал. Однако в прокуратуре утверждают, что искать не нужно, ты - этот поэт! - говорит майор.


- Для равнозначного произведения, учитывая объем, мне работать с месяц. Пожалуй, я по-простому расскажу, что вам необходимо знать.


- Попробуй - соглашается майор.


- Ваш переводчик не знает историю моей родины. Ее этнос состоит из двух частей: сельских жителей юга и горожан севера. Первые дополняют общую веру книгой малого пророка, а вторые придерживаются канона традиционной религии. Так возникли различия в свадебных обрядах и похоронах, что привело к вражде. А в последнее время селяне политизировались настолько, что уже настаивают на разделении республики. В письме уроженец юга и современный последователь малого пророка с сектантской фанатичностью призывает к религиозной войне, которая должна продолжаться, пока северяне не поменяют обычаи. После отъезда русских промышленность севера встала, а простым чабанам нахлебники севера в тягость! Теперь, что касается сейфового ключа. В тексте особым поэтическим приемом сообщается адрес банка в старой части города. А под видом имени девушки, возлюбленной поэта, приводится название финансового учреждения - "Арзу", что означает "Мечта". Есть даже фамилия управляющего, к которому следует подойти. Пошлите гонца в город, и узнайте, что существенного, помимо наставлений, оставил своим последователям автор письма. Если деньги, то, по-моему, следует сделать так, чтобы их не потратили на терроризм!


Потеряв интерес к этой истории, которая, как мне казалось, должна быть занятнее, я подсаживаюсь к столу и беру оставленные Валентиной сухари. Майор с любопытством наблюдает, с каким удовольствием я ем, а затем спрашивает:


- А ты, не хочешь поработать этим гонцом?


- Да вы что? С ума сошли? Меня убьют! - чуть не подавившись, с возмущением говорю я, - там борьба за власть нешуточная! В Москве ждут делегацию, заключать новый межправительственный договор. Началась свара, кто будет представлять республику. Претендовали селяне. Так городские заставили их кровью умыться, штабелями в могилу клали!


- А ты откуда такие подробности знаешь? - настороженно спрашивает майор.


- Да звонил, кое - кому в город!


- К кому? - взгляд собеседника становится невыносимо колючим.


- Другу детства. Что вы так смотрите на меня?


- Думаю, почему чистильщики сейчас появились. Почему убрали Мовлади с Удугом, почему пришли к тебе. Кто твой друг?


- В республиканских "органах" работает. - Упавшим голосом говорю я.


- Теперь понятно, почему появились профессионалы высокого класса. Двигались быстро, стреляли метко!


- Да, метко! Вы же тут сидите! И прокурор уцелел! - я пытаюсь оспорить утверждение майора, между строк утверждающего, что причиной ночных событий был мой звонок.


- Прокурора подстрелил идиот Павел. Он и сержант в темноте перед общежитием такую пальбу открыли, что удивительно, как мы вообще выжили. А те ребята - нормально. Они не имели на нас приказа, вот и не тронули. Приходили ведь за тобой! Расстреляли нашу служебную машину, и ушли, никто не понял, куда. Похоже, ты у них под "колпаком". Кто-то в твоем городе долго ждал ясности, у кого завещание. А после твоего звонка решил, что пора действовать. Испугался, что ты ищешь контактов и можешь передать письмо "не тем людям".


- Возможно, все было, как вы говорите! А возможно, произошедшее - это лишь цепочка случайностей. Вот вы сказали: "и ушли, никто не понял, куда". А ведь дорогу в поселок ГАИ перекрывало! Предположим, "профессионалов" прошляпили при въезде, но обратно? Выстрелы были далеко слышны!


- Какое ГАИ? - удивленно спрашивает меня майор, весь напрягшись.


- Районное. "Волга" стояла на перекрестке, а возле нее на морозе наш капитан прыгал в свете фар. Он папиросы курит, а у них огонек такой, яркий, и облако дыма густое, как от "козьей ножки". Я еще подумал - по манере курить его за версту узнать можно!


Майор с минуту размышляет, а затем говорит:


- Очень интересную информацию ты подбросил мне, очень. У меня и раньше в голове некоторые факты крутились, а теперь... смотри, Россланов, если сочиняешь!


- Чтоб мне никогда котлет не видать! - озвучиваю я свою самую страшную клятву.


Майор смеется, а затем возвращается к предыдущей теме:


- Так как, поработать гонцом? Парень ты отчаянный, и город знаешь, как свои пять пальцев! Отрастишь бороду, дадим тебе паспорт с подходящей фамилией. Тебе же не диверсионной работой заниматься! Прилетишь, опустошишь ячейку, и обратно! Это ж в твоих интересах! А иначе, пока вопрос открыт, будешь трястись от каждого чиха и ждать следующих "гостей".


- Я всегда чувствовал, что вы строите в отношении меня далеко идущие планы! Не-а, даже не уговаривайте! Я занят, жениться собираюсь. У меня невест куча мала, а мне даже разобраться с ними некогда!


- Ну вот, как раз кстати! Десять процентов положишь на свой счет. А по моим данным, там не только на свадьбу хватит. Телефонный заводик себе купишь!


- У вас для таких заданий должны быть специально обученные люди. Я не смогу сохранить инкогнито. Там моя родина, мой дом. Еще раз уехать оттуда не в моих силах. К тому же, если в ячейке нет ничего, я буду рисковать напрасно. Оно того не стоит! Не-а, не хочу заводик. Желаю спокойно прожить до пенсии в Калужской телефонной глуши. А вы придумайте способ, как меня защитить!


- Ладно, подумаю! - говорит майор, поднимаясь, - но сперва я узнаю, чем у нас в ГАИ занимаются!


На следующее утро, чисто выбритый, в отутюженной Валентиной одежде, я сижу в кресле главного инженера, и наслаждаюсь горячим кофейным напитком из запасов Юрия Петровича. Передо мной сидит Эмма Николаевна, пожилая женщина - врач, выгнавшая меня из больницы. Пытаясь угадать мое настроение, она с напряжением наблюдает, как я рассматриваю схему кабельного района и думаю, буду ли устанавливать ей телефон. Входит участковый монтер, начинает долго и путано объяснять мне, почему многоквартирный дом, в котором проживает Эмма Николаева, до сих пор не телефонизирован. Я обещаю женщине разобраться позже, и изгоняю из кабинета обоих.


Однако их тут же заменяет Андрей, которому для работы срочно нужна специальная заглушка в невообразимом количестве. Я подписываю накладную на склад, и он, буркнув "спасибо", отправляется получать. Едва я протягиваю руку к остывающей чашке, наш секретарь, Ольга, приносит мне толстые альбомы и говорит, что я должен составить требование на расходные материалы за месяц. Тяжко вздохнув, я достаю специальные бланки.


Вскоре бумаготворчество страшно надоедает, и мне кажется, что кабинет я занимаю тысячу лет и буду погребен здесь в пыли. Поэтому, когда звонит Евгения, я радуюсь ей необычайно.


- Гриша, ты представить себе не можешь, как мне в прокуратуре надоело!


- Да нет, вот это я как раз могу, - грустно отвечаю я.


- Почитай стихи, немножечко! - просит она.


Я читаю Пушкина в собственном переводе на фарси. Евгения привычно хлюпает носом уже после нескольких строчек. По окончании она признается мне, что от моего голоса впадает в состояние "измененного сознания", и готова ради меня на все. Спрашивает, не хочу ли я в перерыв пообедать вместе с ней в комнате "наверху". Я отвечаю, что, если она хочет вкусить кипятку, никаких проблем, а больше у меня ничего нет. Евгения смеется и кладет трубку.


Когда наступает время обеда, ко мне в комнату входят: Евгения, Валентина, и... Павел! Евгения по-хозяйски целует меня в щеку, усаживается на диван, и, определенно хвастая, достает дорогие сигареты. Валя стеснительно касается губами другой щеки и оглядывается на Евгению. Та грозит ей пальцем. Валентина, покраснев, отнимает у Павла сумки и отправляет его за дверь. Евгения расстегивает форменное пальто, поправляет новенькую форму и ремень, на котором красуется свежая кобура с пистолетом. С опаской глянув на нее, Валентина открывает сумку и достает продукты, вид которых вызывает у меня больше эмоций, чем все женщины мира.


- С сегодняшнего дня я на время болезни заменяю прокурора района, - говорит Евгения, и с деловитым видом чиркает спичкой.


- Я уже это понял, Евгения... - я подобострастно смотрю на нее.


- Константиновна! - прикуривая, подсказывает она, явно годясь собой.


- Константиновна, - с ехидцей повторяю я, и задаю вопрос, - а чего вы, любезнейшая, Павла из прокуратуры не выгоните?


- А он у меня в денщиках! Я от этого страшно кайфую! - говорит она и мстительно улыбается.


- И кто помог тебе так продвинуться? - интересуюсь я, принимая от Валентины кусок хлеба с лучком.


- Наш секретный майор, кто еще! - отвечает Евгения.


- А ему подполковника еще не дали? - спрашиваю я.


- А он, может, и не майор вовсе. Он, может, генерал. Кто знает? Хотя, какая разница, неважно! Важно, какие у него возможности! А возможности у него о-го-го! Обещал, если мы будем выполнять его задания, в Калугу на повышение я пойду, а не Сережка!


- Кто это - мы? И какие задания? - у меня вдруг, что бывает нечасто, пропадает аппетит.


- Ты кушай, кушай! - гладит меня по голове, как ребенка, Валя, и пододвигает бледный чай, размешивая сахар ложкой.


- Мы - это все мы, и ты в том числе! - заявляет Евгения, - а первое задание я тебе сейчас расскажу, за этим и приехали!


- Ты кушай, кушай! - говорит Валентина и вытирает стол у моего локтя полотенцем.


- Можешь не рассказывать! Я все равно ничего делать не буду! - твердо возражаю я.


- Будешь, когда узнаешь, какое! Тебе надо пойти в ГАИ, к капитану, с просьбой продлить временную регистрацию автомобиля. Он с тебя, чем берет? - спрашивает Евгения, глазами напоминая Сергея Николаевича.


- Талонами на водку. - Слегка спасовав от ее прокурорского тона, отвечаю я.


- Очень хорошо! Талоны положишь из портмоне, - она кладет наш трофей на стол, - и доставая, как бы невзначай покажешь капитану ключ и письмо. Потренируйся, чтобы было естественней. Потом пригласишь его отметить твое назначение в Обнинском ресторане "Березка". Он согласится, я уверена. Менты халяву любят!


- А что дальше? - спрашиваю я.


- Посмотрим, что он будет делать. Скорей всего, выйдет на связь с теми, кто приезжал по твою душу в Дальний. Скажет им, чтобы они подъехали за тобой к ресторану. Там мы их и сцапаем! - уверенно произносит Евгения.


- Не-а, не пойдет! - возмущаюсь я, - зачем мне играть с огнем? Я человек мирной профессии. Даже если вы будете откармливать меня своими прокурорскими пайками месяц, я все равно не соглашусь! Эти люди под вашим носом двух чабанов убили, а вы до сих пор не знаете, кто они! Разве вы можете обеспечить чью-нибудь безопасность?


- В поселке они ушли, потому что наши между собой стрелялись. А теперь мы будем готовы их "принять". Все пройдет отлично! Валентина с тобой пойдет, как твоя невеста. Мне нельзя, меня капитан хорошо знает. - С сожалением говорит Евгения.


- А ты что будешь делать? - недовольно спрашиваю я.


- Если в ресторане не сложится, я буду оберегать тебя после, этой ночью! - многозначительно говорит Евгения, закидывает ногу на ногу и победоносно смотрит на Валентину, которая краснеет, но взгляд Евгении выдерживает. У дам начинается дуэль взглядами. Осторожно кашлянув, я спрашиваю:


- Девушки, если у вас все хорошо спланировано, может быть, вы и без меня справитесь?


- Не справимся, не дури! - говорит Евгения, оставив Валентину в покое, - лучше послушай свою выгоду! Если чурки клюнут, и все пройдет успешно, мы устраним смертельную угрозу в твой адрес. Кроме того, в доме, что достраивает твой друг Сашка, ты получишь однокомнатную квартиру. Такое в нашем районе редко бывает, соглашайся.


- И как вы это провернете? - удивляюсь я, - конфискуете жилье у несчастных заводчан и отдадите мне?


- Нет. По договору между жилищным кооперативом и администрацией района пять квартир уходит в район. Их распределят между специалистами различных служб. Продаж "Москвич", деньги внесешь в кассу кооператива, а затем официально телефонизируешь их дом. Тебе на общем собрании еще и благодарность за это вынесут.


- Мне не нравится ваш замысел. К тому же машина очень нужна, я не хочу с ней расставаться! - возражаю я.


- Тогда будешь проводить телефоны жильцам по долгу службы, упрямец ты наш! - смеется Евгения.


- Соглашайся, Григорий Алексеевич! - тихо говорит Валентина, придвинувшись ко мне, однако не настолько близко, чтобы Евгения Константиновна занервничала, - мы кредит в банке возьмем, свой диванчик купим, телевизор, холодильник, квартирку всю-всю обставим!


- Соглашаюсь, - говорю я, подделываясь под ее манеру произносить слова, - соглашаюсь! Но пока у меня денег на кабак нет! Придется майору спецсредства выписывать! Телефонные инженеры тоже халяву любят!


Евгения одобрительно хлопает в ладоши, и, подхватив Валю железной хваткой, направляется к выходу.


- Э-э, бабы, вы куда? А кто меня в районное ГАИ повезет?


- Сашку попроси, пусть подкинет, - бросает через плечо Евгения, - нам некогда, перед походом в ресторан нужно многое успеть!.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.


За столиком в ресторане "Березка" мы сидим вчетвером: к нам якобы "случайно" присоединилась Ира. Ее привел капитан. Девушки делают вид, будто только что познакомились. Мне вначале смешно, однако они ведут себя настолько естественно, что я быстро привыкаю.


Само заведение и присутствующие в нем вызывают такой интерес, что я очень даже рад, что согласился. Жизнь в деревне довела до того, что такое незначительное событие, как посещение ресторана, я воспринимаю, как нечто эпохальное. Вспоминается родной город, дружеские пирушки, студенческие вечеринки. От нахлынувшей тоски я заказываю шницель и бутылку портвейна. Капитан выбирает водку в графине и жареную треску. Девушки довольствуются винегретом, который, разыгрывая невинность, запивают минеральной водой.


Валентина сегодня снова выглядит, как кинозвезда. На нее обращают внимание мужчины. Подходит малый в красном пиджаке, из уголовных элементов, что грязно пируют неподалеку, и приглашает на медленный танец. Валентина застенчиво спрашивает у меня разрешение и уходит. Чтобы не возмущаться тем, что ее щупают, я отхожу к бару, где покупаю сигареты.


Закурив, я отодвигаю оконную занавеску, и сквозь щелочку смотрю на стоящую у входа неприметную машину. Сквозь ее запотевшие стекла видны огоньки сигарет "группы быстрого реагирования". Несмотря на то, что после нашей встречи капитан не вел себя подозрительно, меня все равно прикрывают по "полной программе".


Я замечаю, что Валентина, залепив пощечину, возвращается на место. А малый, показывая пальцем на нее, идет к приятелям. Мужская компания ржет и громко отпускает сальные шуточки в адрес девушки. Обычно я такое не терплю, но теперь, учитывая обстоятельства, я тихо возвращаюсь к нашему столику.


К счастью, на маленькой сцене ресторана появляется, судя по реакции завсегдатаев, местная звезда. Взгляды присутствующих устремляются на нее. Она поет хорошо, зажигательно, ее вспыхивающее блесками платье, энергичные жесты, заводят людей. Начинаются быстрые танцы. Ира поднимает уже порядком выпившего капитана. За столиком остаемся мы вдвоем.


- Не напрасна ли вся эта милицейская затея? - спрашиваю я у Вали, не желая сидеть молча.


- Майор знает, что делает. А если и ошибается, что плохого для нас? - спрашивает Валентина, искательно глядя мне в глаза.


- Нас нет, Валя! Ты... - запнувшись, я думаю, как лучше обсудить с ней щекотливую тему наших отношений.


Но Валентина, заметив, что малый вновь направляется в нашу сторону, хватает меня за руку и испуганно просит:


- Пойдем танцевать, привяжется!


Словно по заказу, певица переходит к ритму медленного танца. Мы поднимаемся, я обнимаю Валентину за талию.


- Гриша, мне надо тебе что-то сказать! Что-то очень, очень важное! - говорит она.


- А может, не надо? В другой раз скажешь! - говорю я, позевывая.


- Гриша, у нас будет ребенок! Я не шучу! - покраснев, произносит Валентина.


- Нашла, где такое говорить! - равнодушно говорю я.


- Евгения Константиновна нигде нас одних не оставляет! - с обидой произносит Валентина.


- Не оставляет! - как эхо, соглашаюсь я, а потом интересуюсь, - ты со мной спала по заданию из центра?


- Да, - неохотно соглашается она.


- Кто тогда будет папа? - спрашиваю я и тут же сам отвечаю, - правильно, центр!


- Нет, папой будешь ты! - говорит Валя, поджав губки, - и думай быстрее, а то скоро живот поползет, не скроешь!


Через несколько минут, мучимый сомнениями, я задаю вопрос:


- Валентина, а кроме меня, у тебя за последнее время, еще задания из центра были?


Она резко отодвигается и отвешивает мне такую пощечину, что в голове звенит, как в колокольне. Потирая пальцами виски, я замечаю малого, которому сегодня уже досталось от Валентины. Он стоит неподалеку с парочкой сильно выпивших друзей. Они смотрят на меня в упор и смеется. Скрипнув зубами от такого нахальства, я возвращаюсь за столик и усаживаюсь, избегая смотреть на Валентину. Говорю капитану, лишь форма которого, похоже, удерживает "красные пиджаки" от более агрессивных действий:


- Не понимаю, как русские, носители великой культуры, могут себя столь отвратительно вести!


- Не все, кто говорит по-русски, являются русскими. Я, например, себя таковым не считаю! - произносит капитан, опрокидывая в горло рюмку водки.


- Вы же Иванов!- удивленно восклицаю я, - а кто же вы, если не русский?


- Мой древний народ русские попы насильно крестили и дали ему православные имена. Но мы сумели остаться в своей, языческой культуре. Попы ушли, уходят коммунисты, выдававшие нам фальшивые паспорта. Приходит наша пора! - на лице капитана мелькает злобная гримаса.


После таких откровений вечер портится окончательно, и общий разговор уже не возобновляется. Обождав немного, я предлагаю разойтись по домам.


Едем с ветерком, на патрульной машине с включенной мигалкой. Капитан, несмотря на протесты, высаживает Иру в райцентре, возле автобусной остановки. Это меня забавляет: оказывается, подруги не всегда спят с теми, на кого "глаз положили". Ай да капитан, молодец, не то, что я!


Меня и Валентину капитан подвозит до здания узла связи. Я вежливо прощаюсь и поднимаюсь по лестнице. Подойдя к жилому отсеку, замечаю, что нет ни вещей, которые вечно сушились на батареях, ни шкодившего возле них маленького Саши.


- Твоего соседа отправили жить в общежитие, - предваряет мой вопрос Валентина, - майор решил, что там ему будет безопаснее.


- А я как же? А обо мне, кто подумал? - бурчу я.


- О тебе и думали! В соседней комнате сегодня ночью будет находиться кто-нибудь из наших. Так что, не беспокойся! - ласкового говорит Валентина.


- Наверняка это будешь ты! - говорю я недовольно.


- Почему я? А если и я, что тут такого ...


Неожиданно у меня в ушах появляется шум, а видимый мир сотрясается. Валентина помогает добраться до дивана и подставляет тазик. Когда желудок освобождается, становится легче. Валентина за мной убирает, помогает снять праздничную одежду, укрывает одеялом. В таком виде меня застает "группа прикрытия".


- Валька, чайник поставь! И сало тащи! - громко командует Евгения, садясь за стол. Майор седлает стул спинкой между ног, Павел остается стоять возле двери, сержант занимает позицию возле окна.


Евгения берет кусочек сала, но вместо того, чтобы кушать, вертит поясной ремень, чтобы кобура с пистолетом бросалась всем в глаза. Майор, наоборот, снимает все, что можно.


- Устал я чего-то, - говорит он, ни к кому конкретно не обращаясь.


Евгения спрашивает его:


- Ладно, что дальше делать будем?


Майор, не отвечая ей, жует, но заметно, что он, в отличие от остальных, при этом думает. Евгения, в которой энергия так и бушует, обращает свой взор ко мне:


- А ты чего разлегся? Вставай, чаю с нами попей!


- Ему плохо, тошнит! - как о ребенке, жалостливо говорит Валя, - подсунули портвейн "левый", отравился!


Я смотрю на присутствующих и вижу, что они так и норовят перевернуться к верху ногами. Мне становится обидно от их намерений, и я хочу вновь попросить у Вали тазик, однако сдерживаюсь.


- Хорошо! - деловито произносит майор, - в ресторане было что-либо подозрительное? Не курящие гашиш лица кавказской национальности? непьющие славяне? женщины, активно домогающиеся скучного героя телефонных будней?


- Нет, - отвечает Валя, хлопоча по хозяйству, - не было.


Я провожаю взглядом ее порхания, и неожиданно, хихикнув, говорю:


- А у Вали ребенок будет!


Майор престает жевать. Пристально глядя на меня, он спрашивает:


- Россланов, отвечайте четко, вы заметили необычное?


- Валька врет! Меня тошнит не после портвейна, а от нее! - я по-птичьи вытягиваю вперед голову и делаю махи руками. Мне кажется, что у меня есть крылья, и я смогу улететь отсюда. Мое поведение наводит майора на определённые мысли. Он говорит, хищно скалясь:


- Товарищи, надо готовиться, мы своего добились, у нас будут гости!


Его слова вызывают у меня странную реакцию: я смеюсь и плачу одновременно. В таком состоянии дальнейшие события мною не воспринимаются, как происходящие в реальности. Мне кажется, что все, жужжа, как пчелы, куда-то исчезают. В одиночестве я провожу час, на протяжении которого приятное блаженство сменяется ужасной тошнотой. Потом появляется Евгения. Она выключает свет и ложится со мною, держа пистолет в руке. Я не упускаю удобного момента и слезливо спрашиваю, не подаст ли она тазик? Евгения отвечает, что нужно терпеть, поскольку на секретной операции блевать не разрешается. А сама стучит зубами от страха и норовит сделать со мною то, от чего у Вали появился ребенок. Настойчивым попыткам Евгении мешает условный стук в стену, после которого она снимает пистолет с предохранителя. Почти сразу через щель под дверью к нам проникает едкий дым от дымовой шашки. У меня сразу случается приступ, и зазвучавшие в здании выстрелы отходят на второй план. Я прихожу в себя только тогда, когда меня доставляют в больницу, к врачу Голованю, и укладывают на койку "постоянного клиента"..


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ.


Через две недели я сижу за празднично накрытым столом, на помолвке. Жених - я, невеста, естественно, Валентина. В роли моего будущего свидетеля выступает Павел, по правую руку у Валентины, изображая ее близкую подругу, сидит Евгения. Празднество происходит в большой деревенской избе, у родителей Валентины. Гостей много.


Слово представляется Юрию Петровичу. Он произносит коротенькую речь, в конце которой от лица профкома и районной администрации вручает мне договор на однокомнатную квартиру в жилищном кооперативе. Графа, где прописывается имя собственника, пуста. Я не успеваю рассмотреть общую площадь: документ отбирает мать Валентины, крупная, полная сил крестьянка. Она кладет его в особую шкатулку, где будет лежать и брачное свидетельство, которое мы получим уже скоро.


Гости хлопают в ладоши и пьют за благоденствие молодых. Слово берет Саша. Он выражает особое удовольствие тем, что мы будем соседями. Лена с сияющим лицом дарит набор вещей для новорожденного, синего цвета.


- Я почему-то уверенна, что у вас будет мальчик! - говорит она.


- А мне баба Маня нагадала девочку! Сперва нянька, потом лялька! И не уговаривайте, я настроилась! - в шутливой форме протестует Валентина.


Гости дружно смеются, хлопают, кричат "горько". По причине моего дурного настроения мы целуемся целомудренно. Причем Евгения следит, чтобы недолго.


Далее выступает Варвара. Она говорит, что, несмотря на непродолжительное знакомство, она успела понять, что человек я хороший, потому как непьющий. Дарит еще Колиного производства детскую кроватку, которую ее родственник из Средней Азии, вместе с отцом Валентины, крепким с виду алкоголиком, проносят мимо меня в дальнюю комнату.


Продолжает эстафету поздравлений дядя Валентины из Тулы. Он сначала приглашает меня к себе на пасеку, где много меда, а затем дарит красивый тульский самовар. Дядя мне нравится, у него большая седая борода, он выглядит, как дед мороз на новогодней открытке. Однако вместо меня ему почему-то отвечает брат Вали. Сержант и его жена, худющая женщина, старше мужа лет на десять, по очереди говорят, что обязательно приедут, и благодарят дядю за приглашение. Они же и забирают самовар, который куда-то относят.


Обидевшись, что мне не дали потрогать подарок, я прошу Валентину, чтобы она налила мне стакан водки. Но ее мама, услышав, наливает в рюмочку самогона. Шепотом говорит, что водка дорогая, если я все выпью, бутылку придется убрать, а без нее стол будет бедным. Я тяжко вздыхаю, смотрю на консервированные шпроты, но решаюсь их попросить: кто знает, что будущая теща скажет?


Андрей и Марфа дарят набор стопок под крепкие алкогольные напитки. Стопки забирает у меня Валентина. Она с шипением говорит, что за такие подарки гостей следует гнать взашей. Относительно Андрея и Марфы, я, в принципе, согласен. Однако мне все равно становится за них обидно, и я отпрашиваюсь на крыльцо, проветрится и покурить.


Побыть одному мне не удается: появляется отец Валентины. Предполагаемый тесть увлекает меня в свой "знатный сарай", которым по праву гордится. Показывает свиноматку, довольно связно излагает ее историю. Затем рассказывает про породу курочек, и то, почему они у него хорошо несутся. Далее подводит к двум механизмам, которые составляют его главную гордость: самогонному аппарату и трактору. Производительность и конструкция самогонного аппарата оригинальны, как и рецепт приготовления напитка. Я восхищаюсь. Действительно, если следить за качеством и гнать на продажу, прибыль не заставит себя ждать. Конечно, самому каждый день много пить не стоит, здоровье дороже ... ах, да, конечно, трактор гораздо интереснее. Самый лучший трактор на деревне. Один только вал отбора мощности чего стоит! Любые дополнительные устройства можно подцепить! Да на этом тракторе он, его сын, и я, не то, что гектары картошкой засеем, а весь районный чернозем перепашем! И телефонный кабель по экватору протащим, если найдутся дураки, которые нас наймут!


Насилу вырвавшись из сарая, я вижу, что гости, включив радио на полную мощность, танцуют во дворе, перед избой. Меня подхватывает Валентина. Находясь в центре внимания, мы кружим по утоптанному снегу, посыпанному в честь праздника опилками. Валентина любуется тем, как на мне хорошо сидит костюм, купленный позавчера на толкучке у универмага. Я говорю Валентине, что ей подходит платье, удачно взятое тещей напрокат. Валентина, зардевшись, произносит "спасибо" и хвалит маму, без которой мы сами с жизнью не справимся.


По сложившемуся обычаю следующий танец танцует жених со свидетельницей, а свидетель с невестой. Валентина не хочет отпускать меня к Евгении, но подчиняется требованию приглашенного фотографа. Явно красуясь перед объективом новой, с иголочки, формой, Евгения в танце держит меня хваткой, в которой чувствуется почти мужская сила. Я поздравляю с тем, что подписан приказ об утверждении ее на должности прокурора района. Небрежно поблагодарив, Евгения спрашивает:


- Придешь ко мне вечером, отметим?


- Да ты чего, Евгения? У меня вроде как теперь супруга есть! - я удивленно смотрю на нее.


- Это ты чего? На самом деле собираешься спать с Валькой? С ума сошел?


- А зачем тогда мы кольцами обменялись?


- Ну что с того? Хотя я Вальке и разрешила, это ничего не значит. Я не могу обременять себя семьей, мне карьеру делать надо. А ей и правда, ребенку фамилия нужна. Да и любит она тебя, а ты вечно голодный и неухоженный! Вот, какой тебе костюмчик сыскала! Но это совсем не означает, что я ей позволила и все остальное!


- Ну, бабы, вы даете! - только и успеваю сказать пред тем, как танец заканчивается.


Я поднимаюсь на крыльцо, чтобы найти забытые сигареты. Закурив, смотрю на небо, где на горизонте сквозь темные тучи вдруг проглядывает ярко-синее небо. Неожиданно бьет молния, гремит гром, и на нас начинают падать крупные капли теплого дождя. Гости, подставляя под дождинки ладони, кричат:


- Весна! Весна пришла!


Валентина и Евгения организуют из гостей общий хоровод. В нем разрыв, не хватает меня. Женщины зовут, машут руками, хотят, чтобы я присоединился, замкнул ликующий круг. Но, глядя на них, я ощущаю страшную тоску, и, вместо того, чтобы пойти к ним, отступаю вглубь избы. В дальней комнате, отодвинув подарки, я открываю окно, перелезаю через подоконник и иду по центральной улице деревни, сам не зная, куда..


ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.


Прошло десять лет. Когда я ехал в Россию, казалось, что жизнь моя обязательно будет интересной и нужной людям, а, главное, мне. На самом деле я влачу одинокое существование в комнате общежития поселка Дальний. Я вечно в плохом настроении, раздражителен, забывчив, и друзей, к сожалению, не нажил. Сашка занимается бизнесом, живет в Москве, мы видимся редко. Валентина долго морочила всем голову, но никого не родила. Мы не поженились, и я не знаю, где она. В выделенной нам кооперативной квартире проживает ее брат с семьей. Евгения сумела сделать карьеру, она работает на высокой должности где-то в Сибири. Других участников событий, случившихся в ту зиму, я периодически вижу, но в разговор не вступаю, ограничиваюсь кратким приветствием.


Из-за развития сотовых технологий количество стационарных телефонов, и так в сельской местности небольшое, с каждым годом уменьшается. Сейчас я работаю участковым монтером, другой работы в узле связи нет, многие должности упразднены. Зарплата маленькая, но день практически свободен. В холодное время года я коротаю время, читая книги и играя на компьютере, а летом подрабатываю электромонтажником. Недалеко от поселка протекает река Ока, на берегах которой полно коттеджных поселков и дворцов "новых русских". Работы там непочатый край. Шабашки позволяют мне иметь автомобиль ГАЗель, деньги на счету, а также вредные привычки, вроде непродолжительных запоев и коротких романов с женщинами.


Утро. Стоя перед облезшим зеркалом в своей комнате и слушая новости из громкоговорителя, я заканчиваю бриться. Настроение у меня лучше, чем обычно: день зарплаты. Я плотно затягиваю барашек на подтекающем кране с холодной водой, и спускаюсь по лестнице вниз, на телефонную станцию, расположенную в цокольном этаже моего общежития.


Проделав привычные манипуляции, я убеждаюсь в том, что с телефонами моих горячо любимых абонентов все в порядке. Ну вот, на сегодня моя официальная работа закончена. Можно наградить себя чашечкой кофе с печеньями.


Подкрепившись, я выхожу из здания и сажусь в стоящую перед входом ГАЗель. Мой путь лежит через поселок, который я излазил вдоль и поперек по телефонным надобностям. Он мне настолько надоел, что вызывает приступы мигрени. Поэтому я, как и всегда, не отвечаю на приветствия знакомых водителей, и не беру голосующих на перекрестке людей.


Дорога идет через колхоз "Путь Коммунизма". Это удивительным образом сохранившийся заповедник социализма, которым уже сорок лет управляет один и тот же председатель, заслуженный работник сельского хозяйства. Поэтому коттеджных поселков здесь нет, как и дачников. Унылый пейзаж скрашивают редкие стада тощих коров и плохо распаханные поля, урожай которых - тайна, известная немногим. Роли колхозников исполняют среднеазиаты и бомжи. В общем, место, где заказчиков у меня нет. И не может быть по определению, поэтому проезжаю я его быстро.


Преодолев мост над мелкой речушкой, я с ходу беру затяжной подъем в гору. Далее дорога делает два поворота, и показывается село Настино, довольно милый уголок. Тут мне все нравится, я все и всех люблю: начинается территория совхоза им. Ленина. Земля здесь пилится и расхищается, здесь вотчина незаконных вложений в недвижимость, здесь дворцы и безумные архитектурные ненужности растут, как грибы. Короче, мое хлебное место.


Калымящие на дачников самосвалы разбили дорогу так, что ее можно принять за артиллерийский полигон. Вынужденно двигаясь со скоростью пешехода, я догоняю Вадика, молодого парня, любящего белоснежные рубашки. Он шустро идет, ругая вслух только что проехавший колесный экскаватор. Поднятая им пыль не дает дышать и придает одежде серый цвет.


Вадик и его отец каждое утро преодолевают пять километров до остановки на трассе, а вечером обратно. Они держат металлоремонтную мастерскую в райцентре, небольшом городке, однако живут в "наследной усадьбе", неподалеку от села Настино. Отец Вадика идейный противник машин, отравляющих родную природу. Поэтому он машины не покупает, и на попутках не ездит. Но сегодня отца нет, и я кричу Вадику:


- Садись, подвезу! Пока дойдешь, пыли наглотаешься! Отец не узнает, я не скажу!


К моему изумлению, Вадик соглашается. Я притормаживаю, давая ему возможность запрыгнуть в кабину, и продолжаю путь. Он выглядит расстроенным. Я спрашиваю, что случилось.


- Эх, отходился отец! Стерлись суставы. Давно доктор говорил, что столько ходить нельзя. А отец таблетку от боли, и - вперед. Вчера сел, а встать не смог. Отвезли в больницу к хирургу. Но разве врачи чудо делают? Нет, конечно. Будет мой старик на костылях. Или нужны титановые протезы. Так даже если мы свой дом продадим, на операцию не хватит! Эх, отходился отец. Как я один буду работать? Вот упрямый старик! Давно просил машину купить! Так он и теперь отказывается! Меня грозится выгнать, если куплю!


- Не расстраивайся, Вадик! - я пытаюсь его упокоить, - мимо вашего дома часто машины ездят, будут тебя подвозить, пока отец не видит. Он посидит дома, заскучает, и наверняка изменит мнение. Я думаю, разрешит купить. Будешь возить его в городок. Работать он и сидя сможет.


- Я тоже на это надеюсь, - говорит Вадик, кивнув головой. Он немного веселеет.


Я высаживаю его на трассе, а сам, остановившись на обочине, думаю: как мне дальше ехать? Прямо по огромному полю, туда, где вдалеке виднеется бетонный забор, или к нему же, вокруг этого поля, по щебеночной грунтовке мимо многочисленных баз отдыха на берегу Оки. Последнее долго, и придется оставить машину, чтобы немного пройтись пешком. И все потому, что поле недавно перешло во владение какому-то банку. Его представители якобы сидят в засаде и пытаются оштрафовать тех, кто тут передвигается.


После колебаний я решаю ехать привычным маршрутом, по полю. Вокруг все равно никого нет. Подумаешь, слухи!


Всегда открытый, въезд на территорию, огороженную забором, неожиданно закрыт шлагбаумом. Возле него стоит Илья, плотный гуцул лет сорока, главный распорядитель здешнего строительного бардака. Вид у него уставший и раздраженный.


Я подхожу к нему, здороваюсь. Вместо ответного приветствия Илья говорит:


Принесла тебя нелегкая!


Так сам назначил, когда деньги получать! А что случилось? - спрашиваю я.


Видишь черный джип? - он показывает мне рукой в сторону ближайшей базы отдыха, и я вижу малозаметную, стоящую между деревьями, машину.


Да. И что?- интересуюсь я.


Они купили это поле, теперь мы отрезаны от трассы. Запрещают ездить. Ультиматум. Стоят, наблюдают. Предлагают нам перекупить у них за два миллиона долларов.


За сколько? - удивляюсь я, - да весь совхоз, вместе с жителями, столько не стоит!


Точно, - соглашается Илья.


И чего будете делать?


Сейчас приедет Афанасий Юрьевич, будет решать, - отвечает Илья.


Афанасий Юрьевич - акционер МорНефти, это он платит за все веселье. Хочет иметь здесь дворец. Я его понимаю: красивее место трудной найти, вид с этого холма на излучину реки завораживает.

- А как на счет меня? Будет зарплата, или нет? - немного помявшись, спрашиваю я.


Сегодня определенно нет, я не могу от ворот уйти, ожидаю начальство. Деньги в сейфе, я еще не раскладывал по ведомости. Все ждут, не только ты. Завтра!


Ну, тогда я поехал обратно! - расстроившись, говорю я.


Каким образом? - интересуется Илья, - граждане в джипе не пускают, поперек пути становится. Бить их машину будешь? Лучше иди на склад, вчера еще распределительные шкафы привезли. Так что тебе есть, чем заняться. Вот Афанасий Юрьевич приедет, утрясет дорожный вопрос, потом уедешь!


Делать нечего, я соглашаюсь.


ГЛАВА ВТОРАЯ.


Афанасий Юрьевич не идет на поводу у шантажистов. Он посылает грейдер, проложить по ничейной земле, вдоль Оки, новую дорогу до "щебенки". Когда день клонится к закату, я уезжаю по ней. Второпях у рабочих получилось ужасно: везде торчат камни и пни деревьев. ГАЗель ударяется днищем и получает неисправность, которая обнаруживает себя уже в Настино. Мне приходится остановиться. Для ремонта нужно приподнять машину, и в поисках рычага я направляюсь к брошенной церкви, которая заросла высокими, выше стен, деревьями.


Чтобы зайти, мне приходится перепрыгнуть внушительную яму перед входом. Для этого нужна определенная ловкость. Наверное, поэтому сюда, судя по отсутствию следов, никто не ходит. Во всяком случае, я здесь впервые, хотя мимо езжу часто.


Меня удивляет то, что внутри храм выглядит гораздо лучше, чем снаружи. Впечатление портят лишь торчащие из пола остовы металлических конструкций. Похоже, был какой-то цех, и совхоз ухаживал за зданием.


После того, как я чиню машину, и намереваюсь продолжить путь, меня вдруг посещает мысль, что из храма ничего уносить нельзя. Конечно, ржавая труба вещь бросовая, однако я решаю положить ее там, откуда взял. Но когда возвращаюсь обратно, то... не могу уйти. Стою, замерев.


Конечно, на меня не сходит откровение "свыше". Просто старый храм и особая тишина в нем вызывает размягчение души, утешение чувств, едва уловимое умиление. Словно оказался у родных могил, там, на далекой родине, где я уже никогда не буду.


Детский смех заставляет очнуться от легкого забытья. Это из узкого сквозного пролома в стене появляется детская троица: две девочки лет восьми и мальчик того же возраста. Верховодит, судя по возгласам, девочка с озорными глазами, от синевы которых трудно оторвать взгляд. Дети носятся, играя в догонялки и гремя старыми водочными бутылками, в изобилии разбросанными поверх битого кирпича. А на деле с любопытством смотрят, чем я тут занимаюсь. Видимо, увидели мою машину, и заинтересовались. Перекрестившись на алтарь, я советую детям беречь ноги, и ухожу.


На протяжении месяца, проезжая мимо храма, я всегда останавливаюсь и посещаю его на несколько минут. И всякий раз настроение, с которым я впервые зашел сюда, пусть и не такое сильное, возвращается. Измерив рулеткой, я узнаю размеры церкви, и путем несложных вычислений прихожу к выводу, что восстановительных работ тут нужно не так уж и много. Дорогие дачи растут в Настино, как грибы. Что же за святое место до сих пор никто не взялся?


С этим вопросом я прихожу к главе сельского поселения Настино, Валентине Николаевне. Благо, сам сельский совет находится метрах в пятидесяти от храма, выше по дороге, и представляет собой небольшую постройку из тесаных бревен. Валентина Николаевна, дородная крестьянка лет шестидесяти с обветренным лицом, стоит в резиновых сапогах на деревянном крыльце совета. Она громким голосом руководит местными алкашами, колотящими забор из штакетника. Я не рискую месить глину в большой луже перед входом, и останавливаюсь, не дойдя метра с три. Валентина Николаевна рассеяно кивает в ответ на мое приветствие, и, продолжая наблюдать за рабочими, говорит:


Тебе чего, Григорий Алексеевич? Водокачка, слава Богу, работает!


Насос, питающий деревню водой, постоянно выходит из строя, а чиню его обычно я. Поскольку это всегда дорого, она искренне считает меня "народным кровопийцей", что, в принципе, недалеко от истины. Похоже, момент неподходящий, и Валентина Николаевна не в духе, но я все-таки поднимаю волнующую меня тему.


- Некому наш храм восстанавливать, - вздохнув, отвечает она, - я к отцу Лаврентию, благочинному, сколько подходила! Он отказывается, слышать не хочет! Мерзость запустения посреди села, вот что это, а не церковь! Ее просят сектанты, для дома молитвы. Отдам им, или цеху пластиковых окон, под склад. Сил моих больше нет, терпеть эти руины под самым носом!


По возвращении домой я не могу найти покоя, и вечерком отправляюсь на квартиру к знакомому, Андрею Петухову, поговорить. При встрече он просил подключить его и интернету, говорил, что учится в семинарии, и интернет ему нужен для дипломной работы.


Андрей, заика, встречает меня с распростертыми объятиями. Но не по причине нужности интернета: ему хочется похвастать.


- О-отец Андрей, прошу л-любить и жаловать! - говорит он, весь сияя.


- Рукоположили в дьякона, только отслужил сорокоуст, на выходные домой приехали, - поясняет его жена, наливая мне чаю. Я искренне поздравляю о. Андрея с рукоположением. Пообещав на днях сделать все, что он хочет, я перевожу разговор на волнующую меня тему.


- А зачем о. Лаврентию этот храм? - уже освоившись в разговоре, без заикания, говорит о. Андрей, - Настино далеко от его городка, 20 км, не наездишься. У благочинного городской собор на восстановлении, где он днюет и ночует, и две церкви в других поселковых советах. Куда ему еще? А в помощниках - о. Анатолий, который больше пьет, чем служит! Отец Лаврентий и так старается не напоминать о себе митрополиту, чтобы тот не начал спрашивать об успехах. Похвастать пока нечем! Так что, нет, о. Лаврентий будет бегать от твоей идеи, до последнего!


Но, все-таки, как можно поднять тему? - продолжаю настаивать я, - Церквушка больно душевная, жаль, сектанты хотят себе забрать, за беспризорностью!


Григорию Алексеевичу нужно к викарному епископу - подсказывает жена о. Андрея, робко глянув на мужа.


Да - да, - соглашается о. Андрей, - к о. Георгию.


А это кто? Про нашего митрополита в новостях часто говорят, а о викарном епископе не слышал, - говорю я.


Ну, ему уже за семьдесят,- охотно рассказывает о. Андрей,- он всегда такой тихий, незаметный. Ни верующие, ни батюшки не замечают его в упор. Лет пять тому назад смешной случай был: после праздника о. Георгия закрыли в деревенском храме. Он смиренно сидел и ждал в пустой церкви за свечным ящиком, пока батюшки вспомнят о нем и вернутся. И за такую забывчивость никому даже выговора не объявили. А тут вышло так, что наш митрополит вздумал выставить свою кандидатуру на патриарха. Это держит его постоянно в Москве. Поэтому он вынужденно доверил управление епархией своему заместителю, викарному епископу, о. Георгию. Так что, о. Георгий теперь много чего решает. Пожалуй, съезди к нему, посоветуйся. Только аккуратней, не наживи себе врага, в лице о. Лаврентия. Это и дело погубит, и тебе ни к чему.


Да! - соглашается жена о. Андрея, наливая мне еще чаю, - по всему, ехать тебе нужно в Калугу, если за храм переживаешь!


ГЛАВА ТРЕТЬЯ.


По приезде в епархиальное управление я нахожу, что оно выглядит совсем не так, как я представлял себе. Несколько старых и будто заброшенных зданий напоминают скорее реставрационный объект, чем место, где кипит церковная жизнь. Возвышаются кучи песка, хаотично лежат стройматериалы.


На проходной со свободным входом мне разъясняют, что слева резиденция митрополита, и туда лучше не ходить, высокое начальство посторонних не любит. А владыка Георгий сидит в здании справа, на первом этаже, и проход к нему не возбраняется.


Войдя в пустой коридор с ободранными стульями вдоль стены, я вижу, что дверь в кабинет викария широко открыта, а о. Георгий - это худощавый старик с невыразительным лицом. Редкие седые волосы беспорядочно выбиваются у него из-под скуфейки, а клочки растительности на щеках не создают ощущения цельной бороды. Взгляд так же невыразителен, как и внешность - выцветшие от старости глаза словно потеряли не только природный оттенок, но и способность выражать эмоции. Странная улыбка на губах смущает: она словно бы не его, а откуда-то из глубины сознания.


Но говорит и отвечает он четко, что сообщает о ясности работы мысли: владыка общается с посетителями, пожилой парой и молодой женщиной, держащей за руку мальчика лет пяти. Женщина, разложив перед владыкой документы, поясняет, что не живет с венчанным мужем уже шесть лет. А живет вторым браком, родила в нем ребенка. Поэтому владыка должен дать письменное разрешение, чтобы она развенчалась с первым, и повенчалась со вторым мужем. Ребенок тяжко болеет от того, что родители живут в блуде.


Владыка внимательно изучает документы, говорит, что нет свидетельства о рождении ребенка, а это обязательно. Пожилая пара, видимо, бабушка с дедушкой, на повышенных тонах начинают доказывать, что ребенок стоит здесь живьем, и его здоровье важнее бумаги. О. Георгий не должен отправлять их обратно, а пойти навстречу. Владыко категорически отказывается. Наконец посетители устают настаивать и уходят, напоследок весьма раздражительно назвав о. Георгия "старым бюрократом".


Я захожу в опустевший кабинет, и слышу, как владыка говорит сам с собой, что вызывает у меня сомнения в его адекватности:


- Запутывают свою жизнь, я пытаюсь по совести, еще и виноватым оказываюсь!


- Да уж, - произношу я, чтобы он заметил мое присутствие.


Но владыка, улыбаясь своею странною улыбкой, углубляется в чтение бумаг, коих на его канцелярском столе великое множество. Чувствуя себя неловко, я сажусь на краешек шаткого кресла для посетителей и принимаюсь слушать тишину, в которой время отсчитывается громкими часами-ходиками. Пару раз звонит телефон, ошибочно. Мне наскучивает, и я думаю, что не буду больше ждать, пока на меня обратят внимание. Я не развожусь, у меня вопрос о судьбе храма. Если владыка не хочет со мной разговаривать, значит, так тому и быть, уйду. Пусть Валентина Николаевна отдаст развалины сектантам, или кому там еще...


Едва я собираюсь подняться, в кабинет, бодро пробежав по коридору, врывается молоденький семинарист в подряснике. Просит владыку благословить, прикладывается к его руке и подсовывает на подпись увольнительную для отъезда по личным делам. Владыка очень благожелательно общается с семинаристом. Как только он уходит, напоследок вновь благословившись, я понимаю свою ошибку.


Владыко, благословите! - говорю я, покраснев.


Владыка благословляет, я целую сухонькую морщинистую руку. О. Георгий расцветает и спрашивает:


- Ну-ка те, с кем имею честь?


- Россланов Григорий Алексеевич, житель поселка Дальний, работник связи!


В глазах владыки что-то мелькает, мне кажется, приятное воспоминание. Присматриваясь ко мне, он спрашивает:


В вашем роду случайно священников или монашествующих особ не было?


Точно не могу знать. Родители родом из Архангельска, но жили мы в восточной республике. К сожалению, с родственниками и родословной не знаком.


Из Архангельска? Тогда земляки, да ведь, земляки! - говорит владыка, приязненно кивая головой. Он расспрашивает меня о семейном положении, о том, верю ли я Бога, и под конец спрашивает, - что вас привело?


В селе Настино имеется полуразрушенный храм. Чем-то он привлекает, его плачевное состояние меня встревожило. Вот, приехал вашего совета спросить: что можно сделать. Его намереваются прибрать к рукам люди, не имеющие отношения к православной церкви. Может быть, хоть какие-то бумаги епархия справит, заявит на него свои права.


Бумаги, говоришь? - говорит владыка, задумчиво теребя седые волосы - а что бумаги? Вон их сколько, даже подоконник занят! Толку от них! Людей надо расшевелить. Тогда будет хорошо, хорошо...


А каким образом? - вздыхаю я, - деревья уже выше купола выросли. Это сколько лет, как храм никому не нужен! Последний, кто им пользовался, были рабочие совхоза, еще при Хрущеве. Я и сам много раз мимо ездил, пока случайно не зашел!


Зашел, и что? - вопросительно смотрит на меня о. Георгий.


Да ничего особенного, - честно отвечаю я,- сошествия ангелов, явления святых, плача о грехах не было. Так, разные мысли.


Ну что ж, мысли - это хорошо, это вы откровенно. А то приходят некоторые, несут всякую чушь, а потом исчезают с моим временем, будто в моем возрасте его много! - говорит владыка и рассматривает еженедельник, листая вперед. Остановившись на пустом листке, он записывает и говорит мене:


Вот что, Россланов, я к вам приеду. Возьму семинарский хор, мы отслужим молебен. Ты развесь объявления по селу, предупреди местные власти, благочинного района. В общем, оповести как можно больше людей. Там, на месте, и решим. Если соберется много народу, я обращусь к нему со словом. Богу будет угодно, все образуется наилучшим образом! Согласен?


Я и не предполагал, что итогом моего визита в епархию будут такие хлопоты. Но теперь делать нечего, приходиться соглашаться. Владыка, глядя на меня, довольно улыбается. Я беру у него благословление, и, стараясь не поддаваться приступу невесть откуда взявшейся лени, отправляюсь домой.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.


Валентину Николаевну я нахожу на рабочем месте. Она пытается понять, почему не работает новенький, только что вынутый из коробки, компьютер. Известие о молебне не вызывает у нее энтузиазма.


Ты хоть представляешь, сколько надо проделать работы, чтобы это мероприятие прошло на должном уровне? - спрашивает она грустным голосом.


Да чего тут сложного? - пожимаю я плечами, - ну, приедут священнослужители из епархии, помолятся возле храма. Семинаристы споют хором, владыка благословит пару случайных старушек, и все!


Ага, размечтался! Бывают же дураки, вроде тебя, - произносит она устало, - я тут живу всю жизнь, но не помню ни одного случая посещения деревенской церкви в нашем районе владыкой из Калуги! Я не знаю, кто пожалует на молебен по церковной линии, однако районное начальство будет, это раз, городское телевидение пришлет корреспондентов, это два, и приедут главы администраций близлежащих поселений, чтобы на нас посмотреть, и себя показать, три. И это не считая того, что милиция будет охранять, а скорая помощь дежурить. И что я покажу? Из-за чего столько шуму? Из-за развалин, и, как ты выразился, двух старушек?


Что же теперь делать? - я неожиданно понимаю, что то ли я втянул владыку в "историю", то ли он меня.


Я возьму на себя организацию сельского праздника, а ты поезжай сейчас к отцу Лаврентию. Пусть он тебе объяснит, как нужно готовиться, по церковному уставу, к таким мероприятиям! - говорит Валентина Николаевна.


Хорошо, - тяжко вздохнув, соглашаюсь я. Глядя на расстроенное лицо Валентины Николаевны, у меня возникает желание изменить ее, не очень лестное, мнение обо мне. Я предлагаю ей:


Хочешь, я тебе компьютер настрою? Сможешь на нем работать!


У нас денег нет, появятся, я тебя позову! - отмахивается она.


Да я бесплатно.


Ты на глазах становишься лучше и лучше! - удивляется Валентина Николаевна.


Отец Лаврентий ведет вечернюю службу в единственно пригодной для богослужения церкви района. Она находится на окраине городка. Ранее я с благочинным не встречался, но слышал, что он человек своеобразный. Я захожу в храм и вижу кадящего священника лет пятидесяти с длинной седой бородой. Народу в храме чуть, из мужчин только я.


О. Лаврентий заканчивает кадить, службу продолжает другой священник, невысокий, лет тридцати. Голос у него красивый, но интонации вызывают сомнения в трезвости. А благочинный выходит из алтаря и направляется ко мне. Тут я понимаю, что нахожусь у аналоя, установленного для совершения таинства исповеди. О. Леонид произносит резким голосом:


Встаньте на колени, молодой человек! Если вы пришли просить прощения у Бога, покажите свое раскаяние!


Говорить, что я не готовился к исповеди, мне кажется неудобным. Потоптавшись, я неловко становлюсь на колени. О. Лаврентий недовольно хмурится, и, постукивая пальцем по кресту на аналое, говорит:


Да не передо мной надо становится на колени, а перед ним! Измените положение!


Чувствуя спиной любопытные взгляды небольшой очереди, я, покраснев, выполняю указание. О. Лаврентий, довольный моим смирением, спрашивает:


В чем желаете покаяться?


Я был на приеме у владыки, о. Георгия. После нашего разговора он захотел приехать в Настино. Отслужить молебен на восстановление сельского храма, находящегося в плачевном состоянии.


Однако мои слова не вызывают у о. Лаврентия эмоций. Он не показывает, что понял их, и таким же, как и раньше, колючим голосом спрашивает:


Вы будете исповедоваться?


Нет, - говорю я.


Тогда отойдите, не мешайте! Подойдете после! - произносит о. Лаврентий и делает жест рукой. Ставши пунцовым, я поднимаюсь с колен.


По окончании службы о. Лаврентий приглашает пройти к нему домой. Его недостроенный двухэтажный дом находится сразу за храмом. Я голоден, и у меня мелькает слабая надежда, что, возможно, я попаду на ужин, или хотя бы на чай с печеньем. Но надежда оказывается напрасной: когда мы поднимаемся по скрипучей, явно временной лестнице, на второй этаж, то попадаем в комнату, в центре которой за круглым столом, обложившись канцелярскими папками, сидят две женщины лет шестидесяти. Похоже, меня пригласили на обычное совещание. Так оно и есть: одна из женщин - староста городского храма по имени Ольга, а другая - Вера, районный архитектор.


Отец Лаврентий меня представляет, усаживает, и сразу переходит к делу, ради которого собрались. Речь идет о реставрационных работах в храме, находящемся в 10-километрах от Настино. Я хорошо знаю этот храм, он расположен между населенными пунктами, и, несмотря на прекрасную сохранность, приход там вряд ли удастся создать. Однако это не мое дело. Я от скуки, вызванной обилием строительных подробностей, рассматриваю фотографии на стенах. На них о. Лаврентий запечатлен с женой и детьми, коих я насчитываю пять человек.


А где его семья? - спрашиваю я тихо у старосты, когда о. Лаврентий отлучается на минуту.


В Московской квартире, завтра приедут. Жена у него известный профессор, в будние дни занимается научной работой и преподает! - говорит она мне.


"Ага!" - думаю я, - " наверное, едой не пахнет по причине отсутствия жены!"


Наконец совещание заканчивается. О. Лаврентий просит меня рассказать о себе и о том, зачем я приехал. Выслушав, благочинный спрашивает:


А для чего нужен храм в Настино? Из этого села исповедаться и причащаться приезжают редко, в основном на праздники. Человек тридцать - сорок. Кто в тот храм ходить будет? Кто будет следить за его состоянием? И, в конечном итоге, кто в нем служить будет?


Настино быстро растет, вдоль Оки строятся новые базы отдыха, дачные поселки. Появляются обеспеченные люди. Они содержат прислугу, рабочих. Социальный состав населения меняется. Так что перспектива у прихода в селе, имеется. Я там работаю не первый год, наблюдаю все своими глазами. Конечно, строить новый храм не стоило бы, но он есть, и, на мой взгляд, утерять его будет неправильно. История нам этого не простит!- меня несет, и я заканчиваю речь пафосно. Староста Ольга, глядя на меня, звонко смеется. Архитектор Вера молчит, но мне кажется, что она поддерживает меня.


Поблескивая стеклами большущих очков, о. Лаврентий говорит еще суще, чем до этого:


Это приятно, что вы радеете о церкви. Но вы напоминаете мне одну женщину, которая так же, как и вы, произносила пламенные речи. Подняла общественность, меня, благочинного, лишила сна и отдыха. Но как только получила награду от митрополита за активную гражданскую позицию, уехала, оставив нам свои личные долги, сделанные под благовидным предлогом. Не знаю, что где она сейчас с медалью, но с той поры душевный покой ко мне, так и не вернулся. Так что, не надо пытаться выглядеть святее папы Римского! Вместо того чтобы болтать, делайте конкретные дела!


Какие именно? - сердясь, что мои намерения подвергают сомнению, спрашиваю я.


Найдите возможность прибрать храм внутри. Потом осмотрите, насколько он зарос. Постарайтесь очистить от деревьев, откройте его взглядам вашего, "нового сельского социума". Чтобы не только вы, но и они храм увидели. Тогда, возможно, объявятся люди, которые захотят стать благодетелями, или помогать посильным трудом. Что касается приезда владыки, то подготовку этого события я возьму на себя, к тому же он уже звонил, мы в курсе.


Когда после окончания совещания я собираюсь уезжать, женщины просят меня подвезти их. Говорят, что недалеко.


- Ну, если недалеко! - без желания соглашаюсь я.


О. Лаврентий, видимо проверяя меня, просит заодно, вместе с Ольгой, завести на склад свечи и иконы, которые он привез из Софрино.


- Так что же вы в храме не выгрузили?- спрашиваю я, таская коробки из его "Нивы" в свою ГАЗель.


- Значительную часть выгрузили, - отвечает священник,- но привез слишком много, в храме больше класть некуда!


Ольгу, и правда, везти недалеко, дольше таскали. Она открывает длинный деревянный дом, и я вижу стеллажи, размещенные в огромной неуютной комнате.


- Куда вас теперь? - интересуюсь я, закончив ставить коробки на полки.


- Никуда. Я здесь живу, - Ольга показывает на пустой дверной проем, через который можно пройти в другую комнату. В которой, как я вижу издалека, вся обстановка состоит из старых сундуков и железной кровати с кружевными накрахмаленными покрывалами.


- Вы что, на складе живете? - поражаюсь я.


- Склад здесь временно, его перенесут. А я останусь. - Говорит Ольга и улыбается краешками губ.


Отец Лаврентий строит себе двухэтажный дом, а вы в закутке без окон и дверей ютитесь? - возмущаюсь я.


Не совсем так, - она протестующе машет руками, - отец Лаврентий здесь пять лет. Он заочно закончил семинарию, продал принадлежащий ему бизнес, и за свои деньги восстановил храм, в котором служит. А тот дом, его матушки. Она местная, получила его в наследство. Я же в городке случайно. Слава Богу, о. Лаврентий не дал пропасть, а то бы жила на улице...


Заметив по женщине, что разговор ей крайне неприятен, я перестаю расспрашивать.


Выбравшись на улицу, я везу домой Веру, которая живет, по меркам городка, далече. Она кажется мне женщиной веселой и общительной. Наверное, первый человек, который во всей этой истории с храмом пытается меня поддержать и дать какие-то, может быть, и не особенно нужные, но психологически важные советы.


Мне становиться легче от ее участия. Перед тем, как выйти из машины, она, расчувствовавшись, предлагает бескорыстно сделать чертежи для восстановления купола и колокольни.


- Да я, собственно, так глубоко не собираюсь во все это погружаться! Думаю, с меня хватит возни с приездом владыки! - откровенно признаюсь я.


У вас глаза человека, предназначенного совсем для другой жизни, чем та, которую, по вашему рассказу, вы ведете! Я, думаю, что эта история продолжится и после отъезда о. Георгия! - говорит Вера, и озорно улыбнувшись мне на прощанье, бежит в свой дом, спасаясь от крупных капель набежавшей грозы.


Я возвращаюсь в общежитие поздно. В холодильнике буханка черствого хлеба и замороженная курица. Чтобы ее приготовить, нужно идти в конец коридора, на общую кухню. Я так устал, что у меня нет на это сил. Я беру хлеб, заползаю под одеяло, и, откусив от него немного, так и засыпаю, с буханкой в обнимку..


ГЛАВА ПЯТАЯ.


Поразмышляв несколько дней, я прихожу к выводу, что мне стоит попросить о помощи самую богатую техникой стройку в селе - ту, где я обычно "шабашу". Однако Илья сразу отказывает:


Ничем не могу помочь! - говорит он, прячась за своим джипом от шума работающего экскаватора, - иди к Афанасию Юрьевичу, говори с ним. Я лишь распорядитель, хозяин он. Скажет храм построить новый, построим. Этот отремонтировать - сделаем. Прикажет просителей на порог не пускать - будем выполнять!


Я же с ним не знаком, разве он будет со мной говорить? Да и где я Афанасия Юрьевича найду? - расстраиваюсь я.


Найти его действительно сложно, - соглашается Илья, - но при желании возможно. На стройке лучше к нему не подходить, он тут всегда без настроения, проблем много. Ты схитри: приезжай завтра на юбилей аэроклуба. На Приокском аэродроме проведут соревнования. Афанасий Юрьевич летать будет обязательно, большой любитель.


А на чем он летает? - удивляюсь я.


На всем подряд: самолет, вертолет... да неважно, тебе-то что? Главное, у него после этого всегда хорошее настроение. Тем более, будет банкет: водочка, шашлычки. Афанасий Юрьевич не слушает длинных речей в официальной части, отходит в комнату отдыха. Там к нему и подойдешь, я тебя проведу. Только не подведи меня! Говори кратко и толково, а иначе он потом выскажет мне, что я к нему всяких дурней таскаю!


Понял! - говорю я, неловко чувствуя себя в старой спецовке. Будто сам факт ее ношения уже компрометирует меня, перед пока еще незнакомым Афанасием Юрьевичем.


Первое, чему я удивился, оказавшись в шикарном кресле напротив известного всей стране миллиардера, расположившегося в еще более шикарном кресле возле венецианского журнального столика, так это то, как эти роскошные предметы контрастируют с убогостью "совковой" комнатой, где мы сидим.


Второе, что вызвало мое удивление, так это запах, исходящий от этого крепкого мужчины лет шестидесяти пяти. Дорогие мужские духи настолько отравляли воздух, что я почувствовал нечто похожее на приступ астмы, после акклиматизации не часто дающей о себе знать.


Потирая заслезившиеся глаза, я представился. Затем сказал, что рассчитываю на помощь в подготовке деревенского храма к достойной встрече викарного епископа. Афанасий Юрьевич в ответ не издал ни звука. Тогда я решил блеснуть талантом оратора:


Вот вы, Афанасий Юрьевич, строите базу отдыха. Для деревенских жителей это хорошо, появятся рабочие места, они будут вам благодарны. Однако вы подумали, что будет, к примеру, лет через пятнадцать, когда нарастет новое поколение? Народ духовно не образован, процветает пьянство и наркомания. Кто будет беспокоиться о появлении у молодежи нравственности? А без нее что? Опять "семнадцатый год"? Нет, в Настино должен быть храм, как символ вечного, как голос совести в архитектурном исполнении, как образ Бога на малой родине, ради которого можно и нужно сказать "нет" революционному греху! Как вы считаете?


А мне этот прохиндей Илья сказал, что у меня завелся поклонник, и жаждет получить книгу с автографом! - ровным, как у диктора телевидения, голосом, произнес Афанасий Юрьевич.


Какую книгу? - изумляюсь я.


Художественную. Я написал роман, посвященный этапам добычи нефти в России. Сейчас идут переговоры о съемке фильма по моей книге. Мой совет, молодой человек, когда вы в следующий раз пойдете просить помощи, сначала узнайте о человеке, и попытайтесь в разговоре расположить его к себе, а потом переходите к делу.


Что ж, спасибо. Но мне нужна разовая помощь! - смутившись, говорю я.


Нет, не разовая. Я в людях разбираюсь. Вы еще придете. Но я уже восстанавливаю два собора, у меня орден за меценатство. Однако в Настино все очень непросто. Возможно, вы знаете: стройку зажали, нет нормальной дороги. Скорей всего, придется ее законсервировать, пока я не придумаю, как выйти из ситуации. Рабочих переброшу в другое место. В Настино останется несколько механизаторов и техника. Вот если вам надо будет что-нибудь перевезти или выкопать, звоните Илье, он выделит. Больше ничем не помогу, и только для храма, никаких "своих дел", учтите!


Хорошо, понял. Спасибо, вы очень помогли! - Я радуюсь тому, что получил помощь.


Мою книгу-то возьми! - напоследок говорит Афанасий Юрьевич, протягивая мне толстенный фолиант, - я все равно уже ее подписал!


На волне энтузиазма, вызванного удачной, на мой взгляд, встречей, я немедленно отправляюсь в Настино и приступаю к опилке растительности вокруг храма. Часа через два напряженного труда меня все чаще начинают мучать мысль, что тружусь я напрасно, эта работа никому не нужна. Так же донимает пыль от проносящихся по дороге грузовиков и любопытные взгляды прохожих.


Работа постепенно замедляется. Я уже собираюсь ее бросить, как со стороны леска появляется мотоцикл с коляской, доверху набитой опятами. Чтобы не развалится, он весь перемотан проволокой. Мотоциклом управляет дядя Саша Пряников, слегка сумасшедший дед, а позади него сидит деревенский дурачок Игорек, очень сильный мужчина неопределенного возраста.


Они останавливаются возле меня, и, переглянувшись, принимаются помогать - убирать в сторону ветки. Не то, чтобы от них есть толк, но на некоторое время их участие придает мне сил. Однако и они заканчиваются. Наша троица, которая до сих пор не перекинулась ни словом, усаживается на поваленные стволы. Игорек собирается свернуть "козью ножку", но у него не получается по причине усталости рук.


Мы просто сидим, когда к нам подходят две женщины: Валентина Николаевна и Надя, сотрудник сельсовета, молодая, но не симпатичная крестьянка с мозолистыми руками. Надя приносит нам трехлитровую банку молока и буханку деревенского хлеба. Мы от всей души говорим ей "спасибо".


Пока едим, Валентина Николаевна произносит несколько малозначительных фраз, а Надя рассказывает, что всю ночь провозилась с новорожденным теленком, и теперь нервничает, будет ли он жить.


Я внимательно выслушиваю незнакомого мне человека, хотя раньше никогда этого не делал. У Нади, ободренной моим вниманием, разглаживаются складки на лице. Неожиданно она обещает, что будет приносить нам молока и хлеба постоянно. Чтобы ее не расстроить, я молчу о том, что восстановление храма не планируется.


Земля начинает дрожать от мощного трактора, который, как и обещал, прислал Афанасий Юрьевич. Тракторист быстро сгребает срубленные нами деревья в близкий овраг, и движется по молодой поросли, убирая и ее. Я благодарю дядю Сашу и Игорька, они уезжают.


А трактор останавливается, проехав от храма всего тридцать метров. Тракторист, немолодой мужчина, местный житель, работающий у Афанасия Юрьевича по найму, покидает кабину и подходит ко мне. Лицо у него бледно.

- Отец мой тоже был трактористом, - принимается рассказывать мужчина, удивляя меня, поскольку я не могу понять, к чему это он,- он делал дорогу, на которой ты сейчас стоишь. Я мальчиком был здесь, смотрел, как он работает. Отец для выравнивания профиля снял пласт земли, а под ним человеческие кости, много костей. Он направил трактор в сторону, а там тоже кости. Кладбище ведь здесь, у храма. Отец вызвал прораба, тот позвонил в райком. Приехал уполномоченный, сказал, что если партия решила - дроге быть, значит, быть, и никакие суеверия не остановят пятилетку. Приказал работать, а то органы отцом заинтересуются, как саботажником. А когда мы спросили, что делать с костями, уполномоченный сказал, что это наша беда, нам и решать. Тогда мы придумали сбросить их в храмовый подвал. В него можно было попасть, спустившись в воронку, - тут собеседник считает нужным пояснить, - колокольню красноармейцы взорвали, когда вели арт дуэль, а воронка образовалась от немецкого снаряда. Да церковь вся посечена, глянь! - тракторист показывает руками, и я вижу, что теперь, когда стены освобождены от зарослей, стали заметны следы от снарядов, - ну, отец стал воронку расчищать, сверху доски какие-то ковшом снял, а под ними - черепа!

- Чьи черепа? - спрашиваю я, приглядываясь к трактористу, трезв ли он. Естественно, он пьян, как и все механизаторы в Настино, но не настолько, что бы нести откровенную чушь. А мужчина после моего вопроса, видимо, вспомнив зрительно, принимается плакать, и удивительно видеть слезы на его суровом, обветренном лице.

Человеческие! - отвечает он, и украдкой крестится.

Что, одни черепа? Без скелетов? - я пытаюсь выяснить подробности, чтобы понять, насколько достоверен его рассказ.

Без. И у каждого в затылке отверстие от пули.

И как эти черепа тут оказались? - моему изумлению нет предела.

Не знаю. Во время войны село переходило из рук в руки. Может быть, наши немцев расстреляли, и при очередном отступлении головы захоронили отдельно, чтобы фашистам не доставить радость опознания. А может быть, наоборот, немцы наших. Не исключено, что это головы расстрелянных врагов народа. Не знаю.

И что вы, в конце концов, сделали? - спрашиваю я.

Забросили кости с кладбища к этим черепам, и снова закопали. Но я сейчас посмотрел, опять яма на входе образовалась. Видимо, грунт садится.

Страшная история, но я не знаю, что мне с ней делать! - говорю я,- я же не какой-то официальный человек, который может что-то решить. Я всего-навсего готовлю место для молебна.

Так и я о том же толкую: от нас мало что зависит! Но я больше не буду работать, иди, посмотри сам, что я откопал!

Я ступаю за ним туда, где трактор остановился, и вижу старую надгробную плиту, которая при зачистке сдвинулась с места.

Эти странные земляные волны вокруг храма - заросшие могилы. Отец, когда умирал, просил у Бога прощения, что разворошил кладбище. Я не буду здесь тревожить землю, не буду, начальник, как хочешь! - говорит он, решительно садится в трактор, и, запустив двигатель, уезжает на полном ходу.


Я загружаю с инструмент в ГАЗель, и размышляю о сегодняшнем дне, когда ко мне подходит Вадик.

Тебя подвезти?- спрашиваю я.

Он кивает головой и уточняет, что ему нужно не домой, а в поселок, где я живу. Мне все равно: с собеседником ехать веселее. Усевшись рядом со мной, Вадик светится желанием что-то рассказать. Разумеется, я спрашиваю, от чего он такой довольный. Ерзая на сидении от переполняющих его чувств, он сообщает, что купил ГАЗель, и завтра уже будет ездить на ней.

- Что, отец согласился? - спрашиваю я, искренне радуясь за Вадика.

- Нет. Но кто его будет спрашивать? Он из дома выйти не может, только орет на всех с кровати.

- А для чего тебе коммерческий автомобиль?

- Старое сельпо взял в аренду, продуктовый магазин открою. Мама с сестрой будут продавщицами. ГАЗель нужна, товар возить.

- Дело хорошее, народу летом здесь полно, а магазинов не хватает. Но в поселок тебе зачем? - спрашиваю я.

В вашем доме культуры будет собрание предпринимателей, хочу поучаствовать. Ты чего сегодня вечером делаешь? Приходи!

Да какой из меня предприниматель? - с ленцой говорю я, - обычный калымщик!

Ты не понимаешь цель собрания, - настаивает Вадик,- люди знакомятся, узнают, кто каким бизнесом занимается. Возможно, найдешь себе богатых заказчиков. Или тебе деньги не нужны?

Нужны! - я, хотя очень устал, решаю согласиться, - приду!.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Я вхожу в фойе дома культуры и вижу рекламные стойки с брошюрами, а также молодых людей в одинаковых черных костюмах. Они беседуют с народом, который ожидает открытия актового зала. Я подхожу ближе, чтобы выяснить, на какое мероприятие я попал, и узнаю, что сейчас пройдет съезд независимых предпринимателей.

Независимых от кого?- спрашиваю я. Но вместо ответа молодой человек вручает мне красивую цветную открытку с олимпийскими кольцами и словом "Вей".

А что это, Вей? - интересуюсь я.

Вам все расскажут на нашей конференции! - загадочно отвечает "черный костюм".

К счастью, от неведения страдать приходится недолго: пускают в актовый зал. Я вхожу и вижу на сцене человека в белоснежном костюме, чем-то похожего на артиста разговорного жанра. Он стоит возле передвижной школьной доски с микрофоном в руках.

Похлопаем себе, друзья! Ведь мы этого достойны! - говорит он, когда присутствующие рассаживаются.

Громче! - настаивает ведущий, - и дружнее! Генерируйте любовь, любовь друг к другу и ко мне! И улыбайтесь, как я вам.

Вторично аплодисменты получаются гораздо лучше. Удовлетворенный ведущий пишет мелом на доске имя и фамилию, после чего говорит:

А теперь похлопаем человеку, который больше всех продал товара Вей! Пусть он почувствует нашу любовь и благодарность за то, что спасает человечество от аллергии и болезней, продавая качественный продукт! Хлопайте! Хлопайте! Хлопайте!

Страсти начинают накаляться, собрание блаженных на глазах превращается в толпу спортивных болельщиков. Кое - кто радостно свистит и топает ногами, когда на сцену поднимается сильно волнующийся мужчина моих лет. "Белый костюм" широко разводит руки и забирает его в свои объятия. Следуют трёхкратные "брежневские" поцелуи, после которых аплодисменты переходят в овации. Мужчина получает великолепную открытку с нарисованным кубком и букет пластиковых цветов. В соседнем со мной ряду люди утирают слезы радости. Выпросив у ведущего автограф, счастливчик возвращается на свое место.

Объявляется перерыв, после которого, как обещают, будут еще награждения.

Я вылетаю в фойе с намерением найти Вадика и сказать ему все, что я думаю о цирке, в который он меня затащил. Но Вадик находится сам и ведет меня за собой, не слушая возражений.

Идем, идем! - говорит он, - "Золотой" хочет тебя видеть!

Это тот, со сцены? - спрашиваю я, на ходу извинительно улыбаясь людям, которые шипят на настойчиво продвигающегося Вадика.

Да! - отвечает он мне.

А почему "золотой"? - спрашиваю я.

Уровень посвящения, - объясняет Вадик, - всего семь. Бронзовый, серебряный, золотой - это третий.

Я хочу узнать еще подробностей, но мы уже приходим за кулисы. Вадик, улыбаясь, выталкивает меня вперед со словами:

Вот он, Григорий Алексеевич, мой ПК - перспективный клиент!

Излучающий радость мужчина в белом костюме набрасывается на меня. Я получаю редкую возможность испытать железные объятия и три феноменальных поцелуя. Пока я вытираю лицо и думаю: "какой ужас!", Вадик с заискивающей интонацией спрашивает у мужчины:

Теперь можно получить первый уровень и приступить к продажам?

Да - а! - растягивая гласные, говорит мужчина, - если твой ПК зарегистрируется в мою группу и что-нибудь купит у меня!

Извините! - говорю я, и без каких-либо объяснений ухожу от них.

Наверно, я бы и совсем ушел, но на выходе из дома культуры меня отлавливает добрая старушка-вахтер. Она со слезами на глазах попросила глянуть, почему не работает сигнализация.

Если не включится, мне придется ночевать здесь. Ты ее устанавливал, помоги, будь ласка! - просит она.

Я вынуждено направляюсь в небольшую подсобку рядом с гардеробной, где на стене висят шкафы с оборудованием. Неисправный предохранитель отнимает у меня с минуту. Закончив, я неожиданно вижу, что обратный путь мне преграждает сегодняшний призер по продажам, который все еще держит открытку и букет. Пристальный взгляд мужчины вызывает у меня недоумение, и я считаю нужным спросить:

Простите, вы случайно здесь стоите, или у вас какой-нибудь вопрос?

Да, вопрос! - Он важно кивает головой,- правда, что ты собираешься в Настино храм восстанавливать?

Пока идет речь только о молебне. - Отвечаю я.

Ну, молиться можешь, а восстанавливать не думай! - говорит мужчина назидательным тоном. Нарочитый вид призера и манера произносить слова вызывают у меня раздражение. Я говорю с вызовом:

Вам какое дело? Занимайтесь своими продажами!

Дело-то как раз мое!- говорит мужчина, покрываясь капельками пота на выбеленном гримом лице, - я живу в Настино. Содержу базу отдыха, выращиваю в теплицах овощи. Уплачиваю в местный бюджет налоги. А вот ты откуда взялся, и в тот момент, когда я жду от администрации района документы на участок земли под храмом?

Зачем вам кладбище? На могилах ни пахать, ни строить ничего нельзя! - хмуро говорю я.

Я хочу заново воссоздать древнюю религию, когда-то существовавшую в этой местности. Холм, на котором стоит храм, был центром поклонения. На его вершине приносили жертвы арийские жрецы! - восклицает мужчина с неестественным блеском в глазах.

Да вы больной на всю голову! Вы же умудряетесь одновременно в двух сектах состоять! - я настолько удивляюсь сделанному открытию, что у меня даже злость на мужчину проходит.

А вот за секту тебе придется ответить! - говорит он, и, желая освободить руки, ищет глазами, куда можно отложить призы.

Так вот ты где! - за спиной мужчины появляется Вадик, - а я к тебе в общежитие бегал! Куда ты пропал, идем, скоро начнется самое интересное!

Он пойдет, когда я разрешу! - говорит мужчина, - а я с ним не договорил!

Да пошел ты!- я решительно толкаю мужчину из дверного проема. Он сопротивляется, несколько секунд длится бестолковая возня, которая заканчивается тем, что мой противник падает, разорвав свою открытку. Я перепрыгиваю через него, хватаю Вадика, и быстрым шагом покидаю место стычки.

Уже стоя на свежем воздухе, мы слушаем в ночной темноте несущиеся с крыльца дома культуры вопли:

Я тебя еще встречу, Россланов! Ты у меня за все поплатишься!

Зря ты с ним, грубо! - говорит Вадик, - это ж бывший мент! У него везде связи и полная тараканов башка. Будет мстить.

Узнал я его! Он из меня, в начале девяностых, показания выбивал. А база отдыха у него откуда? - интересуюсь я.

Да тогда же, в девяностые, стал владельцем. - Говорит Вадик, - Хозяйство завел, босявок набрал, бьёт их, заставляет работать за еду.

Босявки? Кто такие? - я никогда не слышал такого слова.

Молодые опустившиеся наркоманки. - Объясняет Вадик, - находит их на улицах Москвы, и увозит в Настино.

Так это же уголовщина! И его до сих пор не привлекли?

А нет заявлений, родственники не возражают: ведь он им наркоту не дает. Хоть как-то жить лучше, чем умереть от передозировки, или замерзнуть зимой в грязном подвале.

Понятно... - говорю я, и мы молчим некоторое время. Затем Вадик, убедившись, что на крыльце дома культуры никого нет, говорит мне, что хочет вернуться обратно, на собрание.

Я прощаюсь с ним, и мы расходимся.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

На следующий день у меня возникает сильное беспокойство по поводу ямы перед храмом. Нужно ее заделать, причем капитально. Причина первая - человеческие кости слишком доступны для вандалов, вторая - народу будет трудно пройти на молебен. Но если работу я могу выполнить сам, как мне достать стройматериалы?

Я подхожу к Валентине Николаевне с вопросом:

Глава сельсовета, а ты знаешь, где лежат черепа неизвестных воинов? И скелеты местных жителей, чьи могилы разорили при строительстве дороги?

Знаю. - Отвечает она, - но не воинов, а монахов. В первые годы советской власти при храме существовал неофициальный монастырь. Священник божий был человек, тянулись к нему духовные чада. Из Москвы, Серпухова приезжали. Коммунисты дождались праздничной службы на рождество, и ночью со всеми расправились. Моя бабушка так рассказывала.

Третья версия, чьи черепа, - говорю я со вздохом, - но, наверное, теперь это не важно, все равно не установить. А важно то, что они практически на открытом воздухе. Надо схоронить.

Надо, - соглашается она.

Я сварил бы металлическую конструкцию, и бетоном залил, но где металл взять? Его понадобится много! Укрепить, как следует.

У председателя совхоза, где же еще!- подсказывает Валентина Николаевна.

Мне не послышалось, про совхоз? Его давно нет!- говорю я с недоумением.

Совхоза нет, а председатель есть. Он один остался, раньше в совхозе водителем был. Сейчас на пенсии. Ему банк, где земли совхоза заложены, приплачивает. Чтобы он в качестве официального лица подписывал документы. А ты не знал, как тут дачники появляются?

Если честно, нет. Но чем мне этот зицпредседатель поможет? Я в его подписи не нуждаюсь!

А под его управлением еще остался мех двор. Сейчас это платная стоянка. На ней арендаторы держат посевную технику. В конце стоянки есть овраг, куда совхоз в хорошую жизнь сбрасывал все, что считал лишним. Тебе ведь новый металл не нужен? - спрашивает Валентина Николаевна.

Нет, конечно.

Тогда пошли домой к председателю! Он разыщет в овраге ферму от сломанного подъемного крана. Разрежешь ее болгаркой, и все дела! - говорит Валентина Николаевна так легко, что я начинаю и в самом деле думать, что это просто.

Что, бесплатно? - с недоверием спрашиваю я.

Для храма бесплатно. Он уже подходил, предлагал помощь. Но если ты нас обманешь, больше меня не беспокой. Я не то, чтобы помогать, я тебя видеть не захочу! - строго говорит она.

Валентина Николаевна закрывает сельсовет навесным амбарным замком, ключ отдает в амбулаторию, с которой делит дом, и мы отправляемся искать председателя совхоза. Им оказывается сплошь седой и морщинистый дед. Он словоохотлив: засыпает нас кучей вопросов, и, не дожидаясь ответа, переходит к следующей теме. Однако показывает себя человеком дела: и уже через час на личном тракторе притаскивает к храму все необходимое.

А на цемент возьми у Ивановой бабки,- говорит мне Валентина Николаевна.

Что за Иванова бабка? - осведомляюсь я.

Инвалид на коляске, живет во втором доме от остановки. Ты наверняка ее видел. Она все лето провела у трассы, продавала березовые веники для бани. Сейчас не выходит, помирать собралась. Звонила, говорила, что желает перед смертью пожертвовать на храм. Хочет попасть на службу в загробном мире. - Задумчиво глядя куда-то в небо, говорит глава сельсовета.

Я что, с умирающей деньги возьму?- с возмущением спрашиваю я. Это кажется мне кощунством.

Она верующая, отец Лаврентий иногда приезжает ее причащать. О том, что копит не на похороны, а на храм, знают все. Если ты возьмёшь у нее деньги и потратишь, как она мечтает, ей помирать будет легче. Только смотри у меня, без обману!- еще раз предупреждает Валентина Николаевна.

Иванова бабка встречает меня, сидя на кровати в своей избе, за недостатком ухода грязной и неприбранной, впрочем, как и сама она. Долго рассматривает, вытирая слезящиеся глаза мозолистыми пальцами, как я выгляжу. Потом без тени эмоций, на уже лишающемся жизни лице, дает мне деньги, пытаясь при этом приложиться к моей руке, как будто я священнослужитель. И без того смущенный, я совсем теряюсь. Не придумав ничего лучшего, я целую засаленный платок, покрывающей ее лоб. Она вдруг улыбается, и на секунду я интуитивно вижу, какой она была, молодой и полной сил.

Выйдя на улицу, я оглядываюсь. Бабка Иванова смотрит в покосившееся окошечко, и, шевеля черной от пыли занавеской, на прощанье медленно машет мне ладошкой. Я машу ей в ответ, сажусь в машину и заглядываю в конверт. Денег она дала немного, но купить цемент этого хватит.

Чтобы выполнить задуманное, я на следующий день приезжаю к храму пораньше. Но то, что я вижу, а, вернее, чего не вижу, вызывает у меня сильное расстройство: металла, который мы вчера приготовили, нет. Следы, говорящие о том, что он здесь был, есть. А его самого нет. И, вокруг ни одной живой души. Похоже, свидетели того, что здесь произошло ночью, отсутствуют.

В состоянии полной растерянности я сижу в ГАЗели, когда появляется пожилая крестьянка. Она гонит корову по дороге, в сторону поля.

Вы тут никого не видели? - спрашиваю я, скорее для очистки совести, чем действительно надеясь узнать что-нибудь.

Че, сперли что-то? - спрашивает она хриплым, простуженным голосом.

Ага - грустно отвечаю я.

А ты ничего не бросай в Настино без присмотра, не маленький! Кто тут только не шарашится! Каждый час машина с "лапой" проезжает, железо ищет! Вчера у меня бочку ржавую сперли, а че в ней веса? Да на тебе лица нет! Ценное было? - откашлявшись, спрашивает она.

Нет, ничего, ничего, все в порядке! - пытаюсь отговориться я. Но крестьянка, не поверив мене, огорченно цокает языком и гонит тощую корову дальше, наполняя округу печальным звоном ее колокольчика.

Я окончательно понимаю, насколько безвыходно мое положение: я теперь ничего не могу сделать. Что ж, нет, так нет. Я, по крайней мере, попытался. Я принимаюсь думать, как мне вернуть уже купленный цемент в магазин, но вспоминаю про Иванову бабку. Как я принесу ей деньги обратно? Она их не примет! Да и Валентина Николаевна перестанет мне верить, скажет, что я опять всех обдурил. Что же делать?

Я решаюсь приобрести необходимое количество металла на свои личные деньги, и уже через два часа возвращаюсь обратно. Непомерно загруженная ГАЗель едва ли не скребет днищем по асфальту. Поскольку возле храма, как выяснилось, ничего оставить нельзя, мне пришлось съездить в магазин с цементом в кузове.

Когда я разгружаю машину, появляется помощница Валентины Николаевны, Надя. Глядя по сторонам, она спрашивает:

Я слыхала, у тебя металл украли?

Не совсем! - отвечаю я, опустив глаза, - была заминка, но сейчас ситуация под полным контролем!

А куда ферму дел?- спрашивает она, справедливо подозревая меня во лжи.

Сменял на новый металл, причем очень выгодно! - уверяю я.

Ну-ну! - смеется Надя, и, оставив пластиковую бутылку с молоком, уходит.

Молоко поднимает мне настроение, которое, впрочем, вновь портится, как только я вижу, что мой электрогенератор не хочет нормально работать. Это похоже на сглаз какой-то, честное слово!

Я ругаюсь вслух, когда на дороге останавливается большой черный джип. Из него под характерные звуки индийской музыки выходит человек неизвестной мне национальности с очень темным лицом. Как быстро выясняется, на русском он изъясняется сносно, хотя и с сильным акцентом. Приятно улыбаясь, иностранец спрашивает:

Я извиняюсь, чем вы тут занимаетесь?

Пытаюсь вход в храм отремонтировать. А вам-то что? - недружелюбно спрашиваю я.

Наша фирма хочет купить этот участок земли, а храм сделать местом культурного отдыха. Как музей - объясняет он.

Какое место отдыха? Это же кладбище! Или в вашей стране принято среди покойников развлекаться? - я прыгаю в яму, беру в руки ком земли, и, очистив, показываю, - эта кость была частью чьего-то пальца. И так тут везде, где ни копни!

Иностранец бледнеет, ему становится нехорошо:

Простите, пожалуйста, мы об этом не знали. Конечно, никакого отдыха здесь не будет. А там? Тоже кладбище?- он показывает на другую сторону оврага, где виднеется недостроенное здание, давно брошенное совхозом.

Нет, - отвечаю я,- там, насколько мне известно, все хорошо.

Спасибо! - говорит он, и направляется к джипу.

Я опять пытаюсь привести в чувство генератор, однако, несмотря на мои отчаянные попытки, тот не хочет заводиться. Иностранец замечает мои мучения, возвращается, и неожиданно предлагает мне подключиться к электрической линии, которую он недавно протянул в уже купленное им здание.

А сколько это будет стоить? - Любопытствую я.

Бесплатно. И я, вам провод дам. - Говорит он.

Вы христианин? - спрашиваю я.

Нет!- он категорично качает головой,- я индиец, эмигрировавший из Пакистана. У нашей семьи нет конкретной религии. Но это ничего не значит, мы верим, что Бог есть. Мой отец ведет бизнес в Китае, и помогает восстанавливать буддийский храм. Так мы служим Богу: поклоняемся ему по правилам той местности, где живем.

После некоторых колебаний я соглашаюсь принять помощь. Пакистанец достает бухту кабеля из своей машины, объясняет, где точка подключения, и оставляет меня. Потратив еще два часа на разную техническую канитель, я начинаю ремонтировать вход.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Утро перед молебном радует на редкость удачной погодой. Ветра нет, на синем небе неподвижно застыли белые облака, такие же, как и в тот день, когда я впервые оказался в России. Я принимаю это за добрый знак, когда в радужном настроении выезжаю из своего поселка.

В Настино кипит бурная деятельность под руководством Валентины Николаевны и Нади. Похоже, они с вечера в процессе: администрация района дала им указание - заодно отметить и день села. И теперь на лужайке перед сельским советом стоят грубо сколоченные столы, а чуть поодаль сооружается сцена для самодеятельного певческого коллектива.

Столы заполняются всем, что можно найти в деревне летом. Я пытаюсь стащить румяный пирожок, но получаю по рукам. Меня вместе с председателем совхоза отправляют раскатывать красную ковровую дорожку, по которой якобы ступал сам Георгий Константинович Жуков, бывавший в этих местах.

Местные, в основном пожилые крестьяне, уже идут на праздник, неся букеты. Это чудо, как развалины преображаются: гладиолусы, ирисы, розы, другие цветы, названия которых я не знаю, заполняют стены храма и ложатся пышным ковром там, где когда-то был алтарь.

Из транспорта официальных лиц первым появляется старый микроавтобус УАЗ. На нем приезжает о. Лаврентий, староста Ольга, и хор, которым регентует архитектор Вера. Я помогаю освободить микроавтобус от подсвечников и другой церковной утвари, необходимой для молебна. Отдельно достаем чудотворную икону, которую несем на специальных носилках.

Икону устанавливаем на горнем месте. Староста Ольга тут же начинает продавать свечи и принимать записки. "Замечательно! - думаю я, глядя на это, - мероприятие организовали мы, а прибыль получит приход о. Лаврентия?"

Следующим приезжает красивый автобус с владыкой Георгием и семинарским хором. Семинаристы, которыми командует о. Андрей Петухов, сразу уходят, вместе с хором Веры, распеваться в храме.

Народу уже собралось уже много, пора приступать. Но Валентина Николаевна настаивает на том, что мы должны дождаться районное начальство. Выполняя ее просьбу, епископ Георгий терпеливо сидит в нагревающемся под солнцем автобусе, в компании с о. Лаврентием и еще несколькими людьми. Я улучшаю минуту и вхожу в автобус: хочу взять у владыки благословление. Но с удивлением вижу, что к епископу уже проник бывший милиционер Олег, с которым я сцепился в поселковом доме культуры. Он завладел вниманием священнослужителей и что-то горячо им рассказывает. Заметив меня, Олег кривится лицом, и, когда я целую руку епископу, говорит противным голосом:

Вот, я про него говорил! Он и есть тот человек! Рвач, патологический обманщик, драчун, алкоголик, бабник! Он всем говорит, что будет храм восстанавливать, а на деле преследует свои, шкурные интересы!

О. Георгий неопределенно покачивает головой, а о. Лаврентий, устало потирая виски, спрашивает у Олега:

А вы, что вы за человек? Что о себе скажете?

А я тут при чем? - не поняв, к чему этот вопрос, Олег огорченно покусывает нижнюю губу, а затем с недоумением повторяет, - а я тут причем?

Не желая остаться в долгу, я собираюсь вклиниться в разговор и сказать, что Олег - это фанатичный сектант и яростный противник православия. Однако тут раздается звук полицейской сирены, и рядом с автобусом паркуются, сверкая полированными боками, шикарные лимузины. Они привозят районную верхушку, а так же прессу и телевидение. О. Лаврентий сразу гонит меня из автобуса, на охрану красной ковровой дорожки. Он не хочет, чтобы по ней, позируя, ходили странные личности в дорогих костюмах из числа вновь прибывших.

И вот, наконец, епископ появляется из автобуса, одетый в красивую черную мантию и клобук. Устанавливается тишина. О. Георгий идет, благословляя двумя руками. Я вижу, что это не формальное благословление, а нечто большее, что чувствуешь только сердцем, то, что называется благодатью.

Владыка по-настоящему любит народ. А люди искреннее любят владыку, - я говорю о. Андрею, который, стоя рядом со мной, фотографирует.

Да, - соглашается он, и добавляет, - а разве так не должно быть?

Святый боже..., начинает петь семинарский хор.

Святый боже ... высокими женскими голосами отвечает хор Веры.

Мужские голоса вновь поют вдохновенную молитву, совершеннее и громче, чем звучало у них в первый раз. Другой хор вторит им, и вот ангельская песня вырывается из храма и летит сквозь нас и над нами, облетает село, и улетает куда-то вверх.

И в третий раз поют семинаристы, и поют женщины, и вдруг неожиданно народ, которым дирижирует староста Ольга, поет в третий раз, так мощно, так сильно, что кажется, будто сам Святой Дух сошел, чтобы вдохновить нас.

Люди начинают плакать. Плачет старушка Иванова в инвалидной коляске, плачет Валентина Николаевна и Надя. Несколько слезинок роняет и приехавший с районным начальством Афанасий Юрьевич, едкий одеколон которого является оправданием, почему плачу я.

Епископ тихим, слегка дрожащим голосом произносит запевы на молебен. Запевы величественно, по очереди, повторяют хоры. Мне кажется, что ничего прекраснее я в жизни не слышал. Так звучать может только гимны верующих сердец.

Время пробегает незаметно, молебен закончен. Епископ кропит святой водой всех присутствующих и храм. Семинаристы поднимают на плечи носилки с чудотворной иконой, идут к выходу. За ними следуют хоругвеносцы. Народ расступается, начинается крестный ход вокруг храма. Он немного суетен. Дети под предводительством уже знакомой мне синеглазки забегают вперед и бросают цветы пред процессией, а телевидение и фотографы путаются под ногами, выискивая удачные ракурсы районного начальства. Однако торжественность события сохраняется до самого конца, до тех пор, пока все желающие не прикладываются к иконе.

Валентина Николаевна рассаживает гостей за столы. Естественно, самое почетное место у о. Георгия и о. Леонида. Каждый из присутствующих хочет сесть к ним поближе, чтобы услышать их возможную беседу, а заодно оказаться и на "исторической" фотографии. Мне не удается попасть в число избранных. Я наблюдаю за происходящим издалека, прислонившись плечом к тому, что было когда-то частью колокольни. Ко мне подходит о. Андрей.

Что ты, так скромно стоишь?- спрашивает он.

А кто есть мы, чтобы лезть в первые ряды? - отвечаю я вопросом на вопрос.

Все рифмуешь! - улыбается о. Андрей,- хочу тебя поздравить. Хороший праздник, удался!

Да, удался! - соглашаюсь я.- Все счастливы.

Нет, не все. До полного счастья семинаристам не хватает немного наличных денег. И за автобус заплатить, мы его в прокат взяли! - застенчиво улыбаясь, объясняет он.

Так...- я сильно теряюсь, - а чего-то я про это не подумал.

А чего не подумал? Записок много было, свечей продали несколько коробок. Деньги должны быть. Нам много не надо, только на поддержку штанов. У семинаристов стипендии нет, такие выезды для них единственная возможность подработать, - с извинительной интонацией говорит о. Андрей.

А что, владыке тоже надо что-нибудь дать? - уточняю я.

Немного. У него запросы маленькие, берет, сколько дадут. Он скромный. Живет в комнате семинарского общежития. Только одна слабость, этот фотоаппарат. - О. Андрей трогает висящую на шее камеру. - У владыки все шкафы заняты альбомами с фотографиями, он их сам печатает.

Что ж, попробую решить, - говорю я, и отхожу в сторону.

Вся команда о. Лаврентия, собиравшая деньги на празднике, сидит за столом, и сейчас их неудобно беспокоить. Мне вспоминается мимолетный разговор, перед самым началом молебна, с дачником. Интеллигентный мужчина лет сорока представился историком и пообещал помощь в восстановлении храма. Какого рода помощь, не уточнил. Я ищу его взглядом и вижу, что он садится в новенький "Мерседес".

Можно вас на секундочку?- спрашиваю я, подойдя к нему.

Что-то случилось?- спрашивает он, от неожиданности вздрогнув.

Случилось. Вы мне помощь обещали! Ну вот, деньги нужны срочно! Сколько не жалко! - говорю я, жутко краснея.

Ну, вы, церковники, даете! - засмеявшись, дачник ищет по карманам, и дает мне довольно большую сумму денег. Я благодарю его, нахожу о. Андрея, и спрашиваю, достаточно ли. Глянув на пачку, он кладет в карман, не считая, и говорит, что более чем. Я испытываю облегчение.

Застолье продолжается недолго. Как только Валентина Николаевна объявляет, что сейчас будет выступать коллектив современного танца, епископ встает, и, прочитав благодарственную молитву, направляется к автобусу. Сразу начинает расходиться и районное начальство. Появившийся откуда-то семинарист говорит, что епископ хочет пообщаться со мной. Я иду с неохотой: мне, не знаю, почему, кажется, что денег не хватило, и сейчас пошлют искать еще.

Значит, так, так... - говорит мне епископ, стоя перед автобусом в окружении священнослужителей, - не могу уехать, не поблагодарив тебя за проделанную работу. Молодец! А что касается цели приезда, хочу сказать, что восстанавливать храм - это дело тонкое. Для начала нужно создать приход и написать прошение митрополиту. С его благословления, и под руководством о. Лаврентия, возможно, получится. Да, получится!

А кто будет создавать здесь приход? - ненавязчиво осведомляюсь я.

Как всегда, самый сложный вопрос, - говорит владыка,- ведь служить можно не только в храме, подойдет любое пригодное помещение. Были бы верующие люди! А без них, этот храм, другой храм, разрушенный или восстановленный, все равно, что пустая земля!

Я думаю, приход в Настино, судя по сегодняшнему дню, создать можно. Но работы предстоит много, здесь нужен подходящий человек, и на месте! - произносит стоящий по правую руку от владыки, о. Лаврентий.

Я знаю, что мы сделаем!- обычная улыбка о. Георгия становится шире, а в глазах появляются огоньки радости от того, что в голову пришла удачная мысль, - в епархии открываются экспериментальные заочные трехлетние курсы. Ты как? - вопросом обращается ко мне владыка.

Разве эти курсы помогут восстановить храм? - еще не понимая, куда гнет епископ, в замешательстве спрашиваю я.

Еще как помогут!- весь сияя, говорит владыка, и неожиданно, осенив меня крестным знамением, говорит: - благословляю тебя поступить на наши курсы! Аминь!

Для чего это мне? - спрашивая я, ошарашенный таким "поворотом".

Чтобы ты понял, в чем воля Божия заключается. Что для тебя Бог уготовил? Храм восстанавливать, или какой другой жребий выпал в жизни? - говорит владыка, и, хитро блеснув глазами, подает мне крест для целования. На этом мы с ним расстаемся: о. Лаврентий помогает епископу взойти по ступенькам, и автобус уезжает. А я остаюсь стоять с открытым ртом, глядя владыке вслед.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Из оцепенения меня выводит Вера. Она спешно подходит к нам, и, переведя дыхание, говорит, обращаясь ко мне и о. Лаврентию:

Вы очень рисковали, проводя этот праздник. Хорошо, что беды не случилось!

Какой беды? - почти хором спрашиваем мы.

Свод в боковом пределе сильно разрушен, и неизвестно, в каком состоянии другие купола. Никто ведь не проверял! А если бы кирпичи, когда был молебен, обвалились на голову верующим? А если прямо сейчас упадут? Что тут восстанавливать останется? Храма, как такового, уже не будет! - слегка подпрыгивая на месте от нервного возбуждения, говорит она.

И что нам делать? - спрашиваю я, проникнувшись важностью проблемы.

Лезть на храм, пока мы все здесь, и решать, что делать, - объясняет она, - может быть, его восстановление обойдётся дороже, чем строить новую церковь! Не исключено, что придется отказаться от этой идеи! - Вера удрученно вздыхает.

А она права! - говорит о. Лаврентий. Он подслеповато щурится на ярком солнечном свету, пытаясь разглядеть состояние купольных сводов. Вид у него уставший, но дело для него важнее всего.

Да как же мы туда залезем? - без энтузиазма говорю я, - здесь лестница нужна, метров десять, не меньше!

Что, неужели в селе ни у кого такой нет? - недовольно спрашивает о. Лаврентий. Судя по его лицу, он считает, что я увиливаю. Вздохнув, я смотрю, где находится Валентина Николаевна, творящая в этой местности чудеса, и вижу, что она занята общением с главами других сельсоветов. Вот незадача!

В Настино у меня нет знакомых, чтобы попросить об одолжении. Но из Дальнего я могу привезти такую лестницу. Однако через час, быстрее никак! - говорю я в надежде, что о. Лаврентий и Вера откажутся меня ждать.

Хорошо! - неожиданно легко соглашается о. Лаврентий, - а мы пока за столом посидим с народом, очень много знакомых лиц. Необходимо уважить!

И правда, пожилые крестьяне, которые уступили первую смену молодым, поскольку были заняты приготовлением еды, накрыли столы на вторую смену, и ждут, что бы священник прочитал молитву перед едой. Мне очень хочется выпросить на дорожку хотя бы один пирожок, но я сдерживаюсь и понуро бреду к машине.

По приезде в общежитие я нахожу, что моей штатной лестницы на месте нет. Это непостижимо, я никому не доверяю инструмент или технику. На мой вопрос, как такое произошло, вахтерша говорит, что лестницу забрали какие-то "беки", посланные жилищной конторой. Я обегаю весь поселок, прежде чем нахожу свое имущество, используемое для ремонта крыши поликлиники.

Какого рожна вы у меня лестницу стащили? - спрашиваю я молодую женщину, руководителя работ, которая стоит на покатом зеленом газоне, и, прикрывая ладошкой глаза от солнца, сквозь старомодные темные очки наблюдает за рабочими.

Вечно ты, Григорий, преувеличиваешь! И тоску нагоняешь, на пустом месте! Не стащили, а взяли попользоваться, для общественного блага. Скоро вернем. Врачи жалуются, что стены мокрые, на полу лужи. А кто у нас крыши портит, когда кабель прокладывает? Известно, ты! Выходит, тебе и помогать кровлю ремонтировать! - говорит женщина, пытаясь умаслить меня игривой улыбкой. Я узнаю нахалку - это Тамара. Она уезжала из поселка учиться, затем работала в Москве. Однако в столице у нее отношения с хахалем не заладились, и она недавно вернулась домой. Откуда я все это знаю? Да на кухне общежития, где я готовлю еду, только и делают, что кого-то обсуждают!

Тамара, ты что, издеваешься? - взрываюсь я криком, - меня в Настино главный поп района ждет, мы должны на храм забраться!

Зачем? - равнодушно спрашивает она.

Смысл в жизни искать, вот зачем! - продолжаю бушевать я, нервно вышагивая круги вокруг Тамары.

Но мои вопли на Тамару не действуют. Она опускает очки на носу, и, строя мне глазки с подмигиванием, говорит пространно:

- Ищут все, но никто пока не нашел! Так что, поверь мне на слово, не ищи, все равно без толку!

Несмотря на все мои последующие доводы, Тамара отдавать лестницу не торопится: ей хочется закончить ремонт. Мне приходится звонить по сотовому телефону к о. Лаврентию и говорить, что задуманное нами, переносится на неопределенный срок. На когда-нибудь потом.

Нет - нет, - говорит мне о. Лаврентий, - откладывать нельзя, мы будем ждать тебя, сколько требуется. Приезжай.

Тогда я совершаю необдуманный поступок: обещаю поставить Тамаре бутылку и жениться, если она вернет лестницу немедленно. Но она все равно не хочет уступать. Утверждает, что все успеется, в том числе и женитьба, но в свое время. Проходит два длинных часа, пока, наконец, ее эпопея с крышей заканчивается.

В результате, когда я возвращаюсь к храму, ощущение праздника в душе отсутствует, а я пребываю в своем обычном настроении - нелюбви ко всему и вся. Никого уже нет, администрация сельского поселения закрыта, столы убраны. Цветы на стенах храма завяли, глаза мозолят горы мусора. О. Лаврентий сидит в своей машине с Верой. Выражение лиц у них, как на школьной иллюстрации у древнегреческих философов - стоиков.

Используя крепкие выражения, я раскладываю лестницу и пытаюсь приставить ее к стене храма. Мне помогают увязавшаяся со мной Тамара и Вадик, который проезжал мимо и остановился, чтобы помочь. Но наши старания не дают результата: либо парапет грозит обрушить на нас град из кирпичей, либо на выбранном нами месте растет береза, и обойти ее, чтобы оказаться на куполе, нет никакой возможности.

После длительных мучений я не выдерживаю и лезу вверх с топором. Ничего не поделаешь, придется проявить героизм и срубить мешающее дерево. А также очистить стену от воздушных корней. Причем на приличной высоте, без страховки. В моей трудовой биографии таких подвигов еще не было, и, если бы не приступ сильной раздражительности, я туда не полез.

После отчаянной борьбы с деревом оно летит вниз, и я первым ступаю на парапет. За мной поднимается о. Лаврентий, за ним тащится Вадик, затем Вера, замыкает Тамара.

А ты куда? Тебе чего тут надо? Еще свалишься! - зло говорю я Тамаре. Но она, рассмеявшись, все-таки забирается к нам.

Убедившись, что под ногами прочная кладка, и потеря равновесия никому не угрожает, мы принимаемся спорить о состоянии куполов.

Рухнет скоро, как пить дать, рухнет!- говорит Вадик, показывая рукой на северную, покрытую мхом и травой, часть центрального купола, - обязательно кирпичи посыплются!

Я не согласна! Если не принимать во внимание дыры от снарядов, купола еще крепкие. Я думаю, отремонтировать, и им еще сто лет ничего не будет!- говорит Тамара, пальцами исследуя швы между кирпичами.

Наверное, лучше специалистов пригласить,- говорит о. Лаврентий,- Сейчас есть такие технологии, о которых мы понятия не имеем. Не то, что раньше!

Ерунду вы все говорите! Есть только один надежный способ проверить!- не соглашается с высказанными мнениями Вера.

Это какой? - выражая общий интерес, спрашиваю я, и мы дружно смотрим на нее.

А вот какой! - восклицает Вера, и, смело шагнув на главный купол, она бесшабашно, припрыгивая, как девочка, играющая в классики, начинает бежать вверх по спирали, приговаривая на ходу, - он выдержит! Он выдержит!

Поддавшись ее настроению, за ней пускается Тамара, смеясь и размахивая руками, как птица, которая пытается взлететь.

Он выдержит! - говорит, уверяя себя, Вадик, и бежит догонять женщин. Я и о. Лаврентий, переглянувшись, идем за ними.

Вершина купола - это самая высокая точка в округе. С нее видно все село, украшенное уже желтеющими садами в спелых яблоках, змейка оврага, дорога, по которой бегут машины, бывшие совхозные поля, базы отдыха вдоль реки, и сама Ока, широкой водной струей красиво огибающая наш холм.

Но я, в отличие от моих смеющихся спутников, с радостью разглядывающих родные просторы, и о чем-то спорящих, молча смотрю на закат. На то, как пурпурные цвета на горизонте играют, обрамляя уходящее солнце, а по зеркальной глади реки поблескивает алая дорожка. И первые за много лет я вдруг становлюсь счастливым, с таким легким сердцем, каким оно было в детстве. Я чувствую себя, словно у меня с души свалилась тяжесть, и делаю то, что не делал уже давно - читаю в обществе малознакомых людей стихи:

- Исконно русская Ока, течет у нас неторопливо. А в синем небе облака, парят в закате горделиво. Я верю сердцем и душой, я каждый день благословляю - живу Россией, мне родной, Христовы храмы укрепляю. Подай, Господь, мне два крыла, летать, как ангел, я мечтаю. Любить судьба мне не дала, быть может, радость налетаю...

- Кто автор? - удивленно спрашивает о. Лаврентий.

- Неизвестный поэт, - отвечаю я, украдкой вытирая текущие из глаз слезы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Шесть часов утра. Тамара сидит на подоконнике и курит, выпуская дым в открытое настежь окно. Меня разбудил голос подметающей перед общежитием дворничихи. Она на весь, еще спящий поселок, кроет мою, широко известную двести семнадцатую комнату, а так же голую и бесстыжую Тамарку.

Нагая грудь моей Тамары, с утра пугает наш народ. Теперь приснятся мне кошмары, когда я вспомню сей восход. Хотя, о бурной ночи помню! Как гибок стан, его ласкал, как неги губы ждали томно, и сердцем горячо страдал. Но время к нам неумолимо! Опять желаний ночь прошла, и стражду я невыносимо: Тамара в жизнь мою вошла!

Скажи мне, любезный мой Гриша, что ты делаешь в этом Богом забытом месте? Ты ведь здесь выглядишь, как сосновая шишка на груше! - говорит Тамара, с тоской глядя, как медленно рассеивающийся туман обнажает неприглядность нашего населенного пункта и унылый пейзаж вокруг него.

- Как что? Бесцельно провожу лучшие годы, проклиная судьбу, которая забросила меня сюда.

- А как ты думаешь, почему я обратила на тебя внимание?

- Наверное, я красивый? - не без горделивости спрашиваю я, ладонью пытаясь пригладить растрепанные после сна волосы с проседью.

- Уже нет, - откровенно, и с сожалением отвечает Тамара.

- Тогда умный? - с надеждой спрашиваю я, не особенно огорчившись по поводу внешности.

- Нет. Не гадай, не угадаешь. Я и сама в замешательстве. Вероятно потому, что жители поселка, сами того не замечая, часто говорят твоими рифмованными фразами и байками. А это мне кое о чем говорит! Ведь ты талантливый, ты еще можешь изменить жизнь! Неужели тебе не хочется вырваться отсюда? - спрашивает Тамара, глядя на меня с нескрываемым интересом. Похоже, это для нее очень важный вопрос.

- Охоты нет, вырываться! Для кого? И зачем? Где я буду себя предлагать, если даже мне самому, моя жизнь и мой талант не нужен! - апатично говорю я.

Ладно, потом поговорим! А сейчас вставай! - говорит Тамара, и энергично бросает окурок в сторону неугомонной дворничихи, которая, продолжая ругаться в мой адрес, все еще гоняет пыль на пустой улице, - сегодня к моим родителям ехать, картошку копать. Раньше поедем, быстрее вернемся!

Скрепя металлической сеткой, я сажусь на кровати. Пустая бутылка из-под вина, задетая моей ногой, катится по полу, издавая неприятный звук. На столе пустые стаканы, оплывшая свеча, обглоданная буханка хлеба, и много всяких крошек и пятен, неизвестно от чего. Я морщусь от головной боли, нахожу в тумбочке блистер, и иду бодро капающему крану, чтобы запить таблетку водой.

Разве можно, вот так, без предупреждения, сразу к родителям, знакомиться? Такое обязывает! Я к подобному повороту наших отношений не готов! - недовольно бурчу я, крутя барашек на кране. Плохо поддающаяся регулировке, струя воды ударяет о дно стакана, вырывается наружу фонтаном, и заливает брызгами лицо. Я чертыхаюсь, а Тамара, глядя на меня, смеется.

А к чему ты готов? - въедливо спрашивает она, бросает мне полотенце с веревки за окном и аппетитно кусает большое сочное яблоко. Мне кажется, что она смачно жует его с определенным умыслом. Намекает, что так же легко "проглотит" и меня. Мне становится тоскливо, и я начинаю думать, куда бы ускользнуть. К сожалению, наш поселок - как подводная лодка. От Тамары здесь не спрячешься, как ни старайся.

Да ведь не могу я к твоим родителям, копать картошку! Мне сегодня в епархию позарез нужно! - после лихорадочного раздумья говорю я, хотя еще вчера не помышлял ехать, - меня викарий, после молебна, благословил поступить на семинарские курсы.

Неужели попом хочешь стать? - спрашивает Тамара, от удивления позабыв как о яблоке, так и, кажется, вообще обо всем на свете.

Ну, может, и попом!- говорю я, надевая брюки, - а что?

Попу матушка нужна, вот что! У них с этим строго! - произносит она, глядя на меня задумчиво. Словно уже представила, как я буду выглядеть в подряснике, и с крестом на груди.

Несомненно, нужна, - соглашаюсь я,- но сперва нужно три года проучиться! А это большой срок, есть время подумать! И не только о матушке, но и о жизненном призвании.

Похоже, мои слова задевают Тамару за живое: она пружинисто вскакивает с подоконника и идет к своей одежде. Не иначе, захотела поехать со мной. Но я посылаю Тамаре воздушный поцелуй, и, поскорее покинув комнату, бегу к своей Газели, на ходу застегивая рубашку..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

В Калугу я приезжаю рано. Епархия еще не выглядит, как проснувшийся учрежденческий организм. Лишь из открытых окон семинарского общежития слышны звуки распевающего гимны хора. Остановившись на проходной, я вижу, что во внутреннем дворе находятся два человека, оба в монашеском одеянии. Один из них, полноватый мужчина, сидит на красивой скамейке, перед недавно возведенным фонтаном, ко мне спиной, и говорит по сотовому телефону. Второй прогуливается туда - сюда, немного поодаль от первого. Я спрашиваю у молодого парня в сторожке, к кому мне обратиться по поводу семинарских курсов.

Да вот же, игумен семинарии о. Никодим, зав учебной частью, - говорит парнишка, показывая пальцем на прогуливающегося монаха.

А на скамейке кто? - на всякий случай спрашиваю я, - уж очень важно выглядит!

Да так, приехал с утра, - говорит парнишка, пряча глаза, - мало ли!

Я направляюсь к о. Никодиму, и, уже наученный опытом, говорю громко и отчетливо:

Благословите, батюшка!

О. Никодим смотрит на меня, как на ожившую мумию, и шипит сквозь зубы:

Исчезни!

Я на всякий случай осматриваюсь, ко мне ли он обращается. За кого он меня принял? Конечно, после бурной ночи я сам на себя не похож, но до нечистой силы мне пока далеко! Монах на скамейке начинает посматривать на нас. Лицо у монаха волевое, и что-то в его взгляде говорит, что мое присутствие возле фонтана, работой которого он любуется, ему не нравится. Я решаю, что в такой ситуации необходимо больше конкретики, и перехожу к делу, ради которого оказался здесь:

Я приехал в семинарию поступать! Скажите, пожалуйста, к кому с этим вопросом обратится? К вам, отец Никодим?

Отойди от меня! Ступай в канцелярию, туда! - то ли показывая мне направление, то ли отмахиваясь от меня, трясет рукой игумен. Я пожимаю плечами и направляюсь, куда указали, слыша, как за моей спиной монахи говорят обо мне что-то нелицеприятное.

Сидя в коридоре на кривоногом стуле, от которого затекает спина, я дремлю, когда появляется о. Никодим. Молоденький семинарист с прыщавым лицом, секретарь семинарии, приглашает меня в кабинет заведующего учебной частью. Я вхожу и шумно плюхаюсь в удобное кожаное кресло. Игумен в упор смотрит на меня, и, морщась, как от зубной боли, спрашивает:

И откуда ты такой взялся?

Из Настино. Село в районе, где благочинным о. Лаврентий, - отвечаю я, стараясь не дышать перегаром в сторону о. Никодима.

А что, в Настино никогда о митрополите не слышали? Неужели отец Лаврентий о существовании церковной субординации не рассказывал? У кого, и при каких обстоятельствах, миряне берут благословление? - раздражено спрашивает о. Никодим.

Да чего-то не припоминаю... - невразумительно мямлю я.

Хорошо, оставим! - произносит о. Никодим, и резко спрашивает, - так зачем ты приехал?

На заочные семинарские курсы поступать, как я вам уже говорил! - теряясь от того, что он заставляет меня повторять, объясняю я.

Заочные семинарские курсы, уважаемый, были созданы митрополитом с целью сертификации уже служащих священников, не имеющих духовного образования. А также обучения монашествующих особ, для их последующего рукоположения. Миряне у нас поступают в очное отделение семинарии, учатся пять лет. Но вы уже опоздали, набор в этом году закончен. Так что рекомендую вам вернуться в Настино, и жить, как жили. У вас работа есть? - спрашивает о. Никодим, наливая в стакан газированной воды из изящной стеклянной бутылки. Я смотрю, с каким удовольствием он пьет, и по причине сухости в горле, мне очень хочется попросить у него глоток.

Разумеется. И зарплата хорошая!- говорю я "скрипучим" голосом - я проживаю в поселке Дальний, там же работаю на поприще кабельной связи.

А чего тогда к нам приехал? - искренне удивляется о. Никодим.

О. Георгий служил в Настино молебен, по окончании благословил поступать. Вот я, и ...! - говорю я, блуждая взглядом из стороны в сторону. Мне не хочется признаваться, что, по факту, я сбежал от настырной Тамары.

Слабо верится, что епископ благословил тебя поступать на заочные курсы! - говорит о. Никодим, глядя на меня не то, чтобы с недоверием, а, скорее, с недоумением.

Если честно, мне тоже! Однако спросите у него сами, он подтвердит. Или у о. Лаврентия, он присутствовал! - говорю я, глядя на такие же, как и в кабинете о. Георгия, старинные часы. Они, прервав меня, боем отсчитывают время.

О. Никодим, дождавшись окончания ударов, снимает трубку и звонит по внутреннему телефону. Ему никто не отвечает. Он связывается с секретарем, спрашивает, где епископ. Секретарь ему что-то отвечает, и о. Никодим, положив трубку, говорит мне:

Хорошо, оставляй свои документы, я предварительно посмотрю их. У тебя есть причина, по которой тебя нельзя рукоположить?

Не знаю. А какие они бывают, эти причины? - спрашиваю я.

Физические недостатки, уголовное прошлое, расторгнутые браки. - Тяжко вздохнув, перечисляет о. Никодим.

Нет, ничего такого нет! - говорю я, доставая из мятого полиэтиленового пакета резную шкатулку. О. Никодим с неописуемым выражением лица смотрит, как я, смахнув пыль, открываю ее и медленно перебираю разные бумаги, среди которых свидетельство об образовании, паспорт, и прочее.

Знаешь что, выйди в приемную, сделай ксерокопии у секретаря, и у него же оставь. А затем езжай, в это свое, Настино! - говорит о. Никодим, глядя на меня с неудовольствием, - завтра приедешь. Будет первый экзамен. По окончании всех экзаменов - собеседование. Во главе приемной комиссии епископ, за ним решающее слово. Я тоже буду присутствовать. Вот тогда мы и с тобой, и с твоими документами, разберемся! Все понятно?

Понятно, только по экзаменам вопрос! У меня не то, что билетов нет, я даже не знаю, по каким предметам! Где мне подробности узнать? - спрашиваю я, поднимаясь.

Не нужны тебе билеты. У нас не мирское заведение, у нас таким образом знакомятся с людьми. Это не экзамены, а смотрины. Мы должны понять, сможешь ли ты потрудиться на благо церкви. Нам необходимы не только священники, но и другие специалисты - преподаватели, миссионеры... а впрочем, мне некогда! Ты сейчас иди себе, иди, - резко произносит игумен и опять, как он это делал у фонтана, трясет рукой. Что ж, делать нечего, я ухожу.

Возвратившись в поселок, я проверяю, как работает телефонная станция, после чего направляюсь в свою комнату. То, что в ней чисто, все находится на своих местах, но нет Тамары, радует меня. Я постилаю на стол несколько листков бумаги, ставлю тарелку и кладу в нее цыплёнка гриль. Купил в палатке, возле поселковой автобусной остановки. Цыплёнок зажарен до черного цвета и тверд, как камень. Однако других мне не продают, а кушать хочется. Я привычно достаю большой нож и крепкую вилку, которую специально держу для таких случаев. Заправляю за воротник салфетку, наливаю в стакан колу, режу багет. Когда наступает торжественный момент разделки цыплёнка, дверь бесцеремонно распахивается, и в комнату без приглашения входит Тамара.

А что, принцип уважения частной собственности и неприкосновенности жилища не распространяется на мою комнату? - интересуюсь я у нее.

Не в этом общежитии и не в твоем случае, - отвечает Тамара, с ходу выпивает налитую мною колу, и устало садится на соседний стул. Она одета в вытянувшиеся треники, к которым прилипли колючки репейника, и линялую майку "олимпиада-80". На ладонях обработанные зеленкой кровавые мозоли, которые, впрочем, не мешают Тамаре иметь хорошее настроение. Напевая слова из популярной песенки, она достает вторую тарелку и кладет на нее такую же, как у меня, курицу, только та у нее румяная и сочная. Я с удивлением смотрю, как Тамара обычной вилкой, без всякого ножа, легко разделывает куриный бочок, и начинает кушать, без стеснения подвинув мой багет к себе. Ее взгляд падает на один из листов, и она, продолжая жевать, разбирает мои каракули:

- Легко и славно стих сложил, его подправил лишь немножко, потом подумав, изменил, скучая, выглянул в окошко. Мой друг, сонет я сочинил, тоску из сердца изгоняя. Мне без тебя здесь свет не мил, живу, напрасно жизнь теряя. Былых надежд не оправдал, грущу о днях, когда был молод, твоей любви напрасно ждал, чтоб утолить душевный голод, - закончив читать, Тамара хмыкает, и, покачав головой, говорит, - как я понимаю, эти стихи посвящены не мне. А жаль!

- Это личное, и, если честно, пустое! - говорю я, комкаю листок, и с досадой бросаю на пол. Тамара поднимает его и прячет в карман.

Ты курицу у остановки покупала? - спрашиваю я, надеясь переменить разговор.

Угу! - отвечает она, и опять с удовольствием принимается за еду.

А почему цыпленок у тебя такой аппетитный, а мой похож на высохшую коровью лепешку? - спрашиваю я.

В гриль палатке Зинка работает. Ты с ее сестрой спал, но не женился. Было дело?- спрашивает Тамара, напрягшись и внимательно глядя на меня.

А я, безрезультатно потыкав ножом своего цыпленка несколько секунд, говорю Тамаре твердо:

Ты не можешь у меня сегодня остаться.

Это почему? - спрашивает она, сжав губы.

У меня завтра экзамен в семинарии, мне к нему готовиться нужно. А также выспаться! - говорю я, глядя в окно. Тамара вскакивает, ее стул с грохотом опрокидывается на пол.

Правильно про тебя говорят, Россланов, что ты сволочь! - говорит она и убегает, громко хлопнув дверью.

Я дожидаюсь, когда топот ног Тамары стихнет, и придвигаю ее тарелку к себе. Не то, что я действительно сволочь, но у меня после скандала разыгрался аппетит. А для поддержки организма, кушать что-то надо!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

На следующий день я вхожу в аудиторию, на экзамен по русскому языку, и осматриваюсь. Чего я никак не мог предположить, желающих учится в семинарии много. У всех лица молодые, как говорится, только - только со школьной скамьи.

Среди них выделяются только два человека, лет за пятьдесят. Первый одет просто, в руках держит четки, которые перебирает, шевеля губами. Второй в заказном костюме, на парте у него лежат несколько белоснежных листов и перьевая ручка. "Надо же, какой солидный дядька!" - думаю я, и сажусь к тому, что с четками. Представляюсь:

Григорий Россланов.

Александр Майоров. - Отвечает он, пожимая мне руку.

Как экзамен будет проходить? - спрашиваю у Александра. Наверное, слишком громко, потому что сидящие сзади школьники с улыбкой переглядываются.

Изложение будем писать. - Объясняет Александр, изумленно глянув на меня.

Спасибо! - благодарю я, зевая. Изложение - это, по-моему, слишком просто! Они бы еще прописи раздали, чистописание проверить!

В аудиторию входит худая пожилая женщина в экстравагантной шляпке. За ней идет о. Никодим. Все встают, игумен здоровается. Говорит, что прежде необходимо помолится. Я стою прямо перед ним, и, наверное, поэтому он предлагает мне:

Прошу, обычное начало!

От публичности происходящего я смешиваюсь. В горле образуется ком, а из глаз едва ли не текут слезы.

Царю небесный, - уловив мое состояние, едва слышным шепотом подсказывает Александр.

Царю ... - начинаю я, странным, словно не своим, голосом. Сзади слышатся звуки, которые можно назвать сильно подавляемым смехом. Отец Никодим с каменным выражением лица дослушивает мое мучительное произношение, потом предлагает всем сесть и представляет женщину, преподавателя в звании профессора. Рекомендует нам сосредоточиться, грамотно сдать под ее руководством экзамен, и уходит.

Профессор достает из кожаного портфеля конверт, распечатывает его красивым ножичком с инструктированной ручкой, выкладывает на стол лист с текстом. В этот момент я понимаю, что мне придется писать пальцем по полированной столешнице: я забыл письменные принадлежности.

Простите, - говорю я, обращаясь к окружающим, - а лишней бумаги и ручки, ни у кого не найдется?

Сзади опять кто-то фыркает. Профессор укоризненно смотрит так, словно хочет выставить меня за дверь. Мужчина в костюме отделяет от своей пачки листы, и протягивает мне, вместе с запасной ручкой из внутреннего кармана. Я благодарю его, но мужчина, не ответив, отворачивается. Неужели настолько сосредоточен? Или за годы, проведенные в Дальнем, я совсем потерял обаяние? Все-таки хорошо, что я вылез из своего "медвежьего угла". Это должно меня взбодрить.

Преподаватель, убедившись, что я перестал ерзать, укоризненно качает головой, а затем произносит хорошо поставленным голосом:

Изложение. Сейчас вы прослушаете историю известного монастыря. Потом запишите, что запомнили. Все понятно?

Абитуриенты дружно отвечают "понятно", и слушают, боясь пропустить слово. А я скучаю, и, когда преподаватель заканчивает чтение, решаю усложнить задачу. Пишу изложение вольным стихом: "Святитель Медынский, наш Тихон, обитель свою при Московских князьях основал. Татары, литовцы, войною ходили, пытались разрушить ее. Монастырь добили лишь в Смутное время: что меч не посек, то огонь завершил. Но в семнадцатом веке он был восстановлен ..."

Экзамен завершается так же, как и начался - появлением о. Никодима. Он объявляет, что оценки будут известны завтра, а сегодня нам еще нужно помочь епархии:

Кто пойдет на кухню чистить картошку? - спрашивает он.

Руки медленно поднимают: Александр, мой сосед, затем мужчина в костюме, который успел представиться мне, как Александр Леонидович, и сидящий поодаль молодой парень с несколько заносчивым выражением лица. Остальные произносят дружное "у-у". Мне кажется, что, раз старшее поколение вызвалось на кухню, и мне это следует сделать. Я тоже поднимаю руку.

Отлично! - говорит о. Никодим, по-моему, с внутренней улыбкой, - тогда, за исключением этих четверых, остальные идут к строительному вагончику, что возле ворот. Это прорабская. Там вам объяснят, куда складывать кирпичи из грузовиков!

Аудитория несколько секунд проводит в безмолвии, после чего взрывается протестующими возгласами. В основном, о слабом здоровье.

Ничего не хочу знать! - решительно произносит о. Никодим,- куда пришли поступать, юноши? У нас служат, как в армии, а приказы не обсуждают. Кому не нравится, завтра на экзамен не приходите!

Через полчаса мы: я, Александр, Александр Леонидович, сидим на кухне возле большого чана, и наблюдаем через окно, как абитуриенты на солнцепеке, в парадной одежде, переругиваясь между собой, таскают кирпичи.

Игумен слишком суров с нашим братом, мне кажется! - говорю я, жалея молодых людей.

Нормально! - одним словом выражает свое мнение Александр. Он прячет четки в карман, и берет в руки нож, чтобы проверить его остроту.

Да, о. Никодим поступает правильно! - соглашается Александр Леонидович. Он достает из кожаного портфеля фартук и нарукавники, будто заранее знал о грязной работе, и продолжает мысль, - вот только сейчас начинается настоящий экзамен. Наверное, наш игумен откуда-то наблюдает, как будущие батюшки себя ведут. При поступлении в семинарию можно на пятерки сдать, и не пройти, двойку получить, а быть зачисленным.

Вы чего болтаете, работайте, работайте! - говорит, выйдя из промышленного холодильника, парень, затесавшийся в нашу возрастную компанию. Он расставляет возле каждого из нас по ведерку с картошкой и куда-то уходит.

Это что за командир на нашу голову? - спрашивают я своих новых друзей.

Сынок очень уважаемого и заслуженного протоиерея,- говорит Александр Леонидович, принимаясь за чистку, - ему прочат быструю карьеру в нашей епархии.

Разве в церкви развито кумовство? - спрашиваю я.

Я бы не назвал это кумовством! До революции существовали династии священников, и передача по наследству своего места считалось нормальным явлением. В иных областях России, принять сан людям со стороны, было практически невозможно. - Отвечает Александр Леонидович.

А эти мальчики, - я показываю на новобранцев за окном, - тоже из священнических семей?

Нет, эти нет,- говорит Александр Леонидович, - обычные дети, из разных слоев общества. Преимущественно из несостоятельных. Многие из них решили поступать, чтобы получить высшее образование. В семинарии обучение бесплатное, причем обеспечивают не только общежитием, но и кормят три раза в день.

Словно на курорте! - ехидничаю я.

Ничего подобного! - не соглашается он, - в группе должно быть по двадцать пять человек, зачисляют тридцать. Первые полгода уходят пятеро - шестеро, до пятого курса доходят от силы человек пятнадцать. А рукополагаются, и того меньше.

Откуда ты все это знаешь? - интересуюсь я у него.

Пишу статьи о православии. Я журналист, - объясняет Александр Леонидович, - недавно написал книгу, про нашу епархию. Принес митрополиту, чтобы тот благословил ее в печать, а он отправил меня на курсы. Сказал, прежде чем писать на подобные темы, мне нужно изучить все тонкости. А ты, если не секрет, как сюда попал?

Я смешиваюсь. Одно дело, выспрашивать кого-то, другое - откровенничать самому. Сказать, что я совершенно одичал в своем поселке, не знаю, чем себя занять, и приехал за впечатлениями? Я опять говорю только часть правды:

Епископ к нам на молебен приезжал. Заметил меня, благословил. Он считает, что на курсах я узнаю, в чем состоит Божья воля относительно меня. А вы как здесь оказались? - спрашиваю я у молчащего до сих пор Александра, желая отвлечь внимание от своей персоны.

Я жил и работал во Франции, - в глазах Александра мелькает тень, говорящая о душеной боли, - подошел к патриарху в посольстве, когда он приехал в страну с визитом. Так получилось, что Алексий 2 благословил стать монахом.

Тогда почему ты экзамены сдаешь?- с недоумением спрашивает Александр Леонидович, - поступающие на курсы монахи и священники не сдают!

Я пока не монах, и даже не послушник! - объясняет Александр, - я лишь написал прошение митрополиту, о зачислении послушником в монастырь. Теперь жду, какой он даст ответ. А живу здесь, в семинарском общежитии.

Где епископ о. Георгий живет? - спрашиваю я.

Да! - отвечает Александр, - только я на первом этаже, вместе с теми, кто приехал поступать, а владыка на четвертом. Там находятся комнаты преподавателей. Каждое утро, в пять часов, я вижу его в общей душевой. Обливается холодной водой перед тем, как идти на раннюю литургию. Что, ищешь встречи с епископом? Он в кабинете всех желающих принимает!

Нет, я просто так спросил. - Говорю я, и продолжаю любопытствовать, - а вы что тут, каждый день встаете спозаранку? Я бы такой график не выдержал!

Кто в монашеском сане, те да, в основном, встают. - Подтверждают Александр, метко бросая чищеную картошку в чан.

Ты куда поступать пришел, парень! - смеется Александр Леонидович, глядя на мое вытянувшееся лицо, - это же церковь! Сообщество людей, желающих угодить Богу! В армии легче, там после 45 лет на пенсию отпускают, а здесь ты навсегда раб Божий! Как при жизни, так и за гробовой доской!

Все мы рабы Божьи. Как находящиеся в ограде церкви, так и вне ее. И важно постоянно молится, чтобы не стать противником Христовым. - Тихим голосом говорит Александр, тронув рукой карман с четками.

Это верно! - с грустинкой соглашается Александр Леонидович.

Мы замолкаем, задумавшись каждый о своем. Я слушаю ритмичные звуки: как на кухне шумят поварихи, во дворе стучат кирпичами абитуриенты, булькает в чане вода, принимая в себя очищенные клубни.

Возвращаюсь домой под вечер. Впечатлений много, настроение хорошее. Я думаю, что, возможно, смогу вытащить себя из духовного болота, в котором пребываю. Но настроение портится, как только я вижу перед дверью пыльные следы огромных сапог. Хотя в общежитии считается нормальным ходить в гости, даже если нет хозяина, однако от такой фамильярности я каждый раз огорчаюсь.

На моей кровати, для удобства положив ноги в кирзачах на стул, лежит здоровенный мужик в синей спецовке. Он разглядывает фотографии девушек в толстой газете, а его тяжелая сумка с инструментом стоит на полу, распространяя по всей комнате запах каболки.

Ты кто? - вытаращив глаза на неотягощенное интеллектом лицо мужчины, спрашиваю я. Потянувшись грузным телом, он вычурно зевает и говорит:

Из жилищной конторы, сантехник.

Сантехником от тебя за версту несет, это я уже понял. Ты на каких правах в мою комнату проник? - задаю я вопрос, поражаясь его бесцеремонности.

Тамара Онаньевна послала. Сказала, что у тебя кран течет, пора чинить! - отвечает он.

Да я бы, и сам его давно поменял! Но это возможно только вместе со стояком! А для этого стену придется ломать, причем всю, от пола до потолка!

Да, сложный случай! Ничего, сейчас сварщик Мишка придет. Будем решать, что с тобой делать! - говорит мужик, многозначительно глядя. Конечно, он не сильнее меня, но гораздо мотивирование. Поскольку я уже давно научился читать мысли местных, то спрашиваю его напрямую:

Тебе Тамара Ананьевна кем приходится?

Племяшка. - Отвечает он, со щелчками разминая кости в гигантских кулаках.

А Мишке кем? - интересуюсь я, сглотнув набежавшую от волнения слюну.

Сестренка! - многозначительно улыбается он, видя, как у меня портится настроение.

Неожиданно меня осеняет, как отделаться от него. Я говорю:

Знаешь что, я ведь жених не первой свежести! Погляди на меня внимательно, и скажи честно: вам пьющий гражданин в семью нужен?

Мужик какое-то время честно рассматривает меня, затем его взгляд скользит по комнате, которая не изменилась с первого дня, как я сюда въехал, и останавливается на батарее пустых бутылок под раковиной.

Еще раз подкатишь к Тамаре, прибьём! - произносит он, резко поднимается с кровати и уходит, намеренно задев сумкой мое колено. Потирая сильно ушибленное место, я запираю за ним дверь и настежь открываю окно. Теперь придется проветривать комнату до утра. И постель перестелить, а то, от запаха, не засну.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

На следующий день я приезжаю на экзамен не выспавшийся, и в раздраженном состоянии духа. Абитуриенты уже зашли в аудиторию, во дворике пусто, только возле проходной стоят двое: Александр с четками и Александр Леонидович. Последний курит трубку, выпуская дым аккуратными маленькими порциями.

Ты чего хромаешь? - спрашивает он, когда я, припарковав ГАЗель, подхожу к ним.

Издержки запутанной личной жизни, - отвечаю я, и спрашиваю, - а ты куришь?

Разве в семинарии можно?

Я не священнослужитель, а мирянин. И даже пока не учусь. Вот если поступлю, брошу. Я так решил! - отвечает он.

Странно это, - пожав плечами, я перевожу разговор на более актуальную тему, - что мы, трое заочников, сдаем экзамены вместе с пацанами, будущими очниками. У них головы на порядок свежее нашего. Сегодня, на устном экзамене по истории, мы конкуренции никак не выдержим! Провалимся!

Да чего ты ерундой маешься! - смеется Александр Леонидович, - оценки тут дело десятое! Сегодня принимать будут трое: о. Никодим, профессор богословия о. Рустик, и проректор о. Михаил. У них глаз наметанный. Система подготовки кадров, при определении "свой - чужой", сбоев уже много веков не дает! Ты, кстати, пропустил, оценки за вчерашнее изложение объявляли. Тебе тройка.

Ну, по крайней мере, не двойка! - радуюсь я.

Двоек здесь не ставят,- смеется Александр Леонидович, - если только не пустой лист сдашь. Здесь все корректно, мягко, обтекаемо, условно. Все, лишь бы не обидеть человека. Но тройка - это условный знак митрополиту. Этакий сигнальчик, мнение преподавателя о твоей особе.

А вам, сколько поставили?- интересуюсь я.

По пятерке! - смеясь, с гордостью сообщает Александр Леонидович.

Как так? Это несправедливо! Вы же даты у меня списывали, я видел! - возмущаюсь я.

А ты не оригинальничай стихами, пиши, как все, а то будет хуже. В церкви можно и нужно быть умным, но при том, уметь не отделятся от коллектива. Святые, между прочим, специально упражнялись в отказе от собственной личности!

Нам давно пора на экзамен! - напоминает Александр, с доброй улыбкой слушавший наш разговор. Он прячет четки в карман, Александр Леонидович выбивает пепел из трубки о подошву, и мы идем.

В этот раз наша троица садится на свободных местах в самом конце. Засидеться мы не успеваем: все встают, в аудиторию входят преподаватели. О. Никодим ищет взглядом, как мне кажется, меня, и, к моему облегчению, не найдя, выбирает "нашего" парня для чтения молитвы. Тот молится, будто песню поет: отчетливо и красиво. Игумен довольно кивает головой, экзамен начинается.

В моем билете три вопроса, для оценки следует ответить на любой, по моему выбору. Каждый следующий вопрос добавляет по одному баллу. Я паникую: все три вопроса о ново канонизированных святых 20-го века. Я их биографии не знаю. Расстроенный, я смотрю по сторонам, и вижу, что Александр Леонидович, похожий на мультипликационного всезнайку, лениво рисует на листе бумаги перьевой ручкой вид из окна.

Послушай, а что у тебя в билете? - спрашиваю я его тихим шепотом.

Он показывает: церковная реформа Петра Великого.

Давай билетами махнемся! Я про Петра много читал! - говорю я.

Тяжело пришлось? - улыбается Александр Леонидович.

Нет, книжка была крупным шрифтом, для дебилов! - недовольно ворчу я, - так будем махаться?

А какие у тебя вопросы? - спрашивает он.

Без особой надежды, показываю свой билет. Неожиданно он соглашается:

Давай! Я на эту тему статью пишу. Мне это близко! Покажу себя, перед о. Никодимом, в выгодном свете.

А я себя, хоть в каком-то покажу! - бормочу я, меняясь билетами.

Допрашивает меня о. Рустик. Я бесконечно сыплю событиями из Петровской эпохи, но ничего не могу вспомнить о церкви того времени, кроме даты назначения Стефана Яворского местоблюстителем патриаршего престола.

Память у вас хорошая, - говорит о. Рустик, - и историю вы знаете, хотя и не церковную. Так что твердая тройка, я думаю!

Остальные преподаватели соглашаются. Я счастливо улыбаюсь: и этот экзамен сдал! Вхожу во вкус, давно нужно было поступать куда-нибудь, для разнообразия!

После экзамена нас опять отправляют чистить картошку, а молодых - таскать кирпичи. Один из них отказывается и демонстративно уходит.

Ага, первый пошел! - посмеиваясь, комментирует событие Александр Леонидович.

Ты так радуешься, будто это хорошо! - восклицаю я.

Конечно, хорошо!- говорит Александр Леонидович, - чем быстрее человек поймет, что такая жизнь не для него, тем лучше! А то, как бывает: пять лет учится, принимает сан, попадает на приход, тягот не выдерживает, и снимает крест.

А что, рукополагаться обязательно? - спрашиваю я, - о. Никодим говорил, что церкви нужны не только священники.

Ну, необязательно, конечно! - говорит Александр Леонидович, - однако в глубине души надеешься, что ЭТО произойдет!

Что ЭТО?- не понимаю я слова собеседника.

Господь лично призовет тебя на службу, и даст силы исполнять ее. А в конце жизни позволит мирно почить истинным пастырем и сыном Божьим, преисполненным благодатью Духа Святого! Вот что ЭТО! - прервав внутреннюю молитву, вместо Александра Леонидовича отвечает Александр.

А что это, дары Духа Святого?

Видал я деревенских недотеп, но среди них, похоже, ты один такой! - смеется Александр Леонидович, - все невещественные дары человеку, есть дары Святого Духа.

Но все-таки, что это такое, невещественные дары? - по-прежнему не понимаю я.

Ты приехал поступать в семинарию. Откуда у тебя, в твоем возрасте, взялось желание учиться, узнать что-то новое? - вздохнув, говорит Александр Леонидович, - ты, наверное, и самому себе объяснить не можешь. Но раз так, то и приписывать появление этого желания свойствам своей души, ты тоже не вправе. Логично было бы предположить, что твоей душе желание узнать истину о Боге подарил высший по чистоте дух, которого мы называем Святым Духом. Но в том-то и дело, что он делает такие невещественные подарки постоянно, но человеческая душа сегодня настолько огрубела, что либо не распознает их, либо считает вздором, и отвергает. Лишь единицы могут принять и воспользоваться. Но это мелочь, аванс так сказать, а настоящий дар дается человеку по трудам жизни. Это дар учительства в Боге, дар молитвы за людей, дар исцелений... ну и тому подобное, ты сам можешь домыслить!

И что, если Бог призовет, будете рукополагаться? - Спрашиваю я, глядя на собеседников широко открытыми глазами.

Я, да. - Решительно отвечает Александр Леонидович.

А я, нет. - Говорит Александр, извинительно улыбаясь мне с таким выражением лица, будто я не товарищ по чистке картошки, а некто больший, - чувствую себя старым, хотя мне нет и шестидесяти. Я не хочу служить. Намереваюсь простым монахом вымолить у Бога прощения, и упокоится с миром, - тут Александр о чем-то вспоминает, и его лицо искажается от почти сверхъестественной муки. Мне становится крайне неловко за свои расспросы. Покраснев, я думаю, что теперь мне благоразумнее замолчать.

Я возвращаюсь в общежитии уже поздним вечером, сильно уставший. Увидев меня, вахтерша говорит недовольно:

Будешь мусор таскать, пользуйся плотными мешками! Смотри, чтобы из них не сыпалось, и складывай не перед входом, а клади в контейнер за углом. Как закончишь, хорошенько вымой коридор! И топай тише, под тобой живет молодая мамочка, весь день жаловалась! Дай ее ребёнку отдохнуть!

Я ничего не понимаю из этих слов. Мне кажется, что она меня с кем-то нарочно перепутала, позлить: персонал общежития недоволен моими похождениями. Однако, подойдя к двери, я и в самом деле вижу страшную грязь. Сердце подсказывает, что меня ждет что-то необычное, и не обманывает - реальность превосходит все мои предположения. В центре комнаты куча битых кирпичей, а раковина практически висит в воздухе: стена за ней грубо выломана для того, чтобы открыть трубы сантехнической разводки между этажами. Из этого проема дует сквозняк, неся паутину и неприятный запах. Главным героем этого безобразия, безусловно, является новая труба, приваренная к старым трубам. Она заканчивается моим, ставшим за столько лет родным, краном, из которого, как и всегда, капает вода. Причем, все сделано так, что заменить этот кран своими силами, мне по-прежнему невозможно.

Да... - протяжно произносит мамочка с первого этажа. Она, с дитем на руках, поднялась предупредить меня о тишине. А ее ребенок округлившимися от страха глазами смотрит на хаос, созданный полетом фантазии мстительной Тамары и ее родственников.

Да... вторит стоящая за мамочкой, обычно болтливая вахтерша.

Да...- говорю я за ними растерянно.

Не найдясь, что еще сказать, они уходят с восклицаниями "ай-ай!". Постояв с минуту в легкой прострации, я открываю шкаф, и, разгребая красную кирпичную пыль, которая сумела проникнуть даже сюда, начинаю собирать в сумку предметы быта. Из одежды беру только костюм. Он уцелел, потому что висел на вешалке в специальном пакете. Все остальные вещи легче выбросить, чем отстирать.

Что ж, придется пока жить в подвале, на рабочем месте. Там тоже неплохо. Имеется раскладушка, на которой, когда еще была такая необходимость, спали командированные специалисты. Только душновато, воздух затхлый. Но это ничего, у меня в жизни бывало хуже. Так даже быстрее придумаю, как комнату отремонтировать.

Ты это, не расстраивайся, лица нет, - говорит вахтерша, на выходе провожая меня взглядом, - на них в суд можно подать!

А, судиться долго, самому навести порядок гораздо быстрее! - вяло говорю я.

Наверное, - соглашается она, и напоминает, - кабель порван на десятый дом, весь день жильцы ходят, тебя требуют!

Сейчас, только чаю попью, и пойду! - обещаю я.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Утром следующего дня Александр и Александр Леонидович стоят на прежнем месте, занимаясь теми же делами, что и вчера: Александр перебирает четки, а Александр Леонидович курит трубку. Сегодня у нас последний, решающий день испытаний. Он включает в себя экзамен на знание молитв наизусть и собеседование, с объявлением результата всего приемного марафона. Поэтому мои друзья выглядят очень напряженными. Но, увидев меня, они забывают обо всем и смеются.

Ты что, решил устроить показ мод прошлого века? Где ты такой костюм раздобыл?- глядя на меня, с хохотом спрашивает Александр Леонидович.

Нормальный у меня костюм! Вам, городским, не угодишь!- ворчливо говорю я, здороваясь с ними за руку.

Ладно, не обижайся! Мы тебя ждали, и, поскольку ты приехал, можно идти. Сейчас постараемся доказать, что и у старшего поколения остался порох в пороховницах! - шутит Александр Леонидович, вытряхивая трубку.

Экзамен проходит в прежней аудитории, но абитуриенты стоят в коридоре, пытаясь сквозь закрытую дверь уловить, что происходит внутри. Первым уже зашел сын известного протоиерея, "наш" парень. Его ладный и красивый голос, изумительно читающий молитвы, хорошо слышен присутствующим.

Пройдет! - выражает общее мнение Александр Леонидович.

Посмотрим! - задумчиво произносит Александр.

Чтение молитв заканчивается, слышен бас проректора, о. Михаила. Он задает вопросы. Но, к сожалению, нам непонятно, о чем. Начавшийся ровно, разговор в приемной комиссии постепенно становится нервным и высоким по тональности. Следуют несколько отрывистых фраз, неизвестно кем произнесенных, и парень выскакивает, весь взъерошенный. Абитуриенты окружают его с вопросами, однако он убегает.

Похоже, не прошел! - удивленно комментирую я, - надо же! И чего теперь с ним будет?

Наверное, в Московскую семинарию станет поступать. Там экзамены еще не начинались. Но в нашу, уже все, никогда не возьмут! Вот, не ожидал! - растерянно говорит Александр Леонидович.

Следующий, заходите! Заходите, кто готов, а то по списку вызывать начнем! - говорит о. Никодим, приоткрыв дверь.

Только все переминаются с ноги на ногу, не решаясь рискнуть после фиаско очевидного фаворита. Я думаю: наверное, я меньше всего жду поступления, да и вообще человек случайный. Как прогонят, поеду кабель на десятый дом чинить, вчера не получилось.

Ну, с Богом! - Александр накладывает на меня крестное знамение, увидев, как решительно я направился в аудиторию.

Игумен О. Никодим, проректор о. Михаил, профессор о. Рустик, и епископ О. Георгий выглядят расстроенными не меньше, чем только что убежавший абитуриент. Так же заметно, что в комиссии по предыдущему кандидату нет единства, у каждого свое мнение, и все выглядят обиженными друг на друга. Возможно поэтому о. Михаил, чтобы разрядить обстановку, после того, как я называю свое имя, задает вопрос, который почему-то не кажется странным в этой ситуации:

Послушайте, дражайший, а что за костюм на вас?

Нормальный костюмчик для сельской местности, - говорю я жизнерадостно, - совсем новый, почти не ношенный! Я его всего несколько раз надевал! На выпускной вечер в школе, потом...

Ладно, ладно, - говорит о. Михаил, заулыбавшись, - убедили, что хороший. Расскажите, чем в жизни занимаетесь?

Я открываю рот, но тут о. Никодим открывает мое личное дело, и о. Михаил заглядывает в него.

А-а, предприниматель! - говорит он, смущенно поправляя очки, - так вы, пожалуй, предпринимайте дальше. Для чего вам курсы? Что вы хотите?

Истину. Вот, я часто слышу - живи для Бога, слушайся его. А какой он, Бог? Нет, не в общих фразах, а более конкретно. Ведь сколько ни читай книги, понятнее не становится. Мне кажется, есть какая-то часть правды, скрытая Богом от посторонних в жизни Церкви. То, что можно узнать, лишь став активным со-работником Христу. И поэтому я пришел к вам, как к человекам, которых сам Святой Дух выбрал для служения. Чтобы быть как можно ближе к источнику благодати. Увидеть райский виноградник вблизи, попытаться привиться к нему маленькой веточкой, дать плод для царствия Божия!

В аудитории несколько секунд висит тишина, которую нарушает о. Рустик:

А говоришь - село! Да в тебе проповедник пропадает! - говорит он, задумчиво глядя на меня.

Согласен, он неплох! - неожиданно говорит о. Михаил.

Человек в возрасте, уже сформировался. Нам его не переделать! Я против!- говорит о. Никодим.

Ничего, ничего, - говорит о. Георгий, доброжелательно улыбаясь мне, - прогнать мы его всегда успеем. А так, возможно, нам от него польза будет!

В библиотеку кабель кто-то должен протянуть! - вдруг вспомнив, говорит о. Михаил.

А, это мне проще простого! - говорю я, и достаю из кармана старые кусачки. Когда сжимаю ручки, чтобы наглядно показать комиссии свою готовность, они с хрустом ломаются.

Ой! - говорю я, изумленно глядя на них. Члены комиссии дружно хохочут, а о. Михаил машет мне рукой:

Ладно, иди, иди, принят.

Я, еще не веря в случившееся, спрашиваю:

А как же молитву? Молитву прочитать?

Ну, прочитай, целеустремленный ты наш. - Соглашается о. Михаил,- а то, о. Никодим утверждает, что ты даже обычное начало, не в состоянии.

Царю небесный, утешителю...- говорю я, и теперь у меня получается хорошо, комиссия остается довольной.

Так я оказываюсь зачисленным на заочные курсы при семинарии.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

Спустя месяц я нахожусь в аудитории воскресной школы Успенского монастыря, заполненной до отказа. За длинным лекторским столом сидят о. Михаил и о. Никодим. Они усиленно изучают какие-то бумаги, а заочники, расположившись за новенькими партами, рассматривают расписание сессий. В первый год их должно быть три, с проживанием в этом, отдаленном от населенных пунктов, месте. Подобное уединение объясняется специфическим контингентом, которому предстоит учиться: все в подрясниках, половина с крестами на груди. В гражданской одежде только двое. Это я, и делящий со мною парту Александр Леонидович. Александра приняли в братство, он теперь монах, и просит называть его о. Германом. Он разместился впереди, вместе с молоденьким о. Корнилием, иеромонахом, который служит вторым священником в монастырском подворье, на окраине Калуги. Сзади меня две парты оккупировала шебутная компания с лидером моего возраста, которого они называют "господин будущий настоятель" или просто "настоятель".

О. Никодим откладывает в сторону бумаги и говорит:

Значит, так! Поздравляю вас с началом учебы. Хочу отметить, что обучение и проживание в монастыре бесплатное, что для вас неплохо. Но за время учебы вы должны не только набраться знаний и сдать экзамены, но и показать себя с хорошей стороны. Священником это нужно, чтобы пройти переаттестацию, а тем, кто желает принять сан - получить характеристику для рукоположения. Поэтому рекомендую не только учиться, но и совершенствоваться в добродетелях. Иначе ваше нахождение здесь, бессмысленно. А сейчас мне, как зав учебной частью, нужно с вами познакомиться. Затем я буду ассистировать о. Михаилу, на экзамене по православному катехизису. Итак, кто здесь из Озерного Монастыря?

Встают четырнадцать человек, статные и молодые.

Ну, прекрасно! - восхищается ими о. Михаил, - как на подбор! Дядька Черномор среди вас есть?

Послушники теряются, не знают, что сказать. О. Никодим спрашивает, чем они занимаются в своем монастыре. Оказывается, это конюхи и пастухи.

Прекрасно! Прекрасно! - опять восхищается о. Михаил,- вы молодцы! Сейчас юношей от компьютера не оторвешь. А вы - в монастырь! Почему решились на монашеский подвиг?

Мы детдомовские, - отвечает парень, статью в плечах похожий на Илью Муромца, - детдом в Озерном, к монастырской жизни с малолетства привыкли.

О. Михаил очень благосклонно кивает "Илье Муромцу", а о. Никодим приступает к поименной перекличке послушников. Последним отвечает нездорового вида парень с мятым носовым платком в руке.

По...ик Мышкин! - говорит он, предварительно чихнув.

Не понял, послушник или подслушник? Как правильно говорят в вашем монастыре? Послушание или подслушание? - не упускает случая повеселиться о. Михаил.

По...ик Мышкин - повторяет чихание и невнятное произношение фразы озерец.

Теперь смеются все присутствующие.

Да ... вот такие в наших монастырях, бывают люди! - говорит, продолжая смеяться, о. Михаил.

Один О. Никодим остается серьезным, он не видит ничего смешного в ситуации. Разрешает послушникам из Озер сесть, и задает следующий вопрос:

Кто здесь из Окского благочиния?

Поднимается сидящая сзади меня компания, во главе с "господином настоятелем". На вопрос о. Никодима они отвечают, что собираются на частной земле воссоздать легендарный монастырь. О. Никодим задумчиво говорит, что это больше похоже на авантюрную коммерческую идею, чем на реальное дело. "Господин настоятель" вспыхивает и желает возразить, но о. Никодим сажает компанию, и продолжает знакомство с учащимися.

Мне запоминается о. Николай, лет семидесяти, священник с огромным серебряным крестом.

У него в епархии кличка - Карандаш!- шепотом сообщает мне Александр Леонидович, - военный пенсионер. Разжалобил митрополита, что в его родном селе церковь пустует, служить некому, и он рукоположил его.

А почему Карандашом прозвали? - любопытствую я.

В той церкви действительно нет прихожан. О. Николай и священник, и чтец, и сторож. Денег взять неоткуда. Он пошел к митрополиту, стал просить: дай мне денег, храм содержать. Тот ему говорит - и у меня нет денег. А о. Николай опять за свое: тогда дай на лекарства, болею. Митрополит спрашивает, какие нужны лекарства. О. Николай говорит митрополиту: дай мне карандаш, я тебе напишу. Ну, митрополит и прогнал его, с указанием, чтобы он шел учиться на курсы. Выучишься, сказал, поумнеешь, народ к тебе потянется, заработаешь!

Наш разговор прекращается от того, что начинается экзамен. В начале списка стоит фамилия отца Николая, вызывают его. Это первый экзамен на курсах, и первая попытка сдать. Присутствующие с напряжением смотрят, как это будет происходить. О. Николай поднимается с места и подходит к преподавателям.

Ну-ка, скажи мне, о. Николай, - говорит ему о. Михаил,- что это за выражение такое, "вера без дела, мертва есть?" чье оно, что означает? И еще: "бесы веруют, и трепещут" как это понимать?

"Без дела мертва" - Ну, это когда человек нигде не работает, и ничего у него в жизни не получается. Он даже в церковь прийти не может, - бодро, словно рапортует, говорит о. Николай, - "бесы трепещут" - это о том, что окаянные бесы могут только трепетать. Вот и трепещут!

Аудитория молчит, а потом, глядя на изменившиеся лица о. Михаила и о. Никодима, разражается настолько громким хохотом, что его возможность трудно представить в столь суровых стенах.

О. Николай, ты же ничего не знаешь, паршивец ты этакий! - смеется о. Михаил, утирая текущие на седую бороду слезы, - ты перед рукоположением хоть какую-нибудь вероучительную книгу читал?

Читал! - с гордостью говорит о. Николай, - Библию...

Садись, двойка тебе, жирная двойка! - прерывает его о. Михаил, махнув рукой - будешь пересдавать.

Согласен! - кивает головой ассистирующий о. Никодим, и ставит в ведомости оценку. О. Николай, крайне обиженный, возвращается свое место.

Кто хочет ответить на этот вопрос? - спрашивает о. Михаил. В аудитории вырастает лес из рук, вопрос считается легким. О. Михаил собирается выбрать студента, но его останавливает о. Никодим.

О. Михаил, простите! - говорит о. Никодим, поднимаясь,- за всеми хлопотами, незаметно наступило обеденное время. Нашим ученикам следует сходить в столовую. Там уже накрыто. Если пропустят свою смену, останутся голодными.

Да, пожалуй! - соглашается о. Михаил, - экзамены экзаменами, а обед по расписанию!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.

Шумной толпой мы вываливаемся на свежий воздух, где основная масса, уже, видимо, знакомая со здешней географией, отправляется по дороге куда-то вниз, с холма, на котором стоят основные храмы и строения монастыря. Меня останавливает о. Герман, я по привычке иногда называю его Александром. Он просит меня починить компьютер, который ему очень нужен. О. Германа после пострига назначили начальником монастырской канцелярии. Она занимает маленькое одноэтажное здание напротив учебного корпуса, метрах в пятидесяти, и является единым комплексом со зданиями, которые о. Герман называет "внутренним монастырем". Туда не допускаются посторонние. Видно, что за высоким забором расположен братский корпус и маленькая церковь. Впрочем, о. Михаила и о. Никодима, о. Герман пропускает туда на обед, открыв глухую калитку.

А чего, мы там не обедаем? - спрашиваю я.

В монастыре, монахов на сегодняшний день, восемь человек. У нас даже стульев лишних нет, столовая крохотная. Это наш настоятель, о. Марк, любит с преподавателями обедать. Чтобы впитать от них мудрости, заодно узнать и епархиальные новости.

В таком огромном монастыре, всего восемь подвизающихся? - удивляюсь я, - тогда, что за люди здесь ходят?

Трудники. Их у нас, за двести человек. Будет больше. Коммунисты практически весь монастырь взорвали, работ по восстановлению много. - Объясняет о. Герман.

Получается, тебя на ответственную должность поставили, потому что больше некого? - спрашиваю я.

Верно. - Соглашается о. Герман

А что, во всех монастырях такая ситуация?

В тех, где жизнь налажена, монашеского сословия гораздо больше. Но помимо всего прочего, у нас очень строгий устав. Пробуют себя на жительство многие, однако не выдерживают тяжелой работы. Ее, как сам видишь, непочатый край. - Рассказывает о. Герман.

А есть монастыри с более мягким, чем ваш, уставом? - спрашиваю я.

Да, есть. И даже, с очень мягким уставом. Но есть и такие монастыри, где устав еще строже, чем у нас. Монастырей много, двух схожих среди них нет.

Понятно...- говорю я, и с головой залезаю в компьютерное оборудование. Поломка оказывается несложной, через пятнадцать минут я рвусь обедать.

Пойдем, я тебя провожу, с непривычки заблудишься! - говорит о. Герман,- мне все равно в пищеблок, ведомости на продукты хотел забрать.

Мы выходим из канцелярии. По настоянию о. Германа, идем по узкой тропинке, которой пользуются только те, кто знает о ней. Она извивается между монастырскими зданиями различной степени сохранности, и, из-за строительных работ, местами теряется в слое цемента и известки. Я пропускаю вперед нескольких рабочих с тачками и говорю, принюхавшись:

- Странно, вокруг цементная пыль столбом, а пахнет свежим хлебом и сдобными булочками!

- Это из нашей пекарни, ее отсюда не видно. - Говорит о. Герман, - У монастыря мало источников дохода, исторически сложилось так, что хлебопечение разрешено синодом. Мы продаем наши изделия в магазине, что перед входом в монастырь, а также отвозим в Калугу.

- Прибыльное дело? - спрашиваю я.

- Не особенно, - отвечает о. Герман, - при царе в пекарне работали монахи, а теперь мы работников нанимаем. Платим им зарплату. Чтобы хлеб был на должном уровне, в кредит закупили печи и мешалки. Получается, что мы ничем не отличаемся от Калужских предприятий аналогичного профиля, но, в отличие от них, вынуждены содержать парк автомобилей с высоким пробегом. Мы, слишком далеко от потребителя! Приходится задирать цену, но это не в нашу пользу. Хлеб раскупают, потому что на упаковке эмблема нашего монастыря. Однако не в таких количествах, как бы нам хотелось.

- Тогда на какие средства восстанавливаете монастырь? Не просто так интересуюсь! Меня приняли на курсы "авансом", так сказать. Мне нужно поднять из руин сельскую церковь. Только я человек небогатый, и никак не соображу, с какой стороны подступится к этой сложной задаче. Вот вы, где берете деньги? Государство выделяет? - задаю я волнующий меня вопрос.

- Да ты что! - о. Герман удивляется моему простодушию - только на частные пожертвования!

- Человек приходит сам, и сдает в кассу крупную сумму денег? - продолжаю выпытывать я.

- Бывает и такое. - Говорит о. Герман, - но обычно денег нет. Даже рабочих не на что кормить.

- И что вы тогда делаете? - я замедляю шаг, беседа мне кажется настолько важной, что я хочу продлить ее как можно дольше.

- Я беру в руки телефонный справочник и обзваниваю предприятия, с просьбой о материальной помощи. С пятого - десятого раза нахожу неравнодушных людей - Отвечает о. Герман.

- Так можно и на грубость нарваться! - говорю я задумчиво. О. Герман меня озадачил.

- Ты говоришь словами из известного анекдота про поручика Ржевского! - улыбается о. Герман.

- А ну-ка, расскажи! - прошу я.

- Мне, монаху, не положено, но ради тебя, так уж и быть, сделаю исключение, - смеется о. Герман, - значит, так: подходит к Ржевскому молодой корнет и спрашивает, как ему преодолеть застенчивость перед женским полом. - Да очень просто! - восклицает поручик, - как увидишь приятную барышню, подходи, целуй ей руку. А далее по обстоятельствам. - Да так можно на грубость нарваться, или, еще хуже, пощечину получить! - в досаде краснеет корнет. Можно! (соглашается поручик). А можно, и знакомство завязать. Можно даже жениться на богатой. Решать тебе!

- Да, анекдот у тебя с глубоким смыслом! - растерянно говорю я, и задаю другой вопрос, который меня волнует, - а как ты думаешь, на такие действия по поиску средств, есть воля божия?

- Вопрос о воле божией, весьма сложный вопрос, - говорит о. Герман. Он останавливается и машет рукой работающим на стенах церкви рабочим. Один из них, видимо, бригадир, начинает неторопливо спускаться по лесам. О. Герман, сообщив мне, что ему нужно передать этому человеку забытый им в канцелярии сотовый телефон, возвращается к теме нашего разговора, - сколько встретишь священнослужителей, столько мнений и услышишь. Причем, часто какой-нибудь батюшка утверждает, что ему божья воля известна лучше, чем остальным. Я тебе скажу свое разумение: если ты делаешь какое-либо дело, за исключением греха, и у тебя все получается, то твои действия согласуются с божьей волей. Я думаю, если Бог не хочет, то, даже если у тебя будут все возможности, ничего не получится.

- А если человек сильно грешит? И это у него получается лучше, чем что-либо другое в жизни? - спрашиваю я, - к примеру, серийный убийца? На его убийства тоже есть воля божия?

- Бог есть любовь, это мы, люди, подстрекаемые князем мира сего, совершаем убийства, по своей воле! - грустно отвечает мне о. Герман, - но ведь убийцы не уходят от суда и расплаты, и без покаяния не наследуют царствие Христово. Ты же наверняка готовился к экзамену, читал катехизис, а все равно спрашиваешь о том, о чем, возможно, будешь отвечать вместо о. Николая, который заслуженно получил двойку.

- Я еще не настолько пропитался духом церкви, как ты. Катехизис я прочитал, но не все в нем, как теперь понимаю, дошло до моего сознания. Если тебе не трудно, поясни! - прошу я.

О. Герману неудобно отказывать, я только что починил ему компьютер, поэтому он, вздохнув, говорит:

- Это же очевидно! При несправедливом лишении жизни грехи человека списываются, и он получает право на жизнь вечную. Вспомни, что святые отцы никогда не сопротивлялись своим мучителям. Таким законом Бог обращает во благо злобу сатаны на человека. Что касается убийцы, то он сознательно выбрал себе жизненного поводыря, падшего ангела. После смерти убийцы не остается цивилизационного наследия, память о его существовании стирается, как в этом мире, так и в пакибытие. Убийца исчезает в огне ада, перестает существовать, как личность, под тяжестью людских проклятий и Божественным приговором. Это и есть разница между убийцей и его жертвами. Конечно, убийство человека несправедливо, но мы сейчас не обсуждаем, почему в нашем мире такое происходит. Для пользы нашего разговора мы должны признать факт, что смерти нам всем не избежать, а гибель души гораздо ужаснее, чем смерть земная.

- Но по нашему учению, если убийца покается, он тоже окажется в раю, причем вместе со своими жертвами! Где же справедливость? Получается, что для его жертв, ее нет ни здесь, ни там! - возмущаюсь я.

- Покаяние, дорогой мой Григорий, это проявление искренней веры в Бога. "Бесы веруют, и трепещут" - бесы лживы, поскольку отец их, сатана, лжив, и хотели бы угодить Богу, но не могут, по причине неправильного устроения волеизъявительного органа. Поэтому их покаяние не может быть нечем иным, кроме как обманом. Им остается, наверняка зная о существовании Бога, трепетать перед неминуемым уничтожением. А мы, люди, от сердца, очищенного покаянием, можем угодить Богу, но наша вера "без дела мертва есть!". Это означает, что одних слов о покаянии, недостаточно. Но кто на земле знает, сколько нужно прибавить к покаянным словам молитвенных трудов, чтобы искупить грех убийства? - лицо о. Германа переменяется, в глазах появляется тоска. Он отворачивается от меня, и заводит разговор с человеком, которому передает телефон.

Когда стороннее общение заканчивается, и о. Герман опять выглядит спокойным человеком, он говорит мне, крестясь на восстанавливаемую церковь:

- Раз уж мы ведем беседу на важную духовную тему, хочу тебе сказать, что в подвале этой церкви, предположительно, находятся мощи преподобного, ученики которого основали наш монастырь. О жизни преподобного известно немного, только то, что он жил на дереве, и молился Богу денно и нощно. Заметь, что он молился, а не произносил слова молитвы, как это делаем мы! Совершал действие, тайна которого, я боюсь, уже утеряна. И сумел этим действием так угодить Богу, что Бог его прославил после смерти.

- А с чего ты взял, что преподобный молитвенными трудами угодил Богу?

- Прошло восемь веков, а монастырь, много раз разрушаемый, всегда восстает из пепла, и еще краше, чем был до этого. Мы, православные, считаем, что смерти нет, у Бога все живы. Преподобный молился здесь, и продолжает молиться там, и по этой причине в физическом мире происходят чудеса. В монастыре, как в архитектурном ансамбле и духовном институте, у Бога нет необходимости. У него вся вселенная. Но нам, людям, он нужен, как свидетельство того, что преподобный унаследовал жизнь вечную. Находясь в монастыре, мы становимся причастными к трудам преподобного, к его молитве, и надеемся, что, в свою очередь, спасемся. А что могут предложить человечеству убийцы и грешники? Они говорят, что со смертью все заканчивается, но само существование этого монастыря, доказывает обратное! Мне кажется, что жить стоит только ради того, чтобы после тебя осталось нечто такое, что было бы похоже на этот монастырь. Что может остаться для вечности здесь, и в тоже время, уйти в вечность с тобой... - говорит, перебирая маленькие бусинки длинных монашеских четок, о. Герман.

- Да, пожалуй, ты прав - соглашаюсь я, и вдруг соображаю, что речь идет не только о монастыре, но и о деле восстановления мною сельского храма. О. Герман открыл мне глаза на то, о чем я, до этого разговора, не задумывался.

Тропинка подводит нас к пролому в крепостной стене, окружающей монастырь со стародавних времен, и мы видим за стеной столовою, расположенную в здании барачного типа.

- Странно! - удивляется о. Герман, - почему двери настежь раскрыты? Поздняя осень, отопительный сезон уже начался. Ладно, студентам наших дров не жалко, но неужели им нравится в холоде сидеть?

- Да сейчас зайдем, и спросим, чего это они! - говорю я, разделяя удивление с о. Германом.

Внутри столовая представляет собой длинный зал. Он пуст, только за объединенным столом сидит "шебутная компания", по главе с "господином будущим настоятелем". Перед ним стоит большая кастрюля с открытой крышкой, и он, помешивая половником ее содержимое, что-то горячо доказывает своим друзьям.

- Что за шум, а драки нет? И где остальные? - громко спрашиваю я.

- Действительно, почему студенты не обедают? Что случилось? До конца вашей смены осталось десять минут! Заодно ответьте, почему вы помещение выхолаживаете? - спрашивает, глянув на часы, о. Герман.

- Все ушли в магазин, за булочками, - с вызовом отвечает "господин будущий настоятель", - а дверь открыта, потому что мы проветриваем помещение. У еды очень сильный запах, студенты не выдержали, сбежали.

- Студентам запах нашей еды не понравился? - с возмущением произносит о. Герман, - да мы из общего котла, все едим! О. Никодим узнает про такой демарш, отчислит половину!

- А я что? Я, тоже самое говорю! - вкрадчиво говорит " господин будущий настоятель", - раз уж подались в монастырь, надо привыкать к монастырской еде! - Он достает половник из кастрюли, и, с деланным аппетитом отхлебнув из него борща, подносит к нам, - сами отведайте! Я считаю, очень вкусно, и пахнет приятно!

Его компания напряженно наблюдает за моей реакцией. Я, не чувствуя подвоха, беру из рук "настоятеля" половник и подношу ко рту. В этот момент на дне половника происходит какая-то реакция, и на поверхности бурой жидкости, вначале надувшись, взрывается пузырь, распространяя жуткий запах перепревшей кислой капусты. Я брезгливо бросаю половник обратно в кастрюлю. О. Герман, покраснев, скорым шагом направляется в сторону кухни, пробормотав что-то "о первом рабочем дне новых поваров".

"Настоятель" вопросительно смотрит на меня, видимо, считая, раз я в приятельских отношениях с начальником канцелярии, то могу разрешить им покинуть столовую без последствий со стороны о. Никодима. Однако я пребываю в растерянности. Сделав жест рукой, означающий, что меня не стоит принимать в расчет, я бегу в сторону хлебного магазина. Тешит надежда, что студенты еще не раскупили все булочки, и я успею что-нибудь съесть до начала экзамена.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.

Келья в опрятной монастырской гостинице, где разместили студентов, рассчитана на семь человек. Сейчас вечер, мне скучно - нет собеседника. Александр Леонидович, чья пустая койка стоит рядом с моей, уехал на ночь домой, в Калугу, под благовидным предлогом. Он хитрит: обещал бросить курить, если поступит на курсы, но пока не может этого сделать, и не хочет, чтобы его видели с трубкой. Доложат о. Никодиму, тот возьмет на заметку, а этого все хотят избежать.

Я хотел бы задремать, но не могу закрыть глаза: меня беспокоит компания во главе с "настоятелем". Все четверо издают громкие стоны и по очереди бегают в туалет. Наконец, "настоятель" не выдерживает:

- Все, пора лечится! - говорит он, и достает из дорожного баула бутылку самогона. После того, как стопка проходит по "малому" кругу, выпить предлагают и мне. Я соглашаюсь. Без "снотворного", как мне кажется, сегодня заснуть не удастся. Когда моим соседям, несмотря на отсутствие в их действиях здравого смысла, и в самом деле становится немного лучше, я, зевнув, лениво спрашиваю у "настоятеля":

- А где это, ваше Заокское благочиние? И как вы как на курсы попали? На обычных послушников, не очень-то похожи!

- Наше благочиние находится в Тульской области. - Говорит, держась за живот, "настоятель", - но нас сюда сослали, хотя нам в Калуге невыгодно учиться.

- Сослали? - удивляюсь я.

- Да. Чтобы мы в родной епархии, до времени, глаза не мозолили. На нервы действуем, а ситуация может измениться. ( Я недоумением смотрю на него) Дело в том, что земли нашего разорившегося колхоза, купил московский олигарх. - Считает нужным пояснить "настоятель".

- Эка невидаль! В России земля крестьянам, как не принадлежала, так и не принадлежит! - усмехаюсь я.

- Да в том-то и дело, что крестьян на земле, почти не осталось. В нашем селе небольшой выбор у трудоспособного населения - или уезжать в город, или браться за восстановление монастыря, как того хочет "православный олигарх".

- Так в монастырях живут монахи, а не безработные сельские жители с семьями, - смеюсь я.

- Нашел, кому об этом говорить! - произносит "настоятель", наливая всем еще по стопке, - мы год думали, что нам делать. Я вдовец. На сходке решили, что я буду монахом и настоятелем, а они (он свободной рукой показывает на своих приятелей) - дьяконами, затем священниками. Восстановление монастыря даст работу другим мужикам. В село проложат дорогу, построят новый мост. После наводнений мы оторваны от "большой земли", однако все равно не хотим уезжать. Бросать крепкие дома, налаженное хозяйство, кладбище...

Я опускаю и поднимаю веки в такт словам " настоятеля", и, возможно, засыпаю на несколько минут. Во всяком случае, когда он трогает за плечо, я не сразу понимаю, где нахожусь, и что от меня хотят.

- Григорий Алексеевич, сделай доброе дело! - просит настоятель, убедившись, что я смотрю на него ясным взглядом, - отвези нас в Калугу, в епархиальное управление!

- Для чего вам туда? - изумленно спрашиваю я.

- Напишем прошение у дежурного по епархии, чтобы отпустили нас по состоянию здоровья, и уедем домой на ночном поезде. Экзамен в другую сессию пересдадим, - объясняет "настоятель" - нам стало хуже!

- Да я же с вами пил, пьяным нельзя за руль садиться! - ехать неохота, я привожу веский довод, чтобы от меня отстали.

- Ладно тебе! - "настоятель" для убедительности машет рукой, - Вечером наше ГАИ, само под "градусом"! Они ничего не заметят!

- А вдруг? - продолжаю отказываться я.

- Григорий Алексеевич, на Руси есть три категории людей, которые не подчиняются обычному порядку вещей: это батюшки, менты и бандиты. Мы тебя в рясу оденем, монастырем от тебя за версту будет нести! Не сомневайся, это, что ни на есть, самая лучшая "отмазка"! - терпя боль, пытается улыбнуться "настоятель".

Едем тихо, тщательно соблюдая правила дорожного движения. "Настоятель" продолжает наш разговор, словно не было перерыва на сборы и отъезд:

- Ничего, дома и стены помогают! У нас, в Тульской епархии, на следующий год тоже планируют заочные курсы. Возможно, мы уже в Калугу не приедем. Оформим перевод. Это наш "олигарх" постарался, чтобы мы тут оказались. Все торопится. Городские, вы все такие! Оторвались от земли, нет в вас степенности!

- Да по речи, ты на деревенского, не очень-то похож! - говорю я.

- Если ты до мозга костей крестьянин, это не означает, что от тебя должно пахнуть навозом. Я сельскохозяйственную академию в Москве закончил. - С гордостью сообщает мне "настоятель", и тут же просит притормозить в Калуге у виного магазина, для приобретения дополнительной дозы чудодейственного лекарства.

- А тогда, почему вернулся в деревню? Ведь большая часть населения земного шара, по статистике, либо уже живет в городах, либо собирается переселяться, - говорю я, - цивилизация выбрала такой путь развития, с этим ничего не поделаешь, колесо истории не остановишь!

- Цивилизация... население земного шара... - ворчит "настоятель", зубами сдирая пробку с водочной бутылки, - запомни навсегда, Григорий Алексеевич! Россия, хоть и находится на земном шаре, к цивилизации, модель которой навязывают англосаксы, отношения никого не имеет! Мы не такие, как все. У нас в наследии одна шестая суши, а мы ютимся в городах на маленьком клочке земли, в жуткой тесноте, дыша выхлопными газами и ноя, что нет работы и достойной зарплаты. Мы добровольно отказываемся от жизни на природе, от познания вселенной через звездное небо, отказываемся от рождения здорового и Богоугодного потомства. В конечном счете, это приведет к гибели, конечно же, не людей, живущих на этой территории, а русской культуры и языка. Знаешь, Григорий Алексеевич, как красива Россия весной, когда пробуждаются деревья и появляется трава? Как хороша в Руси осень, со сбором урожая и разговорами за долгим застольем? Ты знаешь что-нибудь об этом? Да ты наверняка свободную минуту проводишь перед телевизором, и вряд ли, за целый вечер, с кем словом перекинешься!

- Нет, телевизора у меня нет. - Говорю я, останавливаясь на оживленной улице, чтобы подкачать насосом некстати спустившее колесо, - вечерами за компьютером в онлайн игры играю. "Драконы и маги", например. Только недавно стал уделять внимание духовным вопросам.

- Ну, извини, ошибся! - с иронией произносит "настоятель". - Игры, это не перед телевизором. Это совсем другое дело! А по мне, так лучше на охоту с ружьишком, на лыжах пробежаться по снежному полю, дыша полной грудью, чем в "информационном поле", кашляя после очередного ОРЗ, ловить воображаемых персонажей!

- Пожалуй, в этом с тобой соглашусь! - говорю я, подъезжая к епархии.

Ворота на проходной открыты: вероятно, ждут запоздавшую машину со строительным материалом. Мне бы припарковаться, как всегда, на стоянке, но водка, принятая по дороге, в дополнение к уже выпитому самогону, дает о себе знать. Я лихо въезжаю во двор семинарии и торможу у фонтана, который, несмотря на приближение морозов, еще работает. "Настоятель", выразив восхищение моим виртуозным вождением, покидает пассажирское сидение, и, ступив на песчаное покрытие будущей пешеходной дорожки, открывает дверь фургона. Его "дьяконы", пьяно качаясь, начинают покидать машину, волоча за собой свои сумки. Один из "дьяконов", с виду, самый крепкий и молодой, увидев фонтан, неожиданно приходит в ярость.

- Нет, поглядите на это! - кричит он, покраснев от возмущения - пенсионеры последний рубль жертвуют, а Калужские батюшки на него водные источники сооружают! Сейчас я его заткну! - Он берет в руки пустую водочную бутылку и направляется к фонтану.

Мне в голову приходит идея, возможно, не самая удачная, как отвлечь парня от его намерения. Я запрыгиваю на поддон с кирпичами, и громко, с чувством, читаю свои стихи:

- Что станет мне пожизненным венцом? Поставят бюст из черного гранита, за прозу о духовном и смешном? Достоин камень настоящего пиита? Из камня, памятник не нужен мне! Пожалуй, бронза тоже слабовата! Достаточно, что книга, наравне, на полку встанет с классикой, у брата! - я занимаю позу, которая, как мне представляется, характерна для памятников, и величественно направляю руку в сторону "настоятеля".

Семинаристы открывают окна своего общежития и фотографируют происходящее. Парню, который уже залез в фонтан, это не нравится. Желая избавится от освещения, и тем самым прекратить съемку, он, хорошо замахнувшись, бросает бутылку в прожектор на столбе. Я хватаюсь за голову, и вместе со всеми провожаю взглядом полет бутылки, гадая, попадет она в фонарь, или не попадет. Но бутылка, ударившись о столб, с громким звуком разбивается. В этот момент, пылая праведным гневом, рядом с нами появляется о. Никодим. От страха я бледнею и действительно становлюсь похожим на статую. А парень вдруг говорит:

- На самом деле, я искупаться хотел. Холодные ванны, от всех болезней помогают! - и погружается в бассейн с головой. Испугавшись, что он захлебнется, "настоятель" прыгает в воду, спасать его.

То, какие действия предпринял о. Никодим, чтобы привести нас в чувство, я описывать не буду. Это ваше моих сил.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.

Село Настино. Ранняя весна, утро. Я сижу в своей машине возле церкви, и смотрю, как порхают первые в этом году бабочки. Их полет завораживает своей красотой. Поэтому я вздрагиваю, когда рядом останавливается такая же, как у меня, ГАЗель, с Вадиком за рулем, и слышится сигнал клаксона.

- Привет! - говорю я, высунувшись наружу, - чего тебе?

- Поможешь разгрузиться? Я мебель в клуб привез! - говорит Вадик, поправляя манжету белоснежной рубашки.

Клуб находится в ветхом здании, метрах в ста от нас. Мне лень, но я соглашаюсь: по большому счету, все равно делать нечего. "Левой" работы пока нет, а телефонное хозяйство, за которым я присматриваю, находится в полном порядке.

- Вдвоем таскать будем? - спрашиваю я.

- Нет, сейчас помощники подъедут! - зевнув, говорит Вадик. И правда, возле клуба тормозит, стрельнув парами бензина, мотоцикл. Им управляет дядя Саша Пряников. Позади него, как обычно, сидит располневший за зиму Игорек.

- Дядя Саша, а почему ты колпак из фольги в цвет хаки выкрасил? - спрашиваю я, подъехав к клубу и выйдя из машины, - разве краска влияет на чтение мыслей инопланетянами?

- Влияет, - отвечает дядя Саша, - краска прицел сбивает. Когда фольга блестит, ихние приборы точнее наводятся!

- И какой секрет ты хранишь в своей голове? - спрашиваю я, - сто один рецепт ягодной настойки?

- Нет! - ничуть не обидевшись, отвечает дядя Саша, - над теорией времени думаю. Скоро запишу, в стихах.

- Главная местная новость! - иронизирую я, - в стихах, могу представить, сам сочинитель со стажем. Но, теория времени? Не слишком заумно для деревенского обывателя?

- Эйнштейн доказал, что в галактиках время течет с разной скоростью? - задает вопрос дядя Саша.

- Популярное изложение теории Эйнштейна, я еще в школе читал. И считаю, что да, доказал. - Рассеяно говорю я, глядя, как "мои" бабочки прилетели к клубу, и летают вокруг нас.

- А кто задумывался, что ход времени может быть различным не только у физических тел, но и у человеческих душ? - с вдохновенным лицом спрашивает Пряников.

- Это как? - я не могу понять ход мысли дяди Саши.

- К примеру, рождаются два человека, однако под конец земного существования выясняется, что первый прожил две, как мы говорим, жизни, а другой так и остался чистым листом, только подпорченным годами. Выходит, лета у них одинаковые, а время прожитой жизни, разное! - говорит Пряников, и, чтобы подчеркнуть сказанное, поднимает вверх давно немытый указательный палец с обломанным ногтем.

- Да... мудрости народной, дядя Саша, в тебе много! Только какое это имеет отношение к инопланетянам?

- Так для меня что бесы, что инопланетяне. Я предполагаю, одна у них сущность. Мечтают выведать секреты нашего, человеческого существования. А я думаю о нем постоянно, и хочу записать свой труд в стихах. В них Божественная гармония присутствует. А всё, что связанно с Богом, бесы ненавидят, и читать не будут. А люди будут! - с гордостью за род человеческий, говорит Пряников. А я смотрю на дядю Сашу так, как будто впервые увидел.

- Россланов, ты тоже решил фольгу на голову завести? - спрашивает подъехавший Вадик. Он не слышал нашего разговора, ему долго объяснять его суть. Я отвечаю неопределенно:

- Когда на склоне лет стану таким же философом, как дядя Саша, обязательно заведу...

Неожиданно выясняется, что таскать нам предстоит не мебель, а звуковые колонки и барную стойку. Мне становится любопытно:

- Вадик, а что ты с этим собираешься делать?

- Как что? Я клуб в аренду взял, летнюю дискотеку открываю. Хочу обеспечивать досуг сезонным рабочим. - Отвечает он.

- Создаешь гнездо разврата, да еще напротив церкви! - говорю я недовольно, - у тебя магазин уже есть в аренде, в дополнение к мастерской в городке, мало хлопот, что ли?

- Магазин ничего не дает, я его держу, чтобы мама и сестра без дела не сидели! - огорченно вздыхает Вадик.

- Как не дает? Да я в твоем магазине, сам часто покупаю! Цены у тебя низкие, и я знаю, народ его любит!

- Да, это так, - опять вздыхает Вадик, - но сестра на "таблетки" подсела, и отца приучила. Они на них, при безвольной матери, всю выручку тратят.

- Давно ты об отце не рассказывал, - я смягчаю тон, - как он?

- А-а, все время в инвалидной коляске. Даже спит в ней. Исхудал, почти не ест. Если трезв, рядом лучше не находиться. Меня из дома гонит, дом завещал сестре. А она, если с отцом что случится, все по ветру спустит, и даже не заметит.

- Мужики, вы моего сына, Мишку, не видели? - нас прерывает вопросом подошедшая Валентина Николаевна. Она тяжело, со свистом, дышит.

- Нет! - дружно отвечаем мы, а я спрашиваю, - что случилось?

- Зарплату мою из кошелька вытащил, пить будет. Теперь неделю его не увижу, - мрачно отвечает Валентина Николаевна, и без всякой связи с предыдущим, интересуется у меня, - ты будешь рубильник на водокачке менять?

- Буду! - не отказываюсь я, - но, как только сельсовет оплатит мою работу!

- Новый рубильник, прежде всего, нужен тебе! - говорит Валентина Николаевна, - трубу прорвало, а насос отключить не можем. Вода течет прямо на участок к "историку", что тебе на храм пожертвовал.

- А какое это имеет отношение ко мне? - никак не соображу я.

- Если зальет водой участок земли возле дома "историка", он на отдых в деревню, еще не скоро приедет. И, соответственно, тебе на храм, ничего не даст. - Говорит Валентина Николаевна.

- Можно подумать, он снова будет жертвовать! - смеюсь я.

- Будет! - для убедительности Валентина Николаевна кивает головой два раза, - я его хорошо знаю! Ну ладно, думай, а я пошла, искать Мишку! - председатель сельсовета быстро уходит.

- Превосходно! - возмущаюсь я. - в селе храм нужен, как говорят, всем, а работать ради него, предлагают только мне!

Вадик уклончиво пожимает плечами и подает стулья. Я заношу их в клуб, а возвратившись, спрашиваю у него:

- Послушай, я вот не соображу, как твоя сестра наркоту достает? Неужели в Настино лаборатория есть? Но где? Кроме овчарни с азиатами, мне ничего не кажется подозрительным. Но ведь там нет условий, туда всё трактором возят, даже воду!

- Насчет лаборатории я не знаю, а розничную сеть организовал наш старый знакомый, бывший мент Олег. У него три машины такси, но они редко работают по прямому назначению. Обычно, по звонку к диспетчеру, развозят дурь. Я их гоню от своего дома, но из-за отца, не могу постоянно находиться там! - отвечает мне Вадик, и вдруг, встрепенувшись, показывает рукой. - Кстати, вот это такси! - он изо всей силы давит на клаксон, и, когда таксист обращает внимание, показывает ему оттопыренный средний палец. Таксист, не смутившись, отвечает Вадику тем же жестом. Вадик обзывает его, кричит, что поквитается. Таксист прибавляет скорость и исчезает за поворотом.

Минут через пять, когда Вадик успокаивается, я спрашиваю его:


- А что, этот Олег, ушел из Вея? Ты с сектантами отношения поддерживаешь? Не они ли надоумили его таким бизнесом заняться, и наркотой снабжают?

- Нет, в Вее все чисто, я точно знаю! - отвечает, обидевшись за "сектантов", Вадик, - Я на собрания регулярно хожу. Хорошо изучил их методы работы, и ассортимент продукции. Кстати, Олег по-прежнему лучший продавец. Но способы, какими он продает продукцию! Сам понимаешь... так, не каждый сможет!

- Неужели ты до сих пор являешься активным сектантом? - возмущаюсь я.

- Это не секта, а сообщество независимых предпринимателей, - еще сильнее обижается Вадик, - сколько тебе говорить! Кстати, я еще в одну организацию вступил! Там занимаются здоровым питанием. Называются Гебайф! Сейчас пробником угощу! Очень вкусно! - Вадик лезет в боковой карман на двери своего автомобиля, и достает коробку с соевыми батончиками в ослепительной упаковке.

Обычно я от еды не отказываюсь, но здесь, попробовав, аккуратно сплевываю батончик в кусты.

- Вадик, - говорю я, вытерев губы тыльной стороной ладони, - да это же натуральная дрянь! Ты эти пробники бесплатно получаешь, или платишь за них?

- Ничего подобного, не дрянь! Разумеется, за пробники пришлось заплатить. Но когда люди будут покупать у меня правильную еду, я начну зарабатывать. Нормальная бизнес - схема: вложиться на первом этапе, чтобы потом сделать капитал.

- А зачем мне соевые батончики у тебя покупать? Их в любом магазине полно!

- Батончики Гебайф правильно сбалансированы по калорийности, и имеют высокое качество. Американские астронавты каждое утро употребляют! А в магазинах продают неизвестно что, продукт гаражного производства! - очень убедительно объясняет Вадик.

- А откуда у тебя информация о "правильности" батончиков?

- Об этом в буклете подробно написано! - говорит Вадик, но, вместо гебайфовской, ошибочно вручает мне печатную продукцию вея. Глядя на его лицо, горящее желанием приобщить к очередной секте, я начинаю чувствовать головную боль. Поэтому, заметив, что к храму подъехала машина районных электриков, я говорю, что мне надо с ними переговорить, и покидаю Вадика.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.

Возле храма бурно, на повышенных тонах, спорят пятеро. Это я, мой приятель пакистанец, новое лицо, пришедшее с пакистанцем и назвавшееся Игорем Васильевичем, а также пожилой мастер и женщина - контролер, работники местных электрических сетей.

Наши пререкания вызваны тем, что зимой в храме кто-то, я предполагаю, интернациональная банда сборщиков металла, организовала пункт сортировки металлолома. Они использовали кабель, который мне подарил пакистанец, чтобы подключить отрезной электроинструмент. Определить злой умысел очень просто: внутри храма много металлической стружки и кусочков проволоки.

- У меня показания общего счетчика на всё Настино. С цифрами не поспоришь! - говорит мастер, показывая бумаги, - за зимний период неустановленными лицами похищено энергии на пятьдесят тысяч рублей!

- Возможно! - соглашаюсь я, и говорю равнодушно, - пишите заявление в милицию, пусть заводят дело. Мы тут при чём?

- Как при чём? - деланно смеется женщина, - кто провел кабель и осуществил незаконное подключение к сетям? А затем организовал подпольный цех по сбору металлолома?

- Кабель провел, - я не считаю нужным отпираться, - но электричество брал от счетчика пакистанца. Он мне разрешил!

- Да, разрешил, - согласно кивает головой пакистанец, - и кабель мой!

- Очень хорошо! Перепродажа электрической энергии тянет на незаконное предпринимательство, и подлежит уголовной ответственности. Это, во-первых, - входя в раж, начинает загибать пальцы женщина, - потом, "жучок" на воздушной линии свидетельствует о том, что ответственный за храм и пакистанский товарищ сговорились, и потребляли электричество в обход счетчика. А не использовали его, как это разрешается договором абонента и законодательством. Это, во-вторых. Как ни крути, вам придется с нами "договариваться". А иначе, мы передадим в полицию акт с вашими данными. Возможно, мы ничего не докажем, но уголовное дело на вас заведут, репутацию испортят, и потратиться на адвоката, придется! - закончив говорить, женщина довольно облизывает губы. Она молодая, симпатичная, и у меня появляется шальная мысль, как мне погасить этот, еще не вспыхнувший, но совершенно не нужный скандал. Но, вспомнив, что теперь являюсь представителем церкви, я заставляю себя отказаться от намерения, и говорю официальным тоном:

- Девушка, меня зимой здесь не было! Я легко докажу, что отношения к воровству электричества не имею.

- Ничего не знаю! - женщина решительно машет рукой, - Мне Валентина Николаевна на вас указала! Сказала, что вы ответственный за храм. Значит, должны были за ним присматривать, волноваться, что здесь происходит. Тем более, не отрицаете, что это вы кабель провели! Или от храма отказываетесь? - она спрашивает так, словно я должен прилюдно или подтвердить веру в Бога, или отречься.

- Постойте, - неожиданно вмешивается в разговор, до этого молчавший Игорь Васильевич, мужчина неопределенного возраста с крашеными волосами, - а что вы хотите сказать, когда призываете "договориться"?

- Вы оплатите украденное электричество, и дадите нам премию за хлопоты! - как заученную скороговорку, произносит мастер электрических сетей.

- Ну, вы и размечтались! - смеюсь я.

Однако пакистанцу и Игорю Васильевичу такое предложение не кажется смешным. Они отходят в сторону и обмениваются несколькими фразами. По возвращении Игорь Васильевич говорит вымогателям:

- Вы знаете, я хочу купить у пакистанца дом. А для скорейшего оформления купчей, мне нужна от вас справка об отсутствии задолженности по лицевому счету.

- Вот именно, об отсутствии задолженности! А если мы подадим заявление в милицию, тогда, о какой справке может идти речь? - мастер для солидности громко чихает, - а о продаже, нам кое-кто, уже сказал! - он бросает взгляд в сторону поворота, и я замечаю стоящее в кустах "наркотакси".

- Если принять во внимание среднюю стоимость сделки в Настино, то деньги, которые мы у вас просим, не выглядят значительной суммой! - запальчиво произносит женщина.

Игорь Васильевич поправляет на себе ладно сшитый дорогой костюм, и, прищурившись так, как это любят делать лица, облеченные властью, когда желают на кого-то надавить, говорит:

- А вы хоть знаете, у кого взятку вымогаете? Да я у губернатора, на юбилеях, каждый год за столом сижу! Вы не представляете, стольким политикам я помогал выбираться на федеральный уровень. Глава вашего района давно мечтает со мной познакомиться! Вот я сейчас к нему в приемную позвоню, и попрошу сюда приехать. Пусть рассудит, кто виноват в хищении! - он достает телефон и набирает номер.

- Прямо-таки, к главе района?- пытается съязвить мастер, и неуверенно осмотрит на наркотакси, словно хочет спросить, что ему делать. А Игорь Васильевич включает громкую связь на своем телефоне, и слышится женский голос, сообщающий, на звонок ответила секретарь районной администрации.

- Ладно, ваша взяла! - пасует мастер, - но если вы хотите получить справку быстро, все равно придется что-то заплатить. Наше начальство, пока за деревней числится задолженность, никаких справок не дает.

Игорь Васильевич убирает телефон в карман и говорит задумчиво:

- Пожалуй, я дам денег. Но совсем не зато, за что вы просите. Замените сгнившие деревянные столбы электрической линии, что идет к дому, и сделайте отвод к храму. Вот за это, я заплачу!

- Тут смету надо составить! - говорит мастер, - если будет дорого, вы не передумаете?

- Я попрошу сельский совет написать письмо к губернатору о необходимости провести электричество в храм. Что-нибудь жалостливое, об историческом наследии. Оплата будет произведена из государственного бюджета, - отвечает Игорь Васильевич, поправляя прическу и незаметно подмигивая женщине.

- А сколько столбов вы хотите заменить? - всерьез заинтересовавшись, спрашивает мастер.

- Все, сколько их есть, от трансформатора! - говорит Игорь Васильевич, - если делать, то основательно.

Игорь Васильевич с мастером, а вслед за ними женщина, отходят от храма, чтобы лучше была видна местность, и принимаются, показывая руками на старые столбы, обсуждать предстоящую работу.

А я спрашиваю у пакистанца, с чего вдруг у него появилось желание продать дом. Отвечая, он от волнения в словах теряет гласные, но я его понимаю:

- В России сложно, я не могу понять загадочную русскую душу. В других странах, где мне довелось жить, было проще. Но здесь, прежде чем строить, я сначала должен оформить кучу справок. И даже если я ничего не делаю, с меня все равно требуют "бакшиш". Как сегодня! И всякий раз я не знаю, как реагировать. Не могу правильно оценить человека и ситуацию. Ведь взятка уголовно наказуема! Давать ее? Не давать? А если давать, то сколько? Сколько просят, или спорить? Я даже не могу продать дом за ту сумму, что прошу! Один местный гражданин преследует меня, и говорит, чтобы я оформил на него дарственную. В противном случае обещает крупные неприятности. Я был в полиции, написал заявление по поводу угроз. Стало только хуже: к примеру, эти электрики приехали, с претензиями.

- А этого гражданина, часом, не Олег зовут? - спрашиваю я.

- Олег. Вы что, в сговоре? Откуда ты его знаешь? - нахмурившись, спрашивает пакистанец.

- Да кто же его не знает! Я сам от него пострадал, и, похоже, еще пострадаю, - говорю я пакистанцу примирительным тоном. Он успокаивается, и я задаю вопрос, - а Игорь Васильевич? Ты что можешь о нём сказать?

- Ничего,- отвечает пакистанец, - он только что подъехал. Сказал, что Валентина Николаевна сидела с ним на совещании, и дала мое объявление. Я рад, что есть Игорь Васильевич. Он об Олеге ничего не знает, и готов заплатить. Путь не столько, сколько я считаю справедливым, но довольно приличную сумму. Она меня устроит.

Игорь Васильевич расстается с электриками и возвращается к нам.

- Я человек неверующий, но хочу, чтобы храм восстановили, - говорит он, разглядывая меня. Пытается понять, что я из себя представляю? Или ревнует к женщине, которая оглянулась на кого-то из нас, садясь в машину?

- А почему вы хотите, чтобы храм восстановили? - я задаю вопрос, чувствуя себя неудобно под взглядом Игоря Васильевича.

- Стоимость дома сильно вырастет, если его окна будут выходить не на это безобразие, - Игорь Васильевич показывает на развалины, - а на благоустроенную территорию с красивой церковью. Поэтому я буду помогать, чем смогу. Но не за свои деньги, а то это потеряет для меня экономический смысл.

- Ладно, буду иметь в виду! - говорю я, - и на этом спасибо!

Пакистанец и Игорь Васильевич прощаются со мной и уходят.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.

Я собираюсь вернуться в общество Вадика, но неожиданно меня зовет архитектор Вера, которая стоит на входе в церковь. Она держит в руках лазерный дальномер и планшет с топографической картой.

- Поможешь мне размеры храма снять? - спрашивает она, когда я подхожу.

- Разумеется, - соглашаюсь я, и спрашиваю, - а вы, как тут оказались?

- Для сделки пакистанцу нужен план БТИ. Я его дом и участок обмеряла, - отвечает Вера.

- Тоже с несчастного иностранца лишних денег требовали, или обошлось без этого? - интересуюсь я, - вы наш разговор с электриками слышали?

- Разумеется, слышала - говорит Вера, - я давно тут.

- Безобразие ведь, правда? - спрашиваю я не для выяснения истины, а для того, чтобы завязать беседу.

- Ты не понимаешь! - сухо говорит Вера, - есть мы, местные, а есть вы, приезжие. Раньше социальных изменений в деревенском обществе было немного, мы жили традициями и устоями. Однако вместе с СССР исчезли не только колхозы. Стали вымирать мы, коренные жители. Теперь нас осталось мало, и мы нищенствуем. Работаем за еду у вас, приезжих. А вы ведете себя, как хозяева жизни. Но вместо того, чтобы работать на земле, и преклонятся перед ней, кормилицей, вы используют ее, как газонную подстилку под пятую точку. Поэтому для нас вы - мягко говоря, не люди. Вы - некие обезличенные объекты. Мы вас обдираем, и будем обдирать при первой же возможности. Это, если хотите, месть!

- Да ... - я поражен ее "откровениями", - как я понимаю, вы Олега знаете? И как к нему относитесь? Он Робин Гуд с кодексом "чести", или обычный негодяй? - спрашиваю я, вспомнив историю семьи Вадика.

- Олег местный, - говорит Вера, поджав губы, - я дружна с его матерью, и не готова обсуждать сына с вами.

- А вам не кажется, что под "местечковой" идеологией вы пытаетесь спрятать обычное мошенничество? - запальчиво спрашиваю я.

- Я считаю, что ответ на этот вопрос зависит от того, как каждый из нас использует "левые" деньги - отвечает Вера, - я, например, по просьбе о. Лаврентия, буду оформлять кадастровый паспорт на ваш храм. Однако не секрет, что в областной кадастровой палате документооборот осуществляется за взятку. Впрочем, как и везде в Российской бюрократической машине. Только потому, что это нужно для церкви, в области ничего делать не будут. И хотя я тоже работаю в системе кадастрового учёта, мне все равно придётся "смазать" движение бумаг. - Вера ненадолго замолкает, а потом продолжает свою речь. - Знаете, я с вами говорю откровенно, потому что считаю вас, за своего. Не смотря на то, что вы тоже приезжий, вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку и бескорыстную помощь. Это потому, что вы собираетесь вернуть к жизни храм. Местными становятся не только по праву рождения, ими бывают по вкладу в общину. С разрушения веры началась наша гибель, с ее восстановления начнется наше возрождение.

- В православии не делят людей на приезжих и местных! - раздраженно говорю я, - тогда во что вы верите? Может быть, у вас есть своя, местная разновидность православия?

- Я верю в человека на своей земле и в Бога на небе. - Довольно жёстко отвечает мне Вера, а затем говорит, - пожалуйста, идите за мной, мне еще нужно овраг обмерить. Поможете?

За время нашего разговора я то краснею, то бледнею. Она кажется мне, мягко говоря, странной. Совсем не тот человек, которого я встретил когда-то дома у о. Лаврентия, и который приезжал в Настино на праздник.

Однако когда мы подходим к краю оврага, я, глядя вниз, понимаю, почему Вера сегодня сама не своя. Она знала, что здесь увидит, и заранее нервничала: трава еще не наросла, и хорошо видно, что всё дно оврага устлано старыми могильными плитами. Надписи от времени сильно стёрлись, но можно разобрать, что на большинстве плит фамилии часто повторяются.

- Когда кладбище уничтожали, их бульдозер сюда сгреб, - говорит Вера, предупреждая мой вопрос, - чтобы начальство, проезжая по новой дороге, радовалось пейзажу. В России крестьян всегда считали крепостными рабами. Что с живыми не церемонились, что с мертвыми. Но эти мертвые - родные люди мне. Я их могил уже не найду. Это всё, что осталось. А жаль! - в тоске Вера молчит с минуту, а затем говорит, - Я передумала, Григорий Алексеевич! Оставь меня тут одну, я сама овраг обмерю. Ступай! - Она, едва не упав, спускается с крутого обрыва, подходит к ближайшей плите, и со слезами на глазах начинает счищать мох с ее поверхности.

Возвратившись к храму, я вижу, что на дороге стоят две машины. Старенькая "Нива" и эксклюзивный американский внедорожник, обвешанный блестящими деталями, чтобы привлекать как можно больше внимания. Поскольку возле машин никого нет, я направляюсь в храм.

В алтарной части стоит невысокий седой мужчина лет пятидесяти, с аккуратной бородкой на типично русском лице. Я уже видел его. Он заходил в храм, и после непродолжительного пребывания уезжал на своей "Ниве". Наверное, из-за машины, я прозвал мужчину "грибником". Теперь, впервые встретившись со мною взглядом, он принимает какое-то, важное для себя, решение. Подходит ко мне, вручает мятую визитку, говорит всего одно слово - "позвони", и быстро уходит. Довольно оригинальный товарищ! Пожав плечами, я прячу визитку "грибника" в карман, а затем подхожу к другим посетителям. Это мужчина моего возраста и юная девушка. Они стоят возле стены и разглядывают то, что было когда-то фреской. На приезжих настолько вычурная одежда, что это уже скорее не мода, а проявление абсурдного мышления. И пахнет так, что я сразу вспомнил Афанасия Юрьевича, от парфюмерии которого всегда хочется чихать.

- Алексей! - представляется мужчина, пожимая мне руку. Его ладонь значительно больше моей, да и вообще, кажется, он обладает необыкновенной физической силой.

- Россланов, Григорий Алексеевич. Смотритель (я на ходу придумываю себе должность) храма.

- А он не очень-то старый, этот храм! - говорит мужчина, приглаживая длинные, то ли завитые, то ли естественно курчавые волосы, - судя по всему, начало 20 века.

- Да, - соглашаюсь я, - 1913 года постройки. Вы разбираетесь в церковной архитектуре?

- Я коммерсант, связанный с искусством, - говорит он, - и по роду деятельности обязан..., - далее наш разговор становится пустым. Алексей минут пятнадцать говорит очень много, словно задался целью поразить меня своими энциклопедическими знаниями в гуманитарных областях. Я из вежливости слушаю его, при этом скучая и ожидая удобного момента, чтобы уйти. Но неожиданно он говорит:

- Меня к вам о. Герман послал. Монах уверил, что вы можете свести со старцем.

Я теряюсь. О. Герман действительно звонил, сказал, что из желания помочь мне, пришлет "мецената". Но я никак не предполагал, что вместо короткого знакомства, и, возможно, небольшого пожертвования, услышу такую необычную просьбу.

Извинившись перед мужчиной, я выхожу из храма и звоню в канцелярию монастыря.

- О. Герман, - говорю я, когда он берет трубку, - а ты о чём со своим "меценатом" говорил, прежде чем ко мне послать?

- Он такой же мой, как и твой! - смеется о. Герман, - если честно, не помню уже. На вокзале меньше народу бывает, чем у меня в канцелярии.

- Но я понял из твоих слов, что он денег на храм даст! Но он о деньгах ни слова, требует старца. А где я его возьму? Сам бороду из пакли прицеплю, и в мешковине, как о. Серафим, явлюсь?

- Не ёрничай! - смеется о. Герман, - сейчас придумаю что-нибудь, перезвоню!

Я даю отбой и возвращаюсь в храм.

- Хочу отказаться от Российского гражданства, навсегда уехать в Англию, - говорит, судя по выражению лица, с нетерпением ожидавший меня мужчина, - но возникли проблемы с дочерью, - он кивком показывает на стоящую чуть поодаль от нас девушку, погружённую в социальную сеть на экране телефона, - она отказывается со мной ехать. Говорит, что у нее здесь друзья в институте, и она не представляет свою жизнь без них. А я не могу оставить ее одну в Москве, мне кажется, что она еще не созрела для самостоятельной жизни. Об этом, я и хотел поговорить со старцем. Но вот вы, что скажете? Как мне поступить?

- Не знаю, и мне думается, что я не вправе озвучивать свое мнение. Только лицо, имеющее особую благодать от Бога, может давать советы в таких случаях. Вам даже не каждый священник подскажет!

- Я тоже так думаю, - мужчина задумчиво поглаживает подбородок, - поэтому мне нужен старец.

- А с чего вы взяли, что он здесь есть? - удивляюсь я.

- Мне в Москве один батюшка сказал, что ищущий найдет обязательно. Я уже во многих местах побывал, и пока не повезло. Но часто слышал, что в глуши, в деревенских храмах, встречаются прозорливые отцы. Возможно, поблизости от вас, есть такой? - спрашивает мужчина и с надеждой смотрит на меня.

Мне не хочется признаваться, что я мало знаком с этой стороной церковной жизни. Поэтому я чувствую облегчение, когда наш разговор прерывается звонком от о. Германа.

- Ну, что? - спрашиваю я у него, опять выйдя из храма.

- У нас, в Калужской области, всего два старца, - говорит о. Герман. - Это о. Илия в Оптиной пустыни, духовник братии, и неподалеку от тебя, о. Владимир, тоже монастырский духовник (о. Герман называет монастырь). К о. Илии вам ехать долго, и к нему не попадете, он мирян не принимает. Так что езжайте к о. Владимиру. Кстати, в этом монастыре сейчас наш о. Корнелий на послушании. Если что, он тебе подскажет, какие там порядки.

- Ну, брат! - недовольно говорю я, - устроил ты мне, ситуацию!

- А ты что хотел, когда шел в семинарию? Не знал, как происходит наше служение? - спрашивает о. Герман, и я чувствую, что он взялся за молитвенные четки, - разве ты не интересовался, в чем заключается воля Божия относительно тебя? Вот, Бог послал тебе человека. Покажи, достоин ли ты звания священника. А то среди духовных лиц званных много, а избранных мало. - Проникновенно говорит о. Герман, и дает отбой.

Я тяжко вздыхаю. Мне не хочется ехать с Алексеем и его дочерью в монастырь к о. Владимиру. Меня тянет в общежитие, где можно, поспав с часок, сесть играть в игры.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.

Мы подъезжаем к монастырю поздним вечером. Обводная дорога ведёт нас вдоль древней крепостной стены, чисто выбеленной, с деревянной черепицей на повторяющихся башенках. Она заканчивается перед входом в монастырь, на стоянке, заполненной автобусами и машинами так, что мы с трудом находим место для парковки. До этого я никогда не видел такого скопления православных паломников, и с любопытством разглядываю, что происходит вокруг. Беспорядочное передвижение большого количества людей, еда, которая готовится в импровизированных столовых с использованием газовых баллонов, хоровые молитвенные песнопения, иконы, хоругви... очень суетно и шумно.

Быстро выясняется, что монастырь уже закрыли для посещений, и откроют в 5 утра, чтобы желающие могли пройти на раннюю литургию. Как попасть к о. Владимиру на прием, никто не знает, хотя все, с кем удается поговорить, приехали ради него. Я замечаю, что есть автобус даже из Владивостока. Несмотря на то, что пассажиры в нём очень утомлены, выглядят они счастливыми. Рядом с такими подвижниками благочестия мне неловко за свою слабость, но я все-таки спрашиваю у Алексея, будем ли мы ночевать здесь. Теплится надежда, что он предложит разъехаться по домам.

Однако Алексей доволен ситуацией. Он обнимает дочь за плечи, и, настояв, чтобы я пошел с ними, направляется к круглосуточному "православному" базару, который находится в деревеньке, специально сделанной для туристов местными предпринимателями.

Поверить в то, что в час ночи кому-то придет в голову продавать глиняные свистульки, и за ними будет стоять очередь, практически невозможно. Но факт: Алексей отчаянно торгуется с продавцом по поводу копеечной игрушки, а я уже согласен сам купить ее в качестве подарка, лишь бы получить возможность вернуться к "ГАЗели" и поспать на сидении. Наконец, к моему облегчению, сделка совершается. Когда мы отходим, я говорю:

- Вы не хотите покидать родину! Вы не старца ищите, а причину остаться. Вам от продавца не скидка была нужна, а общение. Вам дорога каждая секунда, проведенная с русской душой!

- Возможно, вы правы, - соглашается Алексей, - но я хочу спросить старца не только о том, стоит ли мне уезжать, а и о будущем. Вам, как человеку, который думает восстановить храм, разве не интересно, что ждет Россию?

Становится зябко, ночная прохлада дает о себе знать. Дочь Алексея жалуется, говорит, что дрожит. Мы быстренько покупаем тульские пряники и возвращаемся на стоянку. Алексей приглашает меня в свой джип, выпить чаю из термоса. Когда мы усаживаемся, наш разговор продолжается:

- Разумеется, - говорю я, - мне интересно, что ждет Россию в будущем, но какое это имеет отношение к "моему" храму и вашему желанию уехать?

- От того имеет, что мы - нация разрушителей, - отвечает Алексей, наполняя кружку чаем, - поезжайте в Англию, посмотрите! Маленькая деревушка, жителей почти нет, священника не видели десятилетиями, а церковь в сохранности. И такое бережное отношение ко всему, что имеет материальную ценность. Они считают, что богатство нации нельзя уменьшать, его можно только сохранять и умножать. А у нас?

- А что у нас? - спрашиваю я, с аппетитом откусывая от свежего, приятно пахнущего пряника, - новейшая история у нас замечательная!

- Что же в ней замечательного? - с возмущением произносит Алексей, - нами всегда движет лозунг: " разрушим до основания, а затем мы наш, мы новый мир построим"! Это не слова из большевистского гимна, это заложенная в генах программа жизни любого славянина! Мы на каждом витке своей истории разрушаем цивилизационные достижения предыдущего поколения! Что стало с промышленностью СССР? Куда она делась? Разве не мы ее уничтожили, с криками о неправильном устройстве социалистической собственности? Да не один враг не причинил нам стольких бед, сколько на протяжении веков мы, желая разрушений, доставили себе несчастий. Ну ладно, коммунисты канули в небытие, политическая система сменилась, но почему созданная ими промышленность попала под "раздачу"? Уйдет нынешний президент, постареет и ослабнет созданная им "элита", и под лозунгом "грабь награбленное", опять повторится разрушение экономики. Может быть, вы не понимаете, о чем я, но уверяю вас, церкви, которые сейчас восстанавливаются, будут разрушены не временем. Появятся люди, которые будут утверждать, что разрушение православных храмов необходимо для создания новой, усовершенствованной религии, которая послужит укреплению Российской государственности. Экуменизм неотвратим, и он приближается с каждым днем всеобщей глобализации. Но на Западе для него будут перестраивать храмы, а у нас, как я уже сказал, ломать до основания те, что есть. Причем на Западе в обновленных храмах будут служить Богу, а у нас, после разрушения церковных зданий, опять нигде. Случится всеобщая апатия, которая даст ход нравственному разложению и попранию основных гражданских прав. Поэтому я, при всей любви к России, хочу уехать туда, где еще возможно сохранение собственности за человеком. Желаю оставить внукам плоды своих трудов. Но есть слабая надежда, что старец скажет что-то, что повлияет на мое решение.

- Возможно, в Англии люди живут, и всегда будут жить лучше, чем у нас. Но там нет их, - я широким жестом показываю на паломников, которые, как и мы, под необыкновенно звездным небом сегодня, спорят о России, - а без этого, как мне кажется, наша жизнь бессмысленна!

- Да наших людей в Англии, хватает с избытком! Уже имеются целые кварталы, где вывески на русском языке. Что-что, а с собеседниками, у меня там проблем нет! - смеётся Алексей.

Несмотря на то, что полночь уже давно миновала, выглядит он бодро. Начинает подробно рассказывать об успехах Китая. Сравнивает с Россией и объясняет, почему мы никогда не сможем "догнать и перегнать". Вначале я слушаю внимательно, но постепенно мною овладевает дрема. Я лишь иногда поддакиваю Алексею. Впрочем, и он через какое-то время закрывает глаза.

Ближе к пяти часам утра стоянка, как мне кажется, так и не ложившаяся спать, приходит в движение: перед входом в монастырь выстраивается длинная очередь из желающих зайти на территорию первыми. Алексей заставляет нас покинуть джип и встать вместе с ними. Я чувствую усталость и поэтому недоволен тем, что происходит. Однако молчу: и так дочь Алексея бурно выговаривает отцу за то, что он притащил ее сюда. Алексей краснеет, но продолжает стоять в очереди. Он полон желанием довести дело до конца.

Наконец ворота монастыря отворяются. Мы, ведомые толпой, идем по аккуратной, посыпанной толченым кирпичом, пешеходной дорожке. Она изгибается между высокими, близко расположенными храмами, и приводит нас в хвост другой очереди.

- А эти, откуда взялись? - растерянно спрашиваю я, с недоумением глядя вперед.

- Вчерашние. Их о. Владимир не успел принять! С малыми детьми можно переночевать на территории монастыря, - мне отвечает сухонькая старушка с тросточкой, которую я в пути поддерживал за локоть.

- Да если так, здесь в ожидании, мы несколько дней проведем! - говорю я, видя, какое количество народа желает попасть к старцу.

- Ничего! - ободряюще улыбается мне старушка, - все, кто хочет, попадают на прием. Некоторые, по многу раз к о. Владимиру ходят.

- И что, мы будем целый день на открытом воздухе стоять? - спрашиваю я, взглядом ища по сторонам, где можно присесть.

- После литургии откроют бывшее здание сельскохозяйственной академии, и мы зайдем. А сейчас о. Владимир на службе, и там, где он принимает, делать нечего. Если хотите, идите в храм. Я сохраню вашу очередь, - говорит старушка.

Я вопросительно смотрю на Алексея, не хочет ли сходить на литургию. Но он показывает глазами на дочь, и я вижу, что она заснула стоя, положив голову отцу на плечо. Мне становится ясно, что мы останемся. Конечно, и я не отказался бы сейчас поспать на чьем-либо плече, однако кроме сердобольной старушки, подходящих кандидатур поблизости нет, а на нее всерьез рассчитывать нельзя.

Безнадежно вздохнув, я принимаюсь рассматривать храмы монастыря. По мере того, как солнце поднимается, они лучше видны, и их величие поражает. Алексей, проследив за направлением моего взгляда, шепотом начинает читать мне еще одну лекцию. Я узнаю много интересного, а также то, что он профессиональный искусствовед, зарабатывает на жизнь содержанием картинной галереи. Однако монотонность его голоса так действует на меня, что, кажется, я все-таки задремываю, стоя и с открытыми глазами.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ.

Когда ветхий учебный корпус с треснувшими стенами и обвалившейся штукатуркой открывается, очередь вновь приходит в движение. Комната, где принимает о. Владимир, находится на третьем этаже, в самом конце. В длинных коридорах здания имеются скамейки, но их на всех не хватает. Люди занимают подоконники, усаживаются на полу и лестничных ступеньках. Одна из ступенек достается и нам. Она широкая: мы сидим на ней втроем, но все равно остается свободный проход. Дочь Алексея продолжает спать на его плече, а я ёрзаю: боюсь простудиться. Толстая газета, предложенная сидящей неподалеку старушкой, приходится кстати. Я собираюсь сказать ей "спасибо", но неожиданно замечаю иеромонаха о. Корнелия. Он, не обращая внимания на происходящее вокруг, поднимается по лестнице. Хотя я вижу его не в первый раз, однако только сейчас понимаю, что он красив. Белое, пропорциональное лицо и роскошные от природы волосы, собранные в тугую косичку, делают о. Корнелия похожим на ангела без крыльев. Женщины не могут оторвать от него глаз. Даже "наша" старушка, не удержавшись, произносит: "какой красавчик!". О. Корнелий, услышав ее восклицание, мелко крестит воздух перед собой. Я уже привык, что монахи отличаются от обычных людей, и это не кажется мне странным.

Я останавливаю о. Корнелия, слегка придержав пальцами подол его подрясника, и, выпрямившись, говорю:

- Благословите, батюшка!

Иеромонах теряется, но, узнав меня, едва заметно улыбается. Желая избегнуть положенного по уставу целования руки, он, благословляя, пальцы поднимает высоко, и дотрагивается до моей макушки ладонью.

- Мне о. Герман говорил, что вы здесь. Однако не ожидал встретить! Очень рад! - вежливо, хотя и с некоторой неловкостью, говорю я. О. Корнелий гораздо моложе меня, и на сессии обычно молчалив. Поэтому я не знаю, что он за человек, и как мне следует себя вести с ним.

При упоминании об о. Германе иеромонах смущается. Ему сразу хочется показать себя с лучшей стороны, и он, несмотря на то, что спешит, находит нужным вступить в разговор:

- Вы как тут оказались, Григорий Алексеевич?

- Приехал со знакомыми (я показываю на Алексея и девушку) к о. Владимиру. Только не знаю, стоило ли. Очередь большая! Маловероятно, что попадем.

- Да, большая, - соглашается о. Корнелий. Помявшись, он произносит, - ну ладно, рад был повидаться. - Ступает на следующую ступеньку, но затем, повернувшись, неожиданно говорит, - а знаете что, я, пожалуй, могу вам помочь. Пойдемте со мной, кое с кем переговорим!

- Одному, или можно с компанией? - спрашиваю я.

О. Корнелий, избегая смотреть на спящую дочь Алексея, говорит:

- Только вы. Монахам, вне дежурных обязанностей, общаться с мирянами запрещено.

Я понимаю, что это отговорка, и что, будь отец с дочерью в одежде по православному этикету, о. Корнелий не сказал бы так. Впрочем, отчасти он прав, для мужского монастыря девушка выглядит слишком вызывающе.

Извинившись перед Алексеем за то, что оставляю их, я догоняю ушедшего вперед о. Корнелия. Мы заходим в комнату на втором этаже, возле двери которой висит оставшаяся еще с прежних времен табличка "Издательство". Комната большая, но из-за маленьких окон - бойниц, сумрачная. В ней несколько столов с компьютерами, заваленных полиграфической продукцией на православную тему. Я машинально беру в руки свежий номер епархиального вестника, только вместо того, чтобы открыть его, смотрю на потолок. На нем яркая фреска с изображением воздушных мытарств, где бесы истязают души умерших грешников.

- Это брат Максим постарался, - произносит о. Корнелий, голосом выводя меня из оцепенения - его сейчас нет. А ведь должен быть! Он нам, как раз и нужен. Что ж, давайте подождем, скоро придёт. Садитесь пока на его место, и, если хотите, кушайте, что там найдете. А я чайник поставлю! - иеромонах показывает на стол у окна, половину столешницы которого занимают продукты, оставшиеся, видимо, от вчерашней пирушки.

Поблагодарив, я вначале с грохотом собираю на столе грязную посуду в кучу, и лишь затем сажусь. Беру из нарезки сырокопчёную колбасу, кладу ее поверх зачерствелого хлеба, и, щедро полив сверху томатным соусом, начинаю жевать, разглядывая каждое из мытарств в отдельности.

- Однако, анекдоты про монастырскую жизнь, не так уж далеки от истины! - говорю я, имя в виду свинину в моем бутерброде. Мое внимание сосредотачивается на мучениях толстяка, которого служители ада соблазняют видами вкусной еды. От его страданий, изображенных с удивительным реализмом, мне становится не по себе.

- А, в этом монастыре к еде простое отношение! Так повелось со дня его основания. - Говорит о. Корнелий, - я послушником здесь был, в нашу пустынь перед рукоположением перевелся. Мне тогда по наивности и малолетству казалось, что во всех монастырях одинаково. А тут перед причастием, иногда приходилось отдельно от братии, в своей келье, сухарями питаться. Иначе, не мог поститься.

- Не предполагал, что бывают подобные монастыри! И как в нём с режимом? Как и с питанием?

- Практически. За монахами и послушниками никто не следит. Можно уходить и приходить, когда вздумается. Только отмечаться на проходной, а то было несколько лет назад, когда трудник стал участником драки, но в суде утверждал, что находился в монастыре, и у него алиби.

- При такой-то свободе, любой грех может случиться! - говорю я, пытаясь в уме сосчитать, сколько мытарств изображено на фреске. При этом мне кажется, что картина все время изменяется, и я вижу в потусторонней трагедии действующих лиц гораздо больше, чем их изначально нарисовал художник.

- Да, есть опасность духовного падения, - соглашается о. Корнелий, - но монастырю 600 лет, и, как свидетельствуют летописи, большинство монахов удерживалось.

- Неужели? При таком-то уставе, или, вернее, его отсутствии? - иронизирую я.

- Григорий Алексеевич, устав монастыря - не уголовный кодекс, за нарушение которого обязательно следует кара. Устав - некий свод обетов, принимаемый людьми из желания угодить Богу. И наказания, предписанные им, исполняются добровольно. Ведь не все монахи по телесному устроению способны выдержать суровое житие, почему "маломощные" не имеют право создать свой монастырь, где смогут, по мере имеющихся сил, молить Бога о даровании вечной жизни?

- Теоретически, должна быть такая возможность... - подумав, соглашаюсь я.

По причине поднявшегося снаружи ветра я прикрываю окно, а потом складываю второй бутерброд, с копченым осетром и деликатесным сыром "Пармезан". Да на таких условиях, пожалуй, я тоже могу согласиться на монашество!

- А что, дерзните! Вас после курсов в любой монастырь возьмут, у нас мало духовно образованных монахов! - говорит о. Корнелий. Я с изумлением смотрю на него: не помню, чтобы я что-то произнес вслух. Игнорируя мой взгляд, собеседник возвращается к разговору об уставе, - основателем этого монастыря, как ни странно, был татарин, урождённый мусульманин, принявший православие в зрелом возрасте. У него имелся особый взгляд на многие духовные вещи, в том числе и на монастырские уставы. Однако прославив основателя этого монастыря в чине преподобного, Бог показал всем монахам, что нельзя гордиться телесными подвигами. Бог засчитывает не их, а искреннюю молитву, от кого бы она ни исходила. Подвиг - это лишь способ достижения такой молитвы, а не самоцель... - неожиданно замолчав, о. Корнелий грозит пальцем бесу на фреске, который что-то шепчет на ухо очень соблазнительной блуднице.

- Это хорошо, но все-таки, как удается братии сберечься от падения? - интересуюсь я, принимая из рук о. Корнелия эмалированною кружку. В ней иеромонах заварил почти что чифирь, но я не возражаю: возможно, это прогонит очередной приступ сонливости, случивший у меня от плотного завтрака.

О. Корнелий, поглядывая то на потолок, то на экран своего рабочего монитора, отвечает мне:

- Так повелось, что при слабом, обычно молодом настоятеле, в монастыре всегда живет прозорливый старец. Он регулярно исповедает братию, при необходимости изобличает грехи и вразумляет "паршивых овец" в стаде Христовом.

- Каким способом вразумляет, если нет дисциплины и наказаний, на этом курорте для немощной братии? - спрашиваю я, с бряканьем помешивая ложечкой в кружке.

- Вразумляет, внушая страх перед Богом и посмертной участью грешников, - отвечает иеромонах. Я замечаю, что при этом пальцы у него слегка дрожат, а в глазах мелькает неподдельный страх. Я хочу рассмеяться, но удерживаюсь и делаю большой глоток обжигающей губы заварки.

О. Корнелий, видимо по рассеянности, положил в кружку сахара столько же, сколько налил воды. Однако из уважения к монастырским стенам я не возмущаюсь, а, памятуя о добродетели смирения, продолжаю пить, хотя это нехорошо: от большого количества сладкого всегда меня дурманит.

- До революции, возможно, и получалось держать послушников в страхе. Но насколько я знаю, прошло всего пять лет, как здесь возобновилась монастырская жизнь. Кто сейчас следит за тем, чтобы традиционное старчество получило второе рождение? - спрашиваю я.

- Наш митрополит. Он сюда о. Владимира определил из Калуги, когда тот овдовел и принял монашеский постриг. И теперь, каждую неделю приезжает к нему, для беседы.

- А где именно у о. Владимира появилась способность к пророческому служению? В Калуге? - интересуюсь я.

- Нет, когда о. Владимир жил в Калуге, он был обычным городским священником, каких много. Он стал тем, кем он сейчас есть, только переступив порог монастыря.

- Вот так просто? - недоумеваю я, - а разве для этого не нужно всю жизнь провести в трудах и подвигах во славу Божью?

- По-разному. Иногда это плод трудов, а иногда, по особому произволению Божьему, дар дается человеку авансом. Все равно все наши труды ничтожны по сравнению с тем, что мы должны делать для Бога. В этом монастыре Бог дарует монахам прозорливость по вечной молитве преподобного, причем независимо от качества человеческого материала, и с завидным постоянством.

- Так получается, что и мы сейчас, во время этого разговора, по его молитве, можем стать прозорливыми старцами!

- Не исключено, - в знак согласия кивает головой о. Корнелий, и я замечаю в нем большое желание этого события - а может, уже стали, - с надеждой добавляет он, и опять крестит потолок.

За окном раздается гром, предвестник приближающейся грозы. Фреска на потолке приобретает объем, и рисованные персонажи, ожив, заполняют комнату. Блудница и ее бес усаживаются на стул рядом с о. Корнелием, а толстяк и его искуситель находят себя за моим столом. Мне страшно, но я не подаю виду. Борясь с собственным воображением, я стараюсь продолжить общение, чтобы сохранить чувство реальности:

- Так и в миру, прозорливость не исключение! В нашем веке многие предвосхищают события, рассказывая о них заранее. Но мы не зовем "экстрасенсов" старцами, и не утверждаем, что они пророки от Бога. Наоборот, священники запрещают им открывать рот, - для успокоения я нервов поглаживая нательный крест, стараясь не смотреть на бесовские непотребства, что совершаются возле нас.

- Видимо, на грозу разбушевались, - растерянно произносит о. Корнелий, озираясь. Он достает бутылку с крещенской водой и кропит по углам. Безрезультатно: нечистая сила только хохочет. Огорчённый иеромонах, тяжко вздохнув, возвращается к обсуждаемой теме, - Григорий Алексеевич, вопрос не в пророческом видении, а его толковании. Душа человека принадлежит к невещественному миру, и нет ничего поразительного в том, что она улавливает, скажем так, "эхо" пакибытия. Но "экстрасенсы" не верят в Бога, и берутся толковать увиденное сами, или делают это с использованием "черной" магии. А монастырские старцы внимают "голосу вседержителя". Они никогда не говорят от себя, считают, что их ум недостоин иметь собственное мнение. В этом и заключается разница между старцами и самозваными пророками, полными гордыни.

- Что ж, звучит убедительно. А что митрополит говорит о новом поколении здешних монахов?

- Не особенно доволен, как я слышал, - отвечает о. Корнелий, - говорит, что пока тут не монастырь, а общежитие для разгильдяев.

- Почему? О. Владимир не справляется? Недостаточно прозорлив, или страху на братию мало нагоняет? - спрашиваю я.

О. Корнелий, желая отвлечься от дьявольской вакханалии в комнате, минуты две молча правит текст какой-то статьи, близоруко щурясь на экран монитора. Но убедившись, что в такой обстановке работать невозможно, возвращается к беседе:

- Я скажу вам так: в Калужской области половина монахов ездит на исповедь к о. Илию в Оптину пустынь, а другая - к о. Владимиру, сюда. Я принадлежу к тем, кто считает своим духовником о. Илию. С отцом Владимиром я много раз общался, но отношения у нас не сложились. - После такого неопределенного ответа о. Корнелий вновь кропит св. водой по углам.

- Понятно... - говорю я. Мне хочется узнать его опыт общения с о. Владимиром, но я понимаю, что расспрашивать исповедальные подробности нехорошо. Я решаю сменить направление разговора:

- А чем мне поможет брат Максим? Долго его ждать?

- Кстати, о брате Максиме! - встрепенувшись, восклицает о. Корнелий. Похоже, что этот брат сильно раздражает его, и наконец иеромонах нашел, кому можно пожаловаться, - он келейник о. Владимира. Может вас без очереди провести к нему. Естественно, если придет сюда, на рабочее место. Небось, до сих пор дрыхнет в келье!

- Келейник о. Владимира? - изумляюсь я, - надо же! Никогда бы не подумал, что у такого известного старца может быть безответственный келейник!

- Я тоже. И это одна из причин, почему я хожу к о. Илии. Мне многие поступки о. Владимира непонятны. - Хмуро, еще о чем-то вспомнив, говорит о. Корнелий.

- Может быть, о. Владимир брата Максима из-за его таланта взял в свое окружение? - спрашиваю я, морщась от того, что бес показывает мне на блюдечке нечто невообразимо аппетитное. А обольстительно улыбающаяся блудница сотворила из воздуха подругу, очень похожую на Тамару, - так писать фрески не каждый сможет, чувствуется рука мастера! Возможно, брата Максима история поставит наравне с Рублёвым!

- Пока брат Максим становится Рублевым, кто-то должен делать его работу иллюстратора! - недовольно говорит о. Корнелий, - и почему постоянно, этот кто-то, я? Что касается таланта, то во времена Рублёва было ничтожно мало художников, а у нас в монастыре на сегодняшний день, так уж случилось, каждый второй. И все пишут - глаз не оторвешь! К примеру, о. Феофан свою келью расписал пейзажами рая, и так, что, когда заходишь к нему, от благоговения хочется плакать. Андрей Рублёв был славен не тем, что хорошо писал, а тем, что в этом служении Богу стал преподобным. А празднуя лентяя, святости не достигнешь, хоть какой ты гений!

- Не знаю, не знаю... а что, о. Феофану тоже удалось достичь такого потрясающего визуального эффекта в своих произведениях? - спрашиваю я.

- Рай у о. Феофана изображен гораздо лучше, чем мытарства у Максима! Когда смотришь на его фрески, уходить не хочется. Так бы часами стоял, и стоял! - на лице о. Корнелия от воспоминаний появляется мечтательная улыбка. Но, оглядевшись, он в отчаянии выливает крещенскую воду на себя и становится мокрым с головы до пят.

- А почему брат Максим не написал здесь "рай", если это так приятно для души? - спрашиваю я, крестя, по примеру иеромонаха, пространство перед собой. К "воздушной" Тамаре стали присоединятся еще девушки, о существовании которых мне вспоминать не хочется.

- Потому что от длительного созерцания красот небесных, потом голова сильно болит. Словно по ней молотом ударили. Не знаю, почему, но это так. - С огромным сожалением отвечает о. Максим, - до того болит, что жизнь становится не в радость. Уж лучше с ними! - он жестом обводит рукой шабаш, который устроила нечистая сила в комнате, - нам, монахам, выбирать особенно не из чего!

Я собираюсь напрямую спросить у о. Корнелия, есть ли способ остановить бесовской разгул в комнате, но тут дверь, заставив нас вздрогнуть, распахивается.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.

В комнате появляется тщедушный, низкого роста послушник. Я понимаю, что это и есть брат Максим. Он изумленно смотрит на разгоряченного иеромонаха, от мокрой рясы которого идет пар, и переводит взгляд на меня. Из-за нервного возбуждения я здороваюсь неприятным, хриплым голосом. Брат Максим отвечает мне легким кивком.

- Отец Корнелий, сколько раз я просил мирян сюда не водить! Миряне, это же катализатор! - говорит он ломающимся баском, - и как мы сегодня будем работать?

- Григорий Алексеевич не обычный посетитель, - пытается оправдаться иеромонах, - я с ним в Калуге на курсах учусь. Он храм восстанавливает, приехал к о. Владимиру за благословлением. Я думал, что ты на рабочем месте, вот и привел его. А ты только сейчас пришел! Был бы здесь, ему и ждать не пришлось! А теперь имеем то, что имеем! - недовольно говорит о. Корнелий, и резко машет рукой.

- Я спал, - виновато отвечает брат Максим, накладывая на себя крестные знамения, - вчера о. Владимир сложное послушание дал, до первых петухов выполняли. Когда-то же, и я отдыхать должен!

- Ладно, потом обсудим! - говорит о. Корнелий, злобно косясь на бесов, пришедших в бешенство от знамений брата Максима - ты можешь Григория Алексеевича к о. Владимиру отвести? Может быть, и здесь успокоится! Сил моих больше нет, терпеть!

Брат Максим соглашается. Впрочем, я уже и сам собирался идти: давно беспокоило, что, пока я сижу в удобном кресле, пусть и с галлюцинациями, Алексей и его дочь мучаются от голода и холода на ступеньке.

Мы находим моих знакомых там же, где я их оставил. Алексей, увидев меня, жизнерадостно сообщает, что в мое отсутствие раздавали бесплатные пирожки и чай. Один пирожок он сохранил для меня.

- Вот, покушай! - предлагает Алексей, держа его на вытянутой ладони. Учитывая ее размеры, пирожок выглядит маленьким, и от того смешным. Я оказываюсь.

- Неизвестно, сколько еще будем ждать, очередь не двигается. - Настаивает Алексей.

- Мне не хочется, - повторяю я, по-прежнему не признаваясь, что только что объелся.

- Григорий Алексеевич, скоро вы там? Я тороплюсь! - произносит стоящий на лестничной площадке брат Максим. Он с неудовольствием поглядывает на дочь Алексея, которая демонстративно расчесывает гребнем длинные волосы, так, как это делают девушки, когда думают привлечь внимание мужчин.

Ступая за братом Максимом, Алексей на ходу жадно запихивает пирожок в рот. Пирожок попадает ему не в то горло, и он, подавившись, глухо кашляет. За это дочь попрекает отца, а брат Максим, слыша ее, морщится.

- Я оставлю вас здесь, - с видимым облегчением говорит брат Максим, подходя в коридоре третьего этажа к плотно стоящим людям, - вас заведет другой келейник, брат Федор. Я ему смс - ку послал, он в курсе.

- А почему не ты? - с сожалением спрашиваю я. Мне не хочется расставаться с братом Максимом, я уже успел привыкнуть к нему. Но, похоже, ему наша компания не нравится.

- Сейчас он дежурит, у нас строго, я не могу вмешиваться. - Извинительно улыбаясь, отвечает брат Максим.

- А что, у о. Владимира несколько келейников? Не хорошо ли старец устроился? - спрашиваю я.

- Да ни в коем случае,- отвечает брат Максим, - у нас келейник - это как ученик. Мы не живем с ним в одной келье, он у нас аскет и затворник, предпочитает одиночество.

- А разве правильно, что о. Владимир на себя монастырские ресурсы оттягивает? Как я понимаю, монахов не так уж много, однако вам приходится убирать за паломниками, следить за порядком, бесплатно кормить.

- Без о. Владимира, монахи тут вообще не смогли бы существовать, - с протестующей интонацией отвечает брат Максим, - основной доход монастыря составляют простые богомольцы, заказывающие требы в храмах на территории. Вокруг нас болота, тут никогда не было ни пахотной земли, ни доходного производства, ни даже мироточивых икон. Только прозорливый старец. А чем же нам еще заниматься, кроме как заботится о людях, которые приезжают к нему?

- Был неправ, прошу прощения! - говорю я, занимая место, указанное братом Максимом. Алексей и дочь становятся рядом со мной. К нам также прилаживается "наша" старушка, последовавшая за нами.

Поскольку и здесь очередь не двигается, мы после ухода брата Максима отчаянно скучаем. Я все время ищу взглядом, где мне сесть, но не нахожу: народу слишком много.

Женщина, закутанная в большой цветастый платок, громко рассказывает случайной слушательнице о вопросе, который хочет задать старцу. Женщину волнует, как ей поступить со вторым, незапланированным теленком, когда корова родит. Продать еще маленьким на базаре, или позволить набрать вес и сдать на мясокомбинат?

Я хочу сказать ей, чтобы она отправилась домой и не утруждала старца всякой ерундой. Но, глянув на мозолистые, обветренные руки женщины, сдерживаюсь. Скорей всего, живет на дальнем хуторе, приехала за общением и лаской. Какой бы она не была надоедливой, стоит в очереди не ко мне.

Алексей реагирует на томительное ожидание, как и до этого: он принимается, показывая на висящие по стенам ростовые иконы, нудно рассказывать о технике того или иного иконописца.

Ближайшая к нам, икона Георгия Победоносца. Алексей разбирает ее во всех подробностях. Слушая его вполуха, я неожиданно замечаю, как дракон на иконе лапой чешет брюшко. Это не может быть правдой, однако я отчетливо слышу скрежещущий звук. Желая избавиться от иллюзии, я совершаю крестное знамение. Но дракон, вместо того, чтобы успокоится, поворачивает голову и смотрит на меня в упор. Похоже, он удивлен тем, что я заметил его жизнедеятельность. Встретившись со мною взглядом и убедившись, что не ошибся во мне, дракон неожиданно спрыгивает с иконы и становится рядом, шумно дыша.

- Особенно иконописцу удался образ попранного сатаны... - услышав эти слова, дракон открывает пасть, полную острых зубов, и недовольно щелкает ими.

- Смею уверить, ты совсем не знаешь, о чем говоришь! - я так резко обрываю Алексея, что он, обидевшись, замолкает.

Я сразу же думаю, не попросить ли у него прощения, но тут в коридоре появляется оркестр, в котором за оркестрантов уже знакомые мне черти. (О. Корнилий все-таки выгнал их из издательства!). За ними следует кордебалет из моих пассий, исполняющий до крайности неприличный танец. Дирижирует оркестром и одновременно солирует в танце, конечно же, Тамара. Несмотря на откровенное безумие происходящего, всё выглядит весело и гармонично. Я против воли улыбаюсь, а довольный представлением дракон так сильно отбивает такт лапой, что старый паркет в полу трещит.

Шоу прерывается, когда комнаты, где ведет прием о. Владимир, выходит высокий и полный брат Федор. Перекрестившись, он принимается расставлять людей в ряд. Мне кажется, что послушник, несмотря на заверение брата Максима, ничего не знает обо мне. Но брат Федор внезапно отделяет меня от всех и ставит перед дверью первым.

- Я пойду только после моих знакомых, - тихо говорю я, показывая на них.

- Хорошо, - соглашается брат Федор, и Алексей с дочерью сразу же заходят к о. Владимиру. А послушник говорит мне: - у нас традиция: тот, кто ожидает приема, вслух читает псалтирь за здравие старца и братии.

- Я бы с удовольствием, но у меня нет псалтири! - говорю я, смущаясь от отвратительных гримас переменившегося в настроении дракона. Вместе с ним и черти принимаются делать отчаянные жесты, означающие, что я должен отказаться от предложения читать псалтирь.

Пока я гадаю, видит ли происходящее брат Федор, тот спокойно достает св. книгу из кармана необъятной рясы и кладет ее на стоящий в углу аналой. Затем, указав пальцем на нужную мне страницу, начинает наизусть произносить молитвы, положенные по уставу перед чтением псалтыри.

Раздраженный происходящим, дракон отчаянно, до зеленой крови, чешет брюхо острыми когтями. А Тамара обнимает меня и кокетливо кладет голову на плечо. Жеманно затянувшись невесть откуда взявшейся сигаретой, она пускает в сторону псалтыри пахнущий серой дым, в котором св. книга практически исчезает.

- Пожалуй, мы лучше будем целоваться! - жарко шепчет она, и я вдруг чувствую, что кто-то из девушек кордебалета нежно гладит меня по затылку...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Брат Федор заканчивает молиться. Перекрестившись, он взглядом показывает мне, что пора начинать чтение. Но едва я открываю рот, "чертов оркестр" издает такую жуткую какофонию, что я едва ли не глохну, а дракон сильно толкает крестьянку, которая все еще продолжает свои устные излияния соседке. Женщина оглядывается по сторонам, но не найдя, кто ее побеспокоил, суетливо поправляет платок на голове. Придя в себя, она облизывает губы и спрашивает у келейника пронзительным голосом:

- А вот интересно, почему вы без очереди "блатных" пропустили? Мы здесь вторые сутки, и не впервые такое наблюдаем! Безобразие! Надо писать номерки на руках и устраивать переклички. Тогда те, кого вы проводите втихомолку, уже не проскользнут!

Народ в коридоре, недовольный условиями и долгим ожиданием, проявляет интерес к ее словам. Черти сразу принимаются перемещаться в толпе, шепча в уши людей и раздавая тумаки налево и направо.

- Когда дело касается церковных вопросов, мы проводили, и будем проводить священнослужителей, и их добровольных помощников, без вашего согласия! - громко произносит брат Федор, обращаясь и к женщине, и к очереди одновременно.

- Да разве тех, кого вы только что провели к о. Владимиру, можно назвать священнослужителями? - возмущается сидящая на подоконнике молодая мамочка с двумя детьми, - на клоунов похожи, хиппи какие-то!

- Послушайте, это не мы к вам пришли, а вы к нам! - не совсем дружелюбно говорит, видимо, от природы замкнутый брат Федор, - и должны принимать наши порядки такими, какие они есть. Вполне возможно, что сейчас придет автобус, посланный губернатором, и наш старец, из уважения к властям, будет принимать его пассажиров в ущерб остальным паломникам!

- Какое безобразие! Мы напишем письмо к митрополиту! И о вас, Федор, упомянем обязательно! Такого, что вы тут себе позволяете, ни в одном монастыре нет! - громко возмущается крестьянка, глядя на келейника с неприязнью.

- Так и старца, принимающего мирян, тоже ни в одном монастыре нет! - говорит ей брат и делает жест, которым показывает мне, чтобы я скорее начинал. Дрожащим от волнения голосом я читаю:

- Блажен муж ...

Реальность тут же изменяется, я со св. книгой оказываюсь под пепельным небом в ужасной местности, состоящей из застывшей магмы, фонтанирующих гейзеров и булькающей лавы. Дракон из смешного дракончика превращается в огромное черное существо, наблюдающее за мной издалека пылающими, как жерло вулкана, глазами. А черти, до этого похожие на маленьких смешных обезьянок, становятся отвратительными созданиями размером с человека. У них в руках не приятные глазу музыкальные инструменты, а длинные багры, наподобие пожарных, которыми они пытаются вытащить душу из моего тела. И всякий раз, когда им удается за что-то зацепиться, то ли за блудную страсть, то ли за гордыню, произносимые мною слова псалма отталкивают багор, и душа остается при мне.

Слышится рев недовольного дракона, от чего местность сотрясается, а огненная лава извергается из всех щелей. Напуганные черти достают цепь, такую старую и ржавую, будто они используют ее с Адамовых времен, и набрасывают на меня. Я чувствую губительную для души тяжесть ее звеньев, и в отчаянии сжимаю нагрудный крест так, что пальцы белеют.

В пепельном небе возникает радуга, знамение завета Бога с человеком. Черти нехотя расступаются, услышав ангельское пение, и пропадают совсем, когда сама пречистая Богородица, сойдя с радуги, касается меня посохом и произносит: "любимец мой, отныне ты будешь под моим покровом".

Она подает мне маленький свиток, чтобы я проглотил его. На вкус он горький, но после вкушения по телу разливается сладость мёда небесного, и я понимаю, что теперь сияю, словно звезда, а лицо горит особым, Серафимовым огнем.

Ощущая райское блаженство, я вижу престол Божий и Троицу во славе своей. "Ты, Господи" - только и могу произнести от переполняющих меня чувств, и слезы радости обильно текут по моему лицу.

В таком состоянии брат Федор буквально вталкивает меня к о. Владимиру.

Против ожидания старец оказывается не таким уж и старым, лет не более шестидесяти. Сидит в сильно потертом кресле, и внешне напоминает скорее школьного учителя, чем пророка земли русской. Из-за обилия икон в комнате, я опять "вижу" ангелов и святых, а с расписанного о. Феофаном потолка слышу "глаголы неизреченные", повествующие о создании мира.

Мысль об Алексее заставляет меня поинтересоваться у о. Владимира:

- А только что, у вас отец с дочерью, были? Я не заметил, когда ушли.

- Тут одна дверь, - произносит резким голосом о. Владимир, - каким путем они зашли, таким и покинули помещение.

- Очень жаль, что со мной не попрощались! - с досадой говорю я.

- Это почему? - спрашивает о. Владимир.

Я хочу сказать, что собирался "раскрутить" Алексея на пожертвование, но во время сдерживаюсь и говорю то, что, по-моему, соответствует моменту:

- Вопрос, который они хотели задать, меня тоже волнует. Надеялся узнать, какой вы дали ответ.

- О будущем России? - колко глядя на меня слезящимися глазами, недовольно хмыкает старец.

- Да, - отвечаю я, здороваясь за руку с подошедшим ко мне святым раннехристианской эпохи.

- Странные вы люди, честное слово! - недовольно произносит о. Владимир, - я вам что, дельфийский оракул? Я-то, откуда знаю?

- От Бога!- с вызовом говорю я, про себя подмечая, от старца совсем нет света. А это, между прочим, показатель!

- Будущее России неразрывно связанно с будущим всего человечества, а его, как известно, ожидает второе пришествие Христово. Когда? Бог не открывает людям времена и строки, он апостолам не сообщил дату. Спасение собственной души - вот, о чем нам надо думать! Если каждый из нас спасется, то и нация спасется... но твой приятель Алексей спрашивал только о сохранении материальных ценностей. Я не смог ему ответить. - Отрешенно произносит о. Владимир.

- " Пожалуй, о. Корнилий прав, что ходит к о. Илии. Не знаю, что будет с о. Владимиром дальше, но старец из него пока, никакой. Я бы на его месте, и то лучше справлялся". - Думаю я.

- А что за шум, в коридоре? - прислушавшись, спрашивает о. Владимир.

- Так ... есть недовольные тем, что мы без очереди прошли. - Говорю я, думая, что пора уходить.

- И как же вы умудрились? Нахальством взяли? - спрашивает о. Владимир.

- Нет! Я с о. Корнелием на курсах учусь, он попросил келейников, чтобы нас провели.

- О. Корнелий? - задумчиво произносит о. Владимир, - ах да, вспомнил! Иеромонах, который теперь приписан к пустыни. Вы тоже, как и он, считаете себя достойным святости? Поэтому без очереди ко мне ходите? - спрашивает старец, и с интересом разглядывает меня, как диковинку.

- " Жаль, что он не видит мир таким, каким его вижу я. Тогда не спрашивал бы. И зачем я к нему зашел?" - думаю я, но потом вспоминаю первую встречу с епископом Георгием, и, желая благословиться на дорогу, хоть и не без внутреннего сопротивления, однако становлюсь на колени:

- Я не считаю себя достойным святости. Грешен, батюшка! Благословите!

О. Владимир добреет и осеняет меня крестным знамением. Я целую ему руку, как положено по уставу. Вновь происходит нечто необычное: исходящий от меня свет исчезает, впрочем, как и "райские видения". Я с изумлением вижу, что комната на самом деле заполнена отвратительными жабами, которые, часто моргая выпуклыми глазками, что-то ловят длинными языками в окружающем нас воздухе.

- Неужели здесь столько мух? - растерянно спрашиваю я, озираясь.

- Эти, словами питаются. - Говорит о. Владимир. - Конечно, в монастырях со строгим уставом, где мирян на территорию не пускают, их почти нет. А нам вот, приходится с ними жить! - Он вздыхает, а потом неожиданно спрашивает. - Зачем ты приехал ко мне? Я грешник более тебя, сам видишь. Неужели мне на твои вопросы отвечать?

- Да у меня не вопрос! Скорее, ситуация. - Говорю я, против воли краснея под взглядом о. Владимира, - взялся за восстановление храма, но не ведаю, есть ли на то воля божия. Правильно ли я поступаю, взвалив на себя такой труд? Да и учеба на курсах, предполагает рукоположение. Но я уже в таком возрасте... - мою речь прерывает старушка, о которой я уже забыл. Скрипнув дверью и впустив на секунду коридорный шум, она появляется в комнате.

- Ох, батюшка, прости меня, прости! - стуча тросточкой по полу, старушка решительно идет к о. Владимиру, - я на секунду, только отдам тебе подарочек, и пойду. Дождь, как из ведра! Опоздаю на автобус, до дома сухой не доберусь!

- Ладно, ладно, что у тебя там? - явно обрадовавшись ей больше, чем мне, произносит о. Владимир.

Старушка достает из сумки икону и торжественно вручает ее о. Владимиру.

- Вот, батюшка, как ты просил. Светочка постаралась для тебя. Ты уж помолись, чтобы у нее заказы появились, давно не было!- говорит она, и когда он, довольный, ставит икону на ближайшую полку, старушка вручает ему несколько листов бумаги, - проект иконостаса в нижний храм, посмотри на досуге!

- Посмотрю, и если что, позвоню к Свете! - говорит о. Владимир, благожелательно улыбаясь.

- Тогда, батюшка, я, твоими молитвами, пойду! - говорит старушка, в который раз целуя ему руку.

- Да ты не торопись, подожди в коридоре! Тебя до дома молодой человек довезет, - говорит о. Владимир и показывает на меня.

- Ангела тебе в помощь, батюшка, спасибо! - говорит старушка, и, отвесив поясной поклон сначала старцу, затем мне, выходит.

Жабы, пришедшие во время появления старушки в сильное движение, медленно успокаиваются. О. Владимир некоторое время смотрит на них, потом его взгляд перемещается на меня, и он пытается вспомнить, о чем мы говорили. Если честно, я и сам запамятовал. К счастью, старец припоминает тему разговора:

- Если храм восстанавливается для спасения человеческих душ, такая работа угодна Богу, и происходит согласно божьей воле.

- Но какие-то признаки того, что я на верном пути, должны быть! - не отступаю я.

- Конечно! - улыбается о. Владимир, - через пост, смирение, молитву, которые всегда сопутствуют настоящему подвигу, у тебя должны появиться добродетели. А если научишься молиться за других людей, как за самого себя, то тогда и твое рукоположение будет угодно Богу.

- А научи меня такой молитве, батюшка! - прошу я.

- Научил бы, если умел. У нас не тот монастырь, где такую науку преподают, - говорит о. Владимир, и еще раз благословляет меня, тем самым показывая, что аудиенция закончена. Поклонившись старцу в пояс, я покидаю его.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ.

Коридор встречает меня неестественно ярким, слепящим светом. " Чертов оркестр" весело играет туш, девушки кордебалета лезут целоваться, а улыбающийся дракон, выстреливая из хлопушек конфетти, при каждом хлопке подмигивает мне, как лучшему другу. При виде такого безобразия у меня едва хватает сил произнести:

- Господи, помилуй!

Тут же с иконы, что висит в середине коридора, спускается горящий золотым огнем "Христос" в сверкающем облачении. Нечистая сила кланяется ему, как это положено слугам при царском выходе, и с почтением расступается. "Бог", окруженный облачком микроскопических ангелов с "фарфоровыми" личиками, приближается ко мне. Трижды целует по христианскому обычаю, говорит:

- Возлюбленный друг мой! - и, стоя на некоем подобии ковра-самолета, возвращается в икону, откуда смотрит живыми и добрыми глазами. Оркестр, отмечая момент моего личного знакомства с "Господом", залихватски играет марш, а девицы аплодируют и визжат от восторга.

Меня шатает от возбуждения так, что я отхожу в сторону и прислоняюсь к стене, чтобы не упасть. Ко мне подходит старушка, и, просительно глядя, спрашивает надтреснутым голосом:

- Ну что, батюшка, отвезешь домой?

Она кажется мне человеком, беседа с которым может помочь. Поэтому я, пытаясь сосредоточиться, спрашиваю:

- А ты где живешь, баб?

- В поселке Дальнем! - отвечает она, и, присмотревшись ко мне, неожиданно говорит, - милый, да на тебе же лица нет! Случилось что?

"Откуда о. Владимир узнал, что я живу со старушкой в одном поселке, и нам по пути?" - меж тем думаю я, - "Неужели слухи о его прозорливости, все-таки правда? Почему я с ним так мало говорил? Надо же, впервые попал к старцу, но встреча прошла впустую. А ведь у меня есть немало вопросов! От чего я их не задавал?"

Мне хочется вернуться к о. Владимиру и продолжить, но тут по знаку Федора скандальная крестьянка перестает читать псалтырь и с многозначительным лицом заходит в комнату, где я только что был.

"Опоздал! - с сожалением думаю я, - эта женщина ни за что не потерпит, если я ей помешаю. Кричать будет! Но если не о. Владимир, тогда кто же мне скажет, как избавится от видений, которые овладели мною сегодня в монастыре?"

- Так что с тобой, батюшка? - опять спрашивает старушка, заглядывая в мои глаза своими, окруженными лучиками морщинок.

"Неужели придется пугать ее откровениями, что из этой обители с нами в поселок поедет чудовищная компания из потусторонних существ?" - думаю я, глядя на девиц, которые собрались вокруг дракона, и о чем-то с ним шепчутся, замышляя против меня очередную злую шутку.

- Голова страшно разболелась, - говорю я, действительно ощущая в виске тупую боль. Намереваясь вытереть появившийся на лбу пот, я лезу в карман джинсов за носовым платком. Но нахожу пригоршню мелких склизких жаб, и с брезгливой миной отбрасываю их как можно дальше.

- А-а, поняла, от чего у тебя головная боль, - со знанием дела говорит старушка, стряхнув одну из "моих" жаб с рукава своего плаща, - я знаю, как такую лечить.

- И...? - с дрожью в голосе спрашиваю я, слыша позвякивание "Адамовой" цепи, которую черти вновь тащат ко мне.

- Тебе надо в теплом источнике искупаться! Как это делал в свое время преподобный, - уверенно говорит старушка, накладывая на себя крестное знамение.

- А где этот источник, близко? Я дойду? - неуверенно спрашиваю я, с ужасом глядя на нехорошие улыбки идущих ко мне девиц.

- Вне всяких сомнений, дойдешь! Не переживай, святой нам поможет! - отвечает старушка, и достает из сумки небольшую икону преподобного. Держа ее перед собой, как на крестном ходе, она идет вперед, часто стуча в пол тросточкой. Я не знаю, что на меня больше действует: вера старушки в помощь преподобного, или ее уверенность в собственных силах, но я перестаю бояться, от чего все бесовское, хоть и не исчезает, однако теряет власть надо мной.

Спустившись по лестнице, у выхода из здания мы догоняем брата Максима и о. Корнелия. Последний несет на вытянутой руке свой серебряный священнический крест.

- Вы куда? - спрашиваю я, хотя ответ, судя по их измученным лицам, очевиден.

- На св. источник. Ты тоже? - спрашивают они, растерянно глядя в дверной проем на жуткий ливень, из-за которого не хочется выходить наружу.

- Ну-ка, о. Корнелий, помолись! - вдруг просит брат Максим, сильнее мокнущий от брызг из дырявой водосточной трубы, - ты иерей божий, или кто?

- О ниспослании дождя молитву знаю, но о прекращении оного, сейчас не вспомню! - неуверенно говорит о. Корнелий.

Впрочем, после повторной просьбы он молится. Ливень не прекращается, но перед зданием возникает небольшая радуга. Как это ни удивительно, под ней дождь не идет. Довольные монахи сразу же становятся под нее. Как только я присоединяюсь к ним, на радуге появляется Богородица, протягивает ко мне свой посох, и, коснувшись им моего плеча, говорит:

- Любимец мой, отныне...

Издав стон, я перемещаюсь под дождь. Монахи с недоумением наблюдают за моими движениями, затем пожимают плечами и медленно идут, используя радугу, как зонтик. О. Корнелий душевно, греческим распевом, поет, а брат Максим ему подпевает.

Старушка протягивает мне полиэтиленовый пакет, чтобы я, по ее примеру, прикрыл голову от капель дождя.

- Ты пойдешь на источник? - спрашиваю я.

- Нет, буду тебя на проходной ждать. Это мужской монастырь, женщины купаются совсем в другом месте, мне одной неудобно туда идти. В другой раз...

- Ну, тогда до встречи! - говорю я, и спешу за монахами, пока пешеходная дорожка не увела их из поля зрения.

Источник представляет собой невыразительную деревянную беседку приличных размеров с большой купелью. Я уже весь промок, и у меня нет никакого желания погружаться в воду. Однако монахи с таким энтузиазмом, подбадривая друг друга, раздеваются, складывая одежду на широкую скамью, что я не вижу возможным отказаться от участия в мероприятии.

- А что, в этом теплом источнике, вода действительно теплая? - спрашиваю я, пытаясь попробовать ее босой ногой.

- Ты что, у нас еще не купался? - со странной интонацией спрашивает о. Корнелий, глянув на заулыбавшегося Максима.

- Да я не то, что у вас, я вообще ни на каких святых источниках не купался! - признаюсь я.

- Тогда, если впервые, мы должны тебе помочь, - говорит о. Корнелий, становясь слева от меня.

- Да, помочь, - соглашается брат Максим, становясь справа.

Они берут меня под руки. Я удивляюсь этому и хочу спросить их, как же мы втроем спустимся в купель по приставленной к краю узкой дубовой лестнице, но монахи, перекрестившись, просто прыгают со мною вниз.

Если я скажу, что вода в купели холодная, то скажу неправду. Она - обжигающе ледяная. "Тот, кто назвал источник "теплым", знал толк в юморе!" - думаю я, когда наша троица, по инерции, погружается с головой. От озноба у меня едва сердце не останавливается. Хорошо еще, что купель, хоть и широкая, вовсе не глубокая, и о. Корнелий и Максим легко поднимают меня за плечи над поверхностью воды. Однако, едва я перевожу дыхание, они погружаются вторично.

Третье погружение, находясь в полуобморочном состоянии, я уже не запоминаю. Осознание происходящего возвращается только на скамейке, когда я сижу рядом со своей одеждой. Довольные монахи неторопливо одеваются, участливо поглядывая на меня. На их телах красная, как шкурка спелых помидоров, кожа. А у меня она белая, как снег с северного полюса. Смеющийся Максим, участливо тронув мое плечо своей горячей, словно подошва утюга, рукой, говорит:

- Ничего, скоро начнется!

Я хочу спросить, что начнётся - я умру от приступа астмы, вызванного переохлаждением? Но внезапно чувствую, что внутри меня появился жар, и вижу, как мое тело тоже краснеет. "А-а!" - думаю я, - " теперь понял, почему источник называется "теплым"".

Монахи прощаются со мной, выходят из беседки, и, держа крест высоко, с пением идут под ливнем, совсем не боясь его влаги и прохлады. Я замечаю, что радуги над ними уже нет, а в их силуэтах на фоне святых храмов есть нечто возвышенно - умилительное, трогающее русскую душу до слез...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ.

Используя полученный от монахов совет, я поднимаюсь к проходной монастыря по большим камням, специально врытым на крутом подъеме в холм. Старушка ждёт меня, стоя под навесом. Спрашивает с тревогой:

- Ну что, батюшка, помогло тебе купание?

- Помогло, твоими молитвами, - отвечаю я, улыбаясь от ощущения легкости в теле.

Мы идем на стоянку, где я усаживаю попутчицу в ГАЗель.

- Ну, ты, батюшка, не обольщайся, источник ненадолго помогает. - Говорит она, глядя на меня с доброй улыбкой. - Молись и постись, так вернее будет.

Я выезжаю на трассу, ведущую в наш поселок, и говорю:

- Ты, баб, наставляешь, будто на своем опыте уже все испробовала.

- Может, и испробовала, - произносит она, часто поправляя тросточку, которую никак не может определить в кабине.

- Тогда скажи, как ты считаешь, о. Владимир - он настоящий старец, принимает народ по зову сердца, или формально, как назначенное должностное лицо? - задаю я волнующий меня вопрос.

- А почему ты спрашиваешь? - интересуется старушка.

- Если честно, визит к нему закончился не очень. В памяти остались только его начищенные офицерские сапоги с высокими голенищами. Казалось, я в них отражался, когда на коленях стоял.

- Сапоги... - засмеявшись, копирует мою интонацию старушка, и спрашивает, - а на что ты рассчитывал, идя к старцу?

- Ни на что, - отвечаю я, - Так вышло, что я учусь на семинарских курсах, и пытаюсь восстановить храм. А к о. Владимиру приехал вместе со случайным знакомым, вот и зашел. Посмотреть, как выглядит старец, заодно узнать, что он скажет: стоит мне рукополагаться, или нет?

- Ну, хоть честно рассказал, не изображаешь святошу, - звонко смеется старушка, - но если у нас пошло такое откровенное общение, скажи мне, в чём смысл человеческой жизни?

- Сложный вопрос! Разве он имеет отношение к нашему разговору? - с удивлением спрашиваю я, налегая на руль в крутом повороте.

Топкая местность, где расположен монастырь, закончилась, и начался густой еловый лес, который будет тянуться до нашего поселка. Ливень хлещет по-прежнему, но плохая погода не портит мне настроения: старушка угощает гигантским пирожком с капустой. Скушав такой же, но гораздо меньше, она возвращается к теме нашей беседы:

- Поймешь по мере того, как я сама отвечать буду. Смысл человеческой жизни в том, чтобы каждый человек стал подобным Богу, или преподобным. Старчество, не как возраст, а как состояние души, уготовано Богом каждому верующему, независимо от пола. Но если ты когда-нибудь станешь старцем, будешь ли подстраиваться под мирские фантазии о внешнем виде и поведении старца?

- Нет, специально заводить длинную седую бороду и ходить в штопаном подряснике, я, конечно, не буду. - Говорю я, и, представив себя таким, улыбаюсь.

- Тогда, чем отличается настоящий старец, от ненастоящего? Вспомним, что неграмотный крестьянин Василий Блаженный нес подвиг юродства голым, а образованный митрофорный протоиерей о. Иоанн Кронштадтский ходил в дорогих одеждах. Столь разные, но оба они - святые старцы Руси! Почему же русский народ признал их и построил им храмы, хотя они не соответствуют "светскому" представлению о старцах?- спрашивает она.

- Не знаю..., - растерянно говорю я, беря из рук старушки половинку яблока.

- Потому что они, как никто другой, выполнили заповедь смирения! А выполнивши одну заповедь, выполняешь их все! - произносит собеседница.

- А что смирение? - запальчиво говорю я, - часто слышу от священников и монахов! Говорят так, словно только они знают в нем толк! Послушав их, можно подумать, что обычные люди не смиряются! Кого из нас судьба не била, и кто смог поспорить с ней? Да никто! Принимаем свою долю такой, какая она есть!

- Но при таком смирении максимум, что может человек - прослыть мудрецом. А вот стать святым, т.е. человеком, поборовшим грехи - никогда! Смирение по Христу - это осознание нами собственной греховной природы. Не муки совести, которые многие ошибочно называют покаянием, а истинное покаяние, выражающееся в подчинении себя установлениям Христовой церкви. Дело сложное, и потому старцев среди нас мало. К тому же старцами становятся не для людей, а для Господа, и многие, ставши, таятся. А публичное старчество - особый вид служения, на него не вызываются сами. Ты только представь: жить, не имея личного времени даже на молитву, каждую секунду отдавать людям. На таких условиях, ты, согласился бы на старчество?

- Нет! - категорично восклицаю я, вообразив, что вместо о. Владимира принимаю ту крестьянку, с ее вопросом о телятах, - становиться преподобным я могу и в своем общежитии. Я только что понял, как мне в нём хорошо живется!

- Ага! - произносит старушка, - а что же тогда, побывав у о. Владимира, который несет тяжелый церковный подвиг, ты пытаешься оценить, какой он старец. Настоящий, или так себе, "старческий" двоечник? А ты сам попробуй, для начала, взойди на первую ступень святости - стань верным рабом Христовым! Тебе, по возрасту, уже положено! Тогда и о. Владимира верно оценишь, и сам поймешь, стоит ли тебе рукополагаться!

- Первую ступень? И сколько их вообще? - спрашиваю я, объезжая глубокие рытвины на дороге, которые вернее любого указателя сообщают, что мы подъезжаем к нашему поселку.

- Бесконечное множество. Но я своим скудным умишком знаю о еще двух: второй ступени, когда тебя назовут братом, и третьей - отцом, но не по сану, а по признанию народом. - Говорит старушка и неожиданно чихает так, что у меня уши закладывает.

Я желаю ей здоровья, а она, приложив платок к носу, болезненным голосом объясняет, в какой многоэтажке живет. Остановившись возле ее дома, я вызываюсь проводить внезапно захворавшую попутчицу до квартиры. Старушка, чихая все чаше, говорит, что ей неудобно меня беспокоить. Я отвечаю, что мне нетрудно, и веду к лифту.

Дверь в квартиру открывает дочь Света, застенчивая женщина лет тридцати. Приветливо поздоровавшись со мной, она помогает матери снять верхнюю одежду и проходит с ней на кухню. В это время я, стоя в коридоре, осматриваюсь. Заметив на стене телефон, конечно же, установленный мною, правда, уже давно, я сразу понимаю, откуда старушка знает меня.

Она до выхода на пенсию была завучем в поселковой школе, а ее дочь известна тем, что выучилась в Калуге на иконописца. Это про неё о. Андрей Петухов рассказывал, что девушка, по благословлению митрополита, должна была выйти замуж за семинариста, отличника и красавца, которому пророчили большое будущее, но он уехал на родину за родительским дозволением, а вернулся уже с женой, подругой детства.

- Григорий Алексеевич, проходите к нам на кухню, будем чай пить! - прерывает мою задумчивость голос Светы. Я хочу вежливо отказаться и уйти, но тут сквозняк распахивает дверь в одну из комнат, и моему взгляду предстает большое количество икон, настолько красивых, что я, позабыв снять обувь, иду смотреть их.

- Кстати, мама, некто Алексей звонил, сказал, что был у о. Владимира, и чтобы я начинала писать иконостас для монастыря, он оплатит работу, - продолжая разговор с матерью, громко говорит, войдя в комнату с кружкой чая для меня, Света.

Услышав ее слова, я вздрагиваю: ведь Алексей - это мой "клиент"! У меня на него большие планы были! Как же так, благодетеля из под носа увели! Я хочу выразить свое возмущение, но окружающее иконное благолепие, непередаваемый запах натуральных красок и милая улыбка девушки действуют так, что я нахожу силы промолчать.

"Света сидит без работы, - думаю я, - а я, здоровый мужик, всегда на жизнь заработаю, и еще чуток на храм останется. Ладно, пусть Алексей профинансирует ее талант, с меня не убудет!"

Сделав глоток душистого чаю с мятой, я рассматриваю иконы и хвалю их. Убедившись, что св. изображения не совершают безобразий, какие мне довелось увидеть сегодня в монастыре, я спрашиваю:

- Трудно быть иконописцем?

- Мне нравится, - покрывшись красными пятнами от того, что приходится беседовать с мужчиной, отвечает Света, - только нужно постоянно следить за мыслями, и, когда работаешь, поститься.

- А что труднее - создавать образы святых, или падших ангелов? - спрашиваю я, заметив на одной из икон чертей.

- Двух одинаковых икон не бывает, каждая из них дается с "боем", но по опыту, образы святых получаются тяжелее. Бесы любят, когда их пишут, и стараются угодить, а работа над ликами святых вызывает у них негодование и яростные нападки.

- Если я правильно понял, ты бесов видишь? - с удивлением спрашиваю Свету.

Ее мать входит в комнату с кружкой чая в руке, усаживается на потертое кресло в углу, и, делая глотки, внимательно слушает наш разговор, глядя на меня задумчиво. Словно представляет, как я буду смотреться с крестом на груди. Я чувствую, что материнское сердце начинает склонять старушку к очередной попытке пристроить засидевшуюся в девках дочь.

- Бесов никто никогда не видел, - меж тем объясняет Света, - их невозможно увидеть, поскольку они - сущности, не имеющие определенного вида. Под действием их чар мы наблюдаем миражи, которые либо вызывают отвращение, либо прельщают нас, вплоть до полного беспамятства. То, как изображают падшего ангела на иконах, не соответствует действительности, и является лишь неким абстрактным, но узнаваемым символом.

- А что святые? Они тоже символ? Ведь многие из них при жизни были неизвестны, прославились лишь после смерти. Соответственно, их внешний вид - выдумка!

- Никакая не выдумка! - возмущенно говорит Света, - Святые часто являются верующим в так называемом "тонком" теле. Мы, люди, и после смерти сохраняем свой облик. Никто не говорит: "ко мне приходил призрак св. Николая"! Всегда: " ко мне приходил св. Николай". Это есть огромная разница: между явлениями святых в нашем мире, и воздействием на нас бесовской силы из потустороннего мира.

- Тогда как мне, простому семинаристу, определить эту разницу? Ведь черти часто выдают себя за святых, и даже самого Христа. Вы, Света, как человек опытный, подскажите! - с волнением говорю я, отводя взгляд от икон: а вдруг изображения возьмут, да опять оживут! Мало ли...

- Нужно понимать, что мы грешны, и недостойны встречи с Богом и святыми. Но если с вами происходит что-то необыкновенное, не смотрите в упор, наблюдайте боковым зрением. Посланный Богом ангел или святой будет деликатен, и, поскольку с вами незнаком, обязательно представится, как бы не был узнаваем. Исполнив поручение Господа, он тут же оставит вас в покое. А бесы нахально лезут, выпячивая себя на первый план, желают воздействовать, увлечь своей игрой, напугать, заставить что-то сделать против совести и здравого смысла. Поэтому их легко определить, да и приходят они к нам каждый день, в отличие от святых, явления которых бывают крайне редко... - Света неожиданно сильно краснеет под моим взглядом и резко обрывает свою речь.

- Ничего, ничего, не смущайтесь! - говорю я, - мне очень интересно!

- Да я, собственно, уже все рассказала! - произносит она, и спрашивает, продолжая чувствовать себя неловко, - может быть, еще чаю?

- Спасибо, но, нет! - говорю я, отдавая Свете пустую кружку, - пожалуй, в общагу поеду. Последние сутки выдались напряженными, надо бы отдохнуть! - хотя наша беседа и была душеполезной, у меня от нее разболелась голова, и появилось ощущение, что видения вот-вот вернуться. А "теплый" источник далеко, да и вряд ли я выдержу еще одно купание в ледяной воде.

- Григорий Алексеевич, а можно, Светочка с тобой до общежития доедет? - неожиданно спрашивает старушка и показывает мне резные печати, которые обычно используют для изготовления богослужебных просфор, - купила в монастыре, нужно срочно отдать вахтерше Лизе. Она печёт просфоры для храма, что в нашем райцентре. Ее старые печати молодой батюшка забрал, и уехал с ними с ними неизвестно куда! А в воскресенье служба с новым батюшкой, и нужно испечь просфоры..., - старушка принимается рассказывать мне историю многострадального храма в райцентре, которую я и так знаю, поскольку иногда бываю на службе. Пока она говорит, Света отходит за плащом и резиновыми сапогами. Наблюдая за оживившейся старушкой, я думаю - она выздоровела от домашнего тепла, или болезнь была хитрым предлогом, чтобы заманить к себе домой и свести с дочерью?

Света в отсутствие матери не может проронить ни слова: оказавшись со мною в кабине "ГАЗели", она плотно смыкает губы и сидит так ровно, словно проглотила линейку. Лишь подрагивающие пальцы выдают, насколько смятены ее чувства. Дождь заканчивается, и я, управляя машиной, молча наблюдаю, как падают его последние капли.

Остановившись у общежития, я не сразу понимаю, что написано мелом на мокром асфальте под моим окном. Лишь выйдя из машины, умудряюсь прочитать: "Гриша, женись на нас, мы на всё согласны!".

Мне не хочется, чтобы это послание увидела Света. Поэтому я излишне хлопочу, открывая ей дверцу автомобиля, после чего подаю руку и торопливо увлекаю к крыльцу. Но, зайдя вслед с ней в фойе общежития, я с ужасом вижу, что справа от стойки вахтерши, за журнальным столиком, сидят две персоны женского пола: Тамара и Маринка, сестра Зинки из гриль палатки.

- Глянь, что делается! - говорит Тамара подруге, трогая ее за локоть белыми от мела пальцами, - Гриша, до кучи, Светку подцепил! И кто из нас, теперь будет у него любимой женой?

Услышав такое, Света роняет на пол коробку с печатями и съеживается под тяжелыми взглядами претенденток на мое сердце. А у меня от боли начинает разрываться голова, и я никак не могу понять: Тамара с Маринкой, они мне чудятся, или находятся здесь на самом деле?

Вспомнив, что советовала Света предпринять для определения нечистой силы, я крещусь и верчу головой, желая определить, видна ли Тамара боковым зрением. Вид у меня такой, что вахтерша Лиза, с огромным интересом наблюдающая за мной со своего рабочего места, грустно произносит:

- Все, бабы, готов мужик. Можете про него забыть. А ведь я ему говорила, что в его возрасте учеба для головы вредна!

Я издаю жалобный звук, похожий на стон, и, не в силах более пребывать в человеческом обществе, бегом отправляюсь в свою комнату, желая спрятаться от всего мира под одеялом на кровати.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ.

Жарким полднем я сижу в своей машине возле храма и наблюдаю, как ветер колышет траву на полях и гоняет облачка по небу. Кроме этого, в Настино ровным счетом ничего не происходит. Лишь изредка по дороге, пыля, лениво проезжает трактор, который ищет по дворам, не нужно ли кому вспахать огород.

"Алексея упустил, - грущу я, - а других спонсоров пока не наблюдается!"

У меня возникает желание позвонить к о. Герману, но потом я решаю поискать благодетелей среди местных жителей, а не дожидаться помощи со стороны. Конечно, может чудесным образом выручить Бог. Однако, как любит повторять на занятиях о. Георгий, если все будет делать Он, за что нам тогда жалуют венцы?

Я вспоминаю про зажиточного московского дачника Анатолия Степановича, худощавого старика с обритой головой, большого любителя бильярда. На первом этаже его дома имеются столы для игры, и он всегда рад, если кто-то заглянет на партию.

Я надумываю поехать к старику. Конечно, он быстро поймет, что я не умею держать в руках кий. Но прежде чем он прогонит меня, я успею произнести речь, и, возможно, заинтересовать старика восстановлением святыни. Даже если ничего не получится, поездка к Анатолию Степановичу - это всё равно лучше, чем впустую возле храма торчать.

Подъехав к знакомому дому, я вижу, что добротное хозяйство Анатолия Степановича находится в запустении. Хотя калитка широко открыта, и вроде как приглашает зайти, я сомневаюсь: приехали ли этим летом старик? " Возможно, болеет, еще не появлялся..." - думаю я, рассматривая домовладение с целью убедится, что сюда не проникли злоумышленники. Однако сквозь широкие окна я с облегчением замечаю фигуру старика в бильярдной, и, поскольку неоднократно работал здесь, захожу вовнутрь на правах старого знакомого.

Переступив порог гостиной залы, я обращаю внимание, что в ней давно не убирались. А клеток с певчими птицами, еще одной слабостью старика, стало намного меньше. Я понимаю, что на это есть серьезные причины, и собираюсь тихо уйти, никак не проявив себя. Но Анатолий Степанович замечает меня, и без обычных для него добродушных приветствий, спрашивает тихим голосом:

- Ты что? Работу ищешь?

- Здравствуйте, Анатолий Степанович! Нет, не работу. Вы как-то предлагали мне сыграть с вами. Вот я, наконец, надумал.

- А-а... - рассеянно произносит Анатолий Степанович, - что ж, можно, пожалуй...

Он отходит от барной стойки, где у него стоит стопка и открытая бутылка водки, и направляется к одному из бильярдных столов. Заметив мой взгляд, он смотрит на меня тоскливыми глазами и говорит:

- Этой зимой старший сын от рака скончался, собирался помянуть. Сердце болит, невыносимо...

Мне становится жаль старика. Я вдруг чувствую, как ему плохо, думаю, что наша игра будет сейчас неуместна, и решаюсь честно сказать, зачем пришел:

- Хочу местную церковь привести в порядок. Собирался у вас совета спросить, как это лучше сделать. Но теперь, в связи с постигшим вас горем, приношу свои соболезнования и ...

Я намереваюсь направиться к выходу, однако Анатолий Степанович делает жест, означающий, что он просит меня остаться, и принимается выкладывать шары на стол. Глядя на выражение его лица, я соображаю, что партия старика не интересует, он боится остаться в одиночестве. "Пожалуй, я могу провести с ним часик - другой" - Думаю я.

- Знаешь, ты, за советом, не по адресу. Я к религиям отношусь отрицательно, - вздыхая, говорит Анатолий Степанович, - вон их, сколько! И каждая утверждает о своей исключительности. Это раздражает - поди ж ты, разберись!

- Религий действительно много, - соглашаюсь я, - но русский народ душой и сердцем выбрал православие.

- О нашем народе точно также можно сказать, что он остался в грубом язычестве.

- Язычество растлевает своих последователей, русский человек в нём теряет принадлежность к "русскому миру", и духовно гибнет. Мы спасаемся только в православии.

- Да что это такое - православие? - безразлично спрашивает Анатолий Степанович, натирая мелком пальцы.

- Мне представляется, это синтез христианского вероучения с классической греческой философией.

- Сократа, Платона, Аристотеля, учителями я признаю, однако кто засвидетельствует мне истинность православия? Христос, о существовании которого нет достоверных сведений? - недовольно хмурясь, спрашивает Анатолий Степанович.

- Примите свидетельство души вашей. Люди, в большинстве своем, живут по нравственным законам Евангелия.

- Не знаю, не знаю... - произносит Анатолий Степанович, точным ударом разбивая сложенные в треугольник шары, - мне кажется, что религии держатся не на правде, которую сами же и выдумывают, а на страхе смерти. Этой, непостижимой для человека, загадке тленного бытия. - Старик тяжело вздыхает, - если бы Бог существовал на самом деле, наш мир был более упорядочен, и родители не видели смерть детей. - Анатолий Степанович со слезами на глазах кладет кий на стол, и отходит к клетке с птицами, где делает вид, что проверяет, имеется ли в поилке вода.

- Да, смерть не вписывается в гармонию божественного мира. - Признаю я, - а читая книги Бытия, мы узнаем, что в Раю смерти не было. Но из-за происков сатаны, все пошло " не так".

- Разве у настоящего Бога может что-то пойти "не так"? - спрашивает Анатолий Степанович, вновь берясь за кий, - как тогда я могу в него верить?

- На самом деле, то, что у нас есть сейчас, это, своего рода компромисс. - Наблюдая, как старик сложным ударом от бортов загоняет шар в лузу, говорю я, - ибо сказано в св. писании: "и сотворил Господь ризы кожаны". Так вот, эти "ризы кожаны", или наши тела, и подвержены смерти. Сама же душа, имеющая в своем составе дух премудрости, по окончании земной жизни возвращается в Рай, где ожидает новое, бессмертное тело.

- Из этого можно сделать вывод, что божьи твари с душой, но без духа премудрости, не унаследуют бессмертие. Вот я с этим не согласен, это меня от христианства отталкивает. - Недовольно говорит старик, бросив взгляд на своих любимых птиц.

- Я не говорил, что не унаследуют бессмертие. Хотя души животных не имеют духа, относительно них, среди отцов церкви нет единого мнения. А что касается меня, мне кажется, что в Раю певчие птицы должны быть обязательно! - Словно подтверждая мои слова, птички начинают красиво петь.

- Все равно не понимаю, почему в христианстве есть такой персонаж, как упомянутый тобою сатана, или бог тьмы. - Говорит Анатолий Степанович, обождав, когда птицы немного утихнут, - чтобы была возможность указывать на него, как на источник всех проблем? Этакая еврейская хитрость: мол, во всём виновато не начальство в виде Бога, и не мы, а некая третья сторона, нас постоянно искушающая.

- Существование антагониста действительно усложняет понимание Божьего промысла. Но человек потому и величается сыном божьим, что может сам разобраться - где добро, а где зло. Сатана желает уничтожить человека, потому что потомство Адама, по пророчеству, "сотрет главу змия". Вопрос поставлен ребром: или он, или мы.

- Человечество на данный момент таково, что уничтожит себя гораздо раньше, чем кому-нибудь "сотрёт главу" - мрачно говорит Анатолий Степанович, точным ударом загоняя в лузу сразу несколько шаров.

- " По вере вашей да будет вам!" - сказал Христос. Нам нужно верить в милость божию. И в то, что предсказание о "новом Иерусалиме" сбудется! Я уверен, что человечество гораздо лучше своей репутации, и божественный план спасения человека исполнится! - я говорю это с большим вдохновением, чем, наверное, нужно в таком случае.

- Выходит, что мы до сих пор живы только благодаря природному оптимизму? Есть еще объяснение, почему дьявол пока до нас не добрался? - ехидно спрашивает старик, опять натирая пальцы.

- Я думаю, что вселенная сотворена Богом так, что сатана не может ее увидеть. Падший ангел чувствует запах материи, и более чем явственно представляет, но видеть - нет, не видит. Ищет, где она, но не находит: ведь у него такого зрения, как у нас, нет. Поэтому дьявол и "введет" к нам антихриста. Чтобы его глазами, наконец, увидеть сотворённый Богом мир, и уничтожить его.

Наш разговор прерывается: сквозь потолок внезапно проступает звездное небо. Возникает такое чувство, что мы в космическом пространстве, и можем потрогать рукой галактики, которые своим существованием подтверждают наличие четкого замысла у Творца. Мне кажется, что я слышу ангельское пение, и что звезды - это огоньки в кадилах, которыми ангелы кадят во славу божию.

- Знаешь, а я тебе, пожалуй, буду помогать, - говорит, зачарованно глядя со мною вверх, Анатолий Степанович, - но не потому, что уверовал. Просто благодаря нашему разговору сердечная боль притупилась, и мне кажется, что и мой сын, "там", стал меньше сокрушаться по поводу своей преждевременной кончины. Видимо, искренняя молитва, чего-то стоит!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.

Я выхожу от Анатолия Степановича окрыленным. Визит явно удался! Мне не пришлось краснеть и изображать из себя игрока: старик ни разу не промахнулся, выиграл партию, так и не предоставив мне права на удар. Но игра - дело десятое, важно то, что я смог найти нужные слова и рассказать о православии. И неожиданно для себя понял, что могу утешать людей.

Прав о. Герман, когда говорит, что божью волю мы должны искать сами, а не ждать, что она найдет нас. Вот, не прояви я инициативу, разве случилось бы сегодня что-нибудь хорошее? В конце концов, храм я могу не восстановить, но Христос и не восстанавливал храмы. Он проповедовал Евангелие, и того же хотел от учеников...

Мои мысли прерываются от того, что я вижу ближайшего соседа Анатолия Степановича - худосочного, с неприятным лицом, Юрия Николаевича. Он стоит на улице, возле железной двери в бетонном заборе вокруг своего участка, и, похоже, давно ожидает меня.

Настроение сразу портится: Юрия Николаевича не любят в Настино. Он постоянно судиться с соседями и "смертельно" враждует с добрейшим Анатолием Степановичем. Они даже как-то подрались, из-за смешков Юрия Николаевича по поводу фамилии Анатолия Степановича. Она у старика, и правда, режет слух - Свинхер. И Юрий Николаевич постоянно ее упоминал в уничижительном смысле. Конечно, это слишком. Лично я, за такое, тоже в драку полез бы.

Впрочем, заказчиков в нашей глухомани выбирать не приходится, и я, помедлив, направляюсь к Юрию Николаевичу. Он иногда покупает у меня осветительное оборудование, я на этих сделках неплохо зарабатываю.

Однако Юрий Николаевич хочет поговорить совсем не на ту тему, что я думаю услышать. Здороваясь, он своими сильными пальцами придерживает мою руку так, чтобы я не мог ее сразу освободить, и вкрадчиво спрашивает, глядя мне в глаза:

- Как здоровье Анатолия Степановича? Как душевное состояние после постигшего несчастья? О чем вы говорили?

- Да о разном, - неопределенно говорю я, пытаясь выдавить из себя улыбку - а вам зачем?

Юрий Николаевич несколько секунд молчит, продолжая буравить меня взглядом, а потом распахивает дверь на свою территорию и произносит:

- А что мы всегда на улице наши дела обсуждаем? Может быть, пройдем ко мне?

Хотя он оказывает большую честь (не помню, чтобы кто-нибудь рассказывал, что бывал у Юрия Николаевича), идти к нему желания нет, и вначале я отказываюсь. Уступаю лишь тогда, когда Юрий Николаевич сообщает, что хочет обсудить со мною очень крупное дело.

Участок Юрия Николаевича, к моему удивлению, выглядит неухоженным, с брошенными строительными начинаниями и незаконченным то ли домом, то ли дворцом. Его владелец проводит меня по дорожке с расползающейся под ногами брусчаткой и ставит на деревянный мост с мини беседкой по центру. Мост возвышается над котлованом, предположительно, будущим прудом.

- Ну что, красиво у меня тут? - (непонятно, в шутку или всерьёз) спрашивает Юрий Николаевич, водя руками в воздухе.

- Ничего так, приятно. - Из вежливости вру я, не желая огорчать правдой постоянного заказчика.

- Я тебе покажу, над чем в последнее время работаю! - улыбаясь под действием своих мыслей, говорит Юрий Николаевич, и кричит в сторону нескольких крупных парников, находящихся поодаль, - слышишь, жена, ну-ка, включи нам фонтаны!

Из крайнего парника выходит грязная сгорбленная женщина, считающаяся в Настино прислугой Юрия Николаевича. Она подходит к электрическому шкафу на столбе, и, найдя в нем тумблер, щелкает им.

- Стой там, может, еще понадобишься! - кричит ей Юрий Николаевич. А затем, обернувшись ко мне, спрашивает, - ну, как?

- А куда смотреть? - спрашиваю я, поскольку перед нами ничего не происходит.

- Как куда? - удивляется вопросу Юрий Николаевич и поворачивается к котловану. В этот момент из садовых поливалок по его краям брызгает вода. Но как-то неуверенно, и через несколько секунд пропадает.

- Тут воображение нужно! - слегка расстроившись, горячо говорит Юрий Николаевич, - это фонтаны над водяной поверхностью! Подожди, сейчас опять забьют!

В этот момент к нам подходит хорошо сложенный юноша со старым брезентовым рюкзаком за плечами. Насколько я знаю, Юрия Николаевича сын. Должен быть серьезно болен. Во всяком случае, ранее так говорил сам Юрий Николаевич, отвечая на вопрос, почему его ребенок редко появляется среди сверстников и переведен на дистанционное обучение.

- Папа, я ухожу. Давай попрощаемся! - произносит юноша, напряженно глядя на отца.

- Нельзя ли потом? Не видишь, я занят? - недовольно говорит Юрий Николаевич, - да и куда ты собрался? Ты наказан, мы это уже обсуждали, тебе нельзя никуда выходить. Лучше ступай, покорми поросят!

С улицы прилетает шум подъехавших мотоциклов и голоса молодежной компании. Юноша трогает боковой карман куртки с торчащим из него сотовым телефоном, и решительно говорит:

- Я совсем ухожу. С друзьями поеду в Сочи. До армии буду жить и работать у дяди Бори на прогулочной яхте, матросом.

- Не говори глупостей! Я тебе не разрешаю! Это тебя мать надоумила? - отрывисто спрашивает Юрий Николаевич. Он переводит взгляд с сына на стоящую возле электрического шкафа женщину, и злобно смотрит на нее. Та тоже смотрит на нас, но по ней нельзя определить, что она сейчас чувствует.

- Нет, я так решил, - делая ударение на "я", говорит юноша, - и в этот раз, тебе не остановить меня! - несколько мгновений он смотрит в глаза отцу, после чего поворачивается к матери. Она по-прежнему выглядит безразличной ко всему происходящему.

Обескураженный тем, что расставание с родителями проходит совсем не по тому сценарию, который ему представлялся, юноша резко разворачивается и направляется к железной двери. За ней слышна нервная "перегазовка" мотоциклетных двигателей.

Юрий Николаевич раздраженно хмурится. Он вытягивает худую шею и слушает, как его сын, выйдя на улицу, громко приветствует друзей. Они весело отвечают ему, и через пару секунд мотоциклисты отъезжают. Юрий Николаевич, похоже, еще не до конца осознав случившееся, вопросительно смотрит на жену. То, что теперь в душе у нее бушует буря, понятно даже мне, человеку, который ее совсем не знает. Юрий Николаевич многозначительно качает головой в адрес женщины, смешивая желчь с обещанием расплаты, после чего говорит мне:

- Пожалуй, мы напрасно сюда пришли. Я думаю, нужно вернуться обратно. Здесь невозможно спокойно общаться! - и, спотыкаясь больными ногами на брусчатке, он направляется к выходу.

На улице я понимаю, почему мы вышли: Юрий Николаевич желает убедиться, что юноша действительно уехал, а не стоит где-нибудь неподалеку, ожидая, когда отец позовет обратно. Но Юрий Николаевич напрасно надеется: разумеется, молодого человека тут нет.

Однако мотоциклетные следы показывают, что компания поехала не на трассу, а в глубину села. Вероятно, должны заехать за кем-то, или собирают по дворам припасы в дальнюю дорогу. Как бы там не было, отец имеет шанс еще раз увидеть сына: для выезда мотоциклисты должны проехать мимо нас.

Придя к такому же выводу, что и я, Юрий Николаевич принимается нервно поглядывать вдаль, между домами. Только из ложных представлений, он вместо того, чтобы расстаться со мной и заняться семьей, продолжает разговор:

- Я не просто так тебе фонтаны показывал, и про Анатолия Степановича спрашивал. За его участком начинается овраг с хорошим родником. Мне очень, очень нужна вода, но у меня ее мало. Вот, если бы мне купить участок Свинхера! Я тогда и свое владение расширю, и доступ к воде получу. Старик давно никого не принимал, ты первый в этом году, кто был у него в гостях. Поэтому я и спросил, о чем вы говорили. Если старик заводил речь о продаже, ты можешь выступить посредником. Устроишь, чтобы земля и дом Свинхера достались мне, заработаешь так, что тебе и не снилось!

- Да у вас не будет столько денег, купить участок Анатолия Степановича! У него и дом гораздо лучше вашего, и ландшафтный дизайн, как на обложке журнала! - говорю я, желая остудить собеседника. Из-за того, что он собирается затеять интригу против Анатолия Степановича в столь тяжелый для старика период жизни, Юрий Николаевич кажется мне отвратительным.

- Денег у меня не хватит купить участок соседа? Ой-ой! Да я, если хочешь знать, всем районом владею! Поле, между трассой и базой отдыха Афанасия Юрьевича, ты знаешь, что оно мое? Афанасий Юрьевич уже несколько месяцев уговаривает продать часть поля, чтобы дорогу провести, и цену дает втридорога, но я этому нефтяному магнату не уступлю. Надо же, надумал показать, что он тут самый богатый! Да за это кукиш ему, а не землю! - противно засмеявшись, говорит Юрий Николаевич. Он показывает фигу в сторону базы отдыха Афанасия Юрьевича и сплевывает под ноги, словно во рту образовалась горечь.

- Да откуда у вас деньги, Юрий Николаевич, скажите тоже! - говорю я, разглядывая его летнюю куртку тридцатилетней давности с надписью "Стройотряд МГУ", - разве что у вас на участке золотая жила, и вы состоите в вольных каменщиках, сиречь масонах!

- Практически, да!- гордо выпрямившись и по - ястребиному глядя на меня, говорит Юрий Николаевич, - я принадлежу к финансовой элите, которая владеет этой страной наследственно! - тут Юрий Николаевич, вспомнив о сыне, опять бросает тревожный взгляд по улице, - но про нас никто не знает, потому что мы всегда в тени.

- Если это правда, то у вас должен быть, - после краткой паузы я продолжаю мысль - ... как минимум, свой банк!

- Банк - это не мой уровень! Слишком просто для того, у кого глава Минфина на скором наборе! - в подтверждение своих слов Юрий Николаевич достает из внутреннего кармана и показывает мне спутниковую трубу с Российским гербом, какой бывает на телефонах правительственной связи, - я из тех людей, что управляют деньгами государства.

- Каким образом? - с иронией спрашиваю я, - когда-то "прихватизировали" золотой запас СССР, и с тех пор держите Центробанк на "коротком поводке"?

- И это тоже, хотя коммунисты к концу своего правления почти все бездарно потратили..., - вновь неприятно смеется Юрий Николаевич. Он эмоционально нестабилен, отсутствие сына сильно влияет на него. Юрия Николаевича определенно несет, ему нужно выговориться, и он уже не может остановиться, - но лично моя трудовая биография, началась с денег Мавроди. Он собрал под себя годовой бюджет страны, а когда пришли его арестовывать, оказалось, что денег нет. Но у нас только человек может исчезнуть бесследно, деньги в России всегда имеют хозяина!

- Эка вы вспомнили - Мавроди! - говорю я, - когда ж это было! С тех пор и финансовые пирамиды запрещены, и тех, кто пытается их организовать, сажают.

- У Мавроди была, как бы правильнее сказать..., - кривится, подыскивая нужное слово, Юрий Николаевич, - прапирамида, такая же примитивная, как и он сам. Сейчас все гораздо тоньше, глубже, и по обороту масштабнее! Вспомни, у скольких банков за последний год лицензию отозвали, якобы за рискованную денежную политику. И кого из членов правления этих банков посадили? А-а! Никого! Вкладчикам компенсировали небольшую часть потерянных денег, и на этом закрыли вопрос - компетентные лица официально заявили, что не знают, где остальные деньги. Разве эти истории тебе Мавроди не напоминают? А обманутые квартирные дольщики, а банкротства крупных фирм?

- Так о чем вы рассказываете, помимо того, что аморально, еще и противозаконно! За это судить надо! - с возмущением говорю я.

- Еще Ротшильд говорил: "Дайте мне управлять деньгами государства, и мне будет плевать, какие в нем законы", - произносит Юрий Николаевич, и, желая показать свою уверенность в справедливости этой цитаты, вновь сплевывает под ноги.

- Спорить с вами не буду, Юрий Николаевич, наверное, бесполезно, но если вы действительно человек такого масштаба, как рассказываете, тогда почему живете в глухомани и ведете затворнический образ жизни?

- Потому что русский человек по душевному укладу сродни крысе, - действительно ставши похожим на это животное, говорит Юрий Николаевич, - и неважно, где он обустроил свой быт, в столице или деревне. Русский человек ненавидит мир и сородичей, желает обособиться, спрятаться как можно глубже в темноту, куда таскать все, что может украсть у других. Я ненавижу русское общество, существующую в нем необходимость лебезить пред окружающими ради ответного "здравствуйте, как поживаете", в то время как знаю, что эти нищие, недостойны дышать со мною одним воздухом. Нет, такое не для меня! Я лучше здесь жить буду, здесь меня, по крайней мере, от русских людей не тошнит! - сказав так, Юрий Николаевич, хотя и так стоит далеко, еще больше отстраняется от меня, и с таким лицом, словно у него в горле появились спазмы.

Я чувствую, что беседа порядком утомила. Мне хочется ее закончить:

- Ну, Юрий Николаевич, у нас получился долгий разговор обо всем, и ни о чём. Я уже и забыл, с чего он начался. Пожалуй, мне следует откланяться, и...

- Я затеял этот разговор, чтобы ты помог приобрести участок Свинхера! - перебив меня, говорит Юрий Николаевич.

- Да не обсуждал я с Анатолием Степановичем это, Юрий Николаевич! Я хочу храм в Настино восстановить, и предлагал Анатолию Степановичу принять посильное участие. Он обещал помочь. Но если вы и в самом деле такой богатый, как рассказываете, возможно, что и у вас найдется копейка на благое дело! - раздраженный настойчивым желанием Юрия Николаевича стяжать имущество старика, я говорю это не для того, чтобы получить от него пожертвование. Мне хочется отвадить от себя Юрия Николаевича и лишить надежды, что я буду помогать ему в приобретении участка соседа.

- Желаешь храм в Настино восстановить? Может быть, еще и священником в нем будешь? - принимается странно хихикать Юрий Николаевич, жутковато поблескивая глазами.

- А что тут смешного? - недоумеваю я, - как Господь сподобит, так и будет.

- Смешно то, что выше богатства, как, впрочем, и всего на белом свете, стоит гордыня. Ради удовлетворения этой страсти, человек может решиться не только на священство. На что угодно, вплоть до самоубийства.

- Какая гордыня может быть у нищего деревенского попа? - удивляюсь я.

- Да хотя бы целование руки попу, это что, не гордыня в извращенном виде? Я еще понимаю, когда седой монах, исцеляющий молитвой больных, вместо денег принимает целование руки. Но тебе, если ты станешь священником, за что я буду целовать руку? Если ты просишь у меня деньги, тогда ты и должен оказывать мне подобное уважение! - самодовольно ухмыльнувшись, говорит Юрий Николаевич.

Наш разговор принял такой оборот, что мне кажется нужным еще немного продолжить его:

- Обычай целования руки имеет религиозное объяснение! Он связан с тем, что священник для верующих является живым образом Христа.

- Знавал я одного священника, пьяницу, распутника, картёжника! Хороший образ Христа, ничего не скажешь! - нарочито качает головой Юрий Николаевич, - да наши священники вместе с митрополитами погрязли в грехах больше, чем миряне, а монахи, к тому же, и содомии!

- Как бы там ни было, таинство, совершаемое даже самым падшим священником, признается Богом, и целование его руки считается, как целование руки Христовой, - возмущенно говорю я.

- Бла-бла-бла, - трясет головой Юрий Николаевич, - так можно подвести, духовное, под что угодно! Даже под пустые кастрюли, которые евреи освящают на пасху. Они в этом большие мастера, я в Израиле видел. Что же касается меня, я даже близко к храму не пойду, и церкви помогать не буду! - говорит Юрий Николаевич и трясет головой так, будто увидел рядом с нами нечистую силу.

Тут на улице появляется грохочущая мотоциклетная колонна, которая быстро двигается в нашу сторону. Юрий Николаевич сразу забывает обо мне и принимается, подслеповато щурясь, разглядывать мотоциклистов, в надежде найти среди них сына. Однако мотоциклетные каски все портят: лиц почти не видно.

- Россия, вперед! Россия, вперед! - в такт громкой патриотической музыке дружно скандируют молодые люди, двигаясь мимо нас.

Юрий Николаевич выбегает на середину улицы и мечется, пытаясь определить в обтекающей его людской массе, где в ней тот, кто ему нужен. Но безрезультатно. Через минуту улица пустеет, и отцу остается лишь вдыхать поднятую мотоциклистами пыль.

А я, у одного из домов, замечаю дядю Сашу и Игорька. Они пытаются растолкать свой мотоцикл, который заглох при попытке угнаться за молодежью. И вдруг понимаю, насколько символична эта картина: выросшее поколение оставило нас, с нашими проблемами, спорами, поиском выгоды, за своими плечами, и уехала строить новую жизнь. И надеюсь, другую Россию.

Вздохнув, я направляюсь помогать друзьям. А Юрий Николаевич остается стоять посередине улицы, глядя остановившимся взглядом на ребристые следы от мотоциклетных шин.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ.


Анатолий Степанович  нанял на местном рынке труда трех строительных рабочих  и прислал их в мое распоряжение.  Хотя они представляют собой откровенный сброд,  я  доволен, поскольку это крепкие и здоровые  парни.  Самый высокий среди них родом из Белоруссии, ростом пониже, но шире в плечах, из Казахстана, а третий, молодой  и   худой, приехал из Украины.

Жить  в Настино, естественно, им  негде, и я обращаюсь за помощью к Валентине Николаевне. В ведении сельсовета находится несколько коммунальных бараков, выстроенных колхозом сразу после войны, и теперь мы идем к ним. Недавно скончалась одинокая женщина, и Валентина Николаевна предложила  поселить  рабочих в ее  опустевшую комнату.

Несмотря на то, что я неоднократно бывал в этих барках,  все же всякий раз  поражаюсь, в каком они  состоянии.  По причине бедности  послевоенных  годов    сделаны  из обычных досок, но для придания солидного  вида  отштукатурены известковым раствором. Срок годности   штукатурки давно  прошел, и она  постоянно осыпается, обнажая гниющее дерево основной конструкции.

Мы заходим в неосвещенный коридор, и, ступая по стёртой  фанере, заменяющей  здесь половые доски, идем  туда,  где напротив общих барачных "удобств" находится нужное нам жилье.

Надо сказать, что комната "удобств" представляет собой  относительно большое помещение,  в котором  расположены краны с холодной водой и оцинкованные поилки для скота, заменяющие здесь  ванны. Также   имеются газовые плиты, но в рабочем состоянии  осталась только одна,  причем огонь в ее конфорках  перекрывается с трудом, от чего газ  вынужденно горит  круглые сутки.

Пройдя дверной проем,  я вхожу в "удобства" и  кивком головы здороваюсь с  Мариной, матерью озорной девочки, которую я про себя зову "синеглазкой".  Сейчас Марина  в откровенном халате маленького размера, явно с чужого плеча, стирает в крайней поилке  дурно пахнущую навозом мужскую одежду.

Несмотря на то, что Марине за тридцать  и у нее трое детей, она до сих пор  способна произвести сильное впечатление на любого  мужчину. Я  иногда думаю, что, родись Марина в столице,  обязательно стала бы моделью с мировым именем.

Вот и наши  рабочие, позабыв об окружающем  убожестве,   беззастенчиво рассматривают её.  Марина  начинает  излишне суетливо поправлять  халат,   изображая застигнутую врасплох скромницу. Самый молодой из рабочих  бросается к ней, чтобы поднять с пола  оброненное ею ведро.

- Спасибо! -  говорит Марина  томным голоском и опускает глазки с девичьим румянцем на щеках. Конечно, это театр: кроме рабочих, все знают, какова  Марина на самом деле. Обычно она выражается матом так, что слышно на все село, а  в приступе ярости  легко переходит на кулаки.

Марина нигде не работает, живет за счет ухажеров, которых часто меняет. Сейчас она путается (что некстати), с Мишей, сыном Валентины Николаевны. Поэтому глава сельсовета считает нужным осадить молодого парня и обозначить границы, за которые рабочим не следует заходить. Она говорит   властным голосом:

- Что выставились так, словно  деревенских баб никогда не видели? Я тут сезонного баловства под юбками не потерплю, вы  у меня  в полицию за нарушение паспортного режима загремите!

В действительности угроза не страшна: полиция района  работает на коммерческой основе, а не по заявлениям глав сельсоветов. Но грубый голос Валентины Николаевны действует отрезвляюще, и парни, поскучнев, отходят от Марины. Довольная этим, Валентина Николаевна говорит, тыкая пальцем:

- Вот тут, сами видите, вода. А на плите, будете готовить еду. Все понятно?

Получив утвердительный ответ, Валентина Николаевна  выходит  в коридор и открывает ключом   обещанную комнату. Мы заходим в нее за главой сельсовета и осматриваемся. К нашему удивлению, в комнате нет  обговоренных кроватей и черно-белого телевизора, она совершенно пуста, лишь   куски опавшей штукатурки лежат на полу.

- Это что за безобразие? - гневным голосом, неизвестно к кому обращаясь, громко говорит  Валентина Николаевна, - Раису только  недавно схоронили! Кто отсюда  ее вещи вынес?

Поскольку ответа ожидать не от кого, Валентина Николаевна вновь выходит в коридор,  и ударом ноги распахивает  грязную  дверь в соседнюю комнату:

- Петрович, проклятая зараза, ты  опять  воруешь?

Внутри захламленная комната Петровича, алкоголика и паталогического мусорщика, выглядит ужасно, как и сам Петрович, давно пребывающий в запое. Он  поднимает лицо в болезненных кровоподтеках  из кучи мусора, обрушив ее, и,  не в силах пошевелится, смотрит на нас с мольбою. Желание опохмелиться светится  в его желтых, как лимон, глазах.   Валентина Николаевна  резко захлопывает дверь к Петровичу, избавляя нас от картины человеческого страдания, а затем  говорит задумчиво:

-  Пожалуй,  Петрович не брал...

- Да это верно Миша, Валентина Николаевна! -  все еще  пребывая в образе кокетливой простушки, говорит, высунувшись в коридор,  Марина. - Он ведь без работы, бедный! Что  ему остается делать? Разве есть на белом свете, кто ему поможет?

Валентина Николаевна едва сдерживает себя. Она  сжимает  кожаную папку, что держит в руке, так, что хрустят  пальцы, и, делая вид, что   Марины  здесь нет, произносит:

- В общем, Григорий Алексеевич,  я тебе так скажу! Где твои рабочие будут ночевать, я обеспечила, а быт им, ты  сам устраивай!

- Да как же? - растерявшись, спрашиваю я.

- Не знаю! - резко бросает Валентина Николаевна, - но если ты даже этого сделать не в состоянии, тогда о каком восстановлении храма   мы говорим? - она, раздраженно топнув ногой,  направляется к выходу, - все идите за мной, мне еще нужно   показать, где под себя ходить будете.

Мы выходим из барака, обходим  высокую  копну  сена,  сваленную тут против всяких пожарных правил,  и оказываемся возле  сараев,  лихо слепленных  из  материала с придорожной свалки.  Валентина Николаевна изумленно смотрит на свободный пятачок между сараями. Туда, где  находится большая яма с разбросанными вокруг  нее  досками,  и говорит, морщась от отвратительного  запаха:

- Вот тебе, Господи,  здрасте - пожалуйста! А с туалетом  что стало? Снова  провалился? И кто теперь виноват?

- Это Мишенька! Они с друзьями по нужде пошли, но были выпивши,  малость не рассчитали общий вес. Вот и оказались  в яме! Ой,  не повезло селу! Нет в Настино власти, некому о нас беспокоится!  -  Говорит Марина, высунувшись  в  окно барака с тонкой  сигаретой  так, чтобы была хорошо  видна ее, едва прикрытая халатом, грудь.

Валентина Николаевна в бешенстве поворачивается, намереваясь метнуть свою  папку в Марину, но та успевает спрятаться. И словно желая подтвердить правоту  ее слов, в  дальнем сарае, оглушая нас, громко мычит корова,  забытая  на выпас запойными хозяевами. Я вздыхаю: что-то у нас сегодня,  все очень тяжело происходит!

Впрочем, справедливости ради, отхожие  места   при  Настинских бараках -  это очень "горячая"   тема.  Жители  считают, что строить и ухаживать за ними должны не они, а сельская администрация. В оправдание говорят, что так повелось со времен совхоза, и не стоит менять установившийся порядок вещей. В чем-то они правы: в бараках  живет народ  с подорванным  здоровьем,  и  сил у него, как  у того же Петровича, ни на что нет.  Поэтому сельсовет вынуждено решает проблему,   хотя  такая расходная статья в его бюджете  отсутствует.  Нанимает  случайных людей, которые, к сожалению, строят,    как придется. Такие туалеты долго не стоят, проваливаются в выкопанную под ними яму, поскольку грунт возле бараков  крайне зыбок.

Из этого  родилась  местная легенда, повествующая об известной в прошлом знахарке. Некоторые называли ее  ведьмой,  с присовокуплением жутких подробностей. Таких, как шашни с нечестью из пруда, называемого еще графским: в нем утопилась графиня, якобы до сих пор лежащая на дне.

Так вот, эта знахарка бесследно исчезла. Как утверждают знающие люди, за свое колдовство сгинула под землю в провалившемся туалете. Место, где он стоял, так и не нашли, но с тех пор каждую следующую яму  копают строго по определенному алгоритму:  от угла  барака к  пешеходной дороге между сараями, а не на оборот. Считается, что   на уже использованном  месте можно наткнуться на... сами понимаете, на кого. И если кто ее откопает, то сразу же и  помрет. К тому же  в Настино случится падеж скотины, какого в селе   не видывали.

Правда это, или нет, я не знаю, но сейчас Валентина Николаевна оказывается перед сложной задачей: мало того, что место под яму на пятачке отсутствует, ей еще надо сообразить, кто будет строить туалет.   Однако  глава сельсовета, имея перед глазами  очевидное решение,  долго голову не ломает:

- Вот что,  Григорий Алексеевич, тебе придется начинать не с  храма, а  с туалета  - глядя на меня в упор,  хмуро говорит она.

-  Ага, всю жизнь мечтал! Ты, Валентина Николаевна,  придумаешь тоже! - горячо протестую я, - как мне тогда  со спонсором объясняться? Анатолий Степанович  разве для этого рабочих  дал?

- С Анатолием Степановичем я сама поговорю, - жестким голосом  говорит Валентина Николаевна, - он мужик свойский, и за ним должок. Я ему захват  земли простила. У него самое большое владение в селе! Ты же не думаешь, что Анатолий Степанович   из идейных соображений взялся тебе помочь? Он стал таким  добрым  не без моего участия!

- А зачем  при бараках деревенский туалет нужен? - неожиданно вступает в разговор, говоря с легким акцентом, рабочий из Казахстана, - если в бараках есть вода, значит, и канализация есть. Почему унитазов   нет?

-    Трубы, отводящие воду,  маленького диаметра, - нехотя, скорее для меня, (поскольку  и я хотел спросить), объясняет  Валентина Николаевна, - тут нужно  переделывать.

-  А  много новых труб надо? - любопытствую  я.


- Нет, - отвечает Валентина Николаевна, - тридцать метров!

- Очень странно! - говорит рабочий из Казахстана, -  интернет в  бараки уже провели (это сделал  я, причем бесплатно,  и мне становится  приятно, что кто-то оценил), а современную канализацию даже не собираются. Вот  и живи в 21 веке, Россия матушка! У нас в Казахстане...

- Пока что вы  едете к нам на заработки, а не мы к вам! - перебивает Валентина Николаевна рабочего, - так что держите свое мнение о России при себе! - она поднимает руку, и,  показывая пальцем  на угол барака, говорит, -  копайте яму там,  свежие доски для туалета я позже подвезу.

- Нет, там мы копать не будем! -  категорически отказываюсь я.

- Ты вроде человек верующий, и, возможно, будущий священник! - злится Валентина Николаевна. - И  часто  смеешься  над деревенскими суевериями.   А теперь что,  боишься?

- Я не боюсь! Меня смущает то,  что жители села любят судачить, -  говорю я, впервые без особой радости слыша приближающийся треск мотоцикла дяди Саши, уже оповещенного о происходящем, -    и мне не хочется, чтобы они навыдумывали черт знает что! Ведь  на старом месте мы наверняка найдем кости животных, но их  тут же припишут  пропавшей женщине. А мне слухи нужны? Нет! Поэтому, если и буду копать,  только на новом месте!

Валентина Николаевна закатывает глаза и качает головой так, как это делают, когда хотят показать, что собеседник  сильно заблуждается, но спорить с ним себе дороже. Затем глава сельсовета опять ищет взглядом другое место  для ямы. Неожиданно ее губы кривятся в мстительной усмешке, и она показывает на  пешеходную дорожку между сараями:

- Всё, достали  вы меня! Копайте тут, больше негде!

- Тогда со стороны села  к баракам проход будет затруднен! - говорю  я, удивляюсь ее распоряжению.

- Забивай колышки под яму,  где сказала! -  раздраженно произносит  глава сельсовета, - все равно эти сараи - голимый самострой, сносить нужно! Жители   возводят  их всего за пару часов, а  из туалета сделали принцип, которым  из года в год меня травят! - глаза у Валентины Николаевны становятся гневными.

Из боязни потерять ее расположение,  я  соглашаюсь:

- Что ж, считай, договорились! Будет тебе туалет, где  показала!

Валентина Николаевна  кивает и уходит искать  доски.  А я, поздоровавшись с дядей Сашей и Игорьком,  направляюсь к ГАЗели. Хочу  уединиться и  подумать, как мне  заполнить пустоту выделенной храму комнаты.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ.

Оказывается, я уже обошел в Настино всех, кто бы мог помочь, и кого я знаю лично. Моего визита не удостоились только те дома, что слишком хорошо отгорожены от внешнего мира, и чьи обитатели не поддерживают контактов с местным населением. Сейчас недалеко один из таких домов, я на него смотрю. У него затейливая крыша, напоминающая крышу буддийской пагоды. В селе поговаривают, что владеет им женщина, которая ведет на центральном телевидении передачи о гламурной жизни. О ней известно, что она ни в чем не может отказать симпатичным мужчинам. Я решаю проверить, так ли это, тем более, по слухам, она богата, а идти к ней ничуть не лучше и не хуже, чем к кому-нибудь другому.

Я думаю, что мне повезло, когда, поискав в высоченном заборе, нахожу и открываю глухую калитку простым поворотом ручки. Будто специально устроено так, чтобы все желающие могли зайти в гости. Довольный собой, я бодро ступаю по узенькой дорожке, между деревьями редкой породы.

Внезапно появляются две собаки, которые становятся в угрожающую позу и тихо рычат. Я пытаюсь отступить обратно к калитке, но от этого их рычание только усиливается. Постояв с минуту неподвижно, и убедившись, что собаки не особенно злы, я делаю маленький шажок вперед, чтобы показать, что я их не боюсь. Собаки смущаются, отступают, садятся под деревья и напряженно смотрят в мою сторону.

Я медленно прохожу мимо них и выхожу к большому бассейну в тот момент, когда к его краю подплывает женщина. Она издает неопределенное восклицание и изумленно смотрит на меня. А я, растерявшись, опускаю взгляд вниз.

Как только женщина приходит в себя, она спрашивает возмущенным голосом:

- Вы кто?

- Да я тут... при местном храме состою... старостой... - мямлю я, переминаясь с ноги на ногу.

- А как вы зашли? - раздраженно спрашивает она.

- Калитка была открыта, вот и зашел. - Отвечаю я, продолжая глядеть в землю.

- И зачем? - недовольно спрашивает женщина.

- Представится и попросить денег на храм. - Не считаю нужным скрывать я.

- Маша, это верно я забыл калитку запереть, когда выходил Рекса ловить. Он опять забор с крыши вольера перепрыгнул, надо что-то делать, а то в следующий раз убежит!- С веранды дома неподалеку слышится громкий мужской голос, - а этот, пока цел, пусть идет туда, откуда пришел! Мы его не звали, кто он, не знаем, и знать не хотим!

- Петр Иванович! Таким нахальством, как у него, в России обладают только жулики и церковники. В отличие от тебя, он, похоже, принадлежит к последним. А в такой день, как сегодня, я не могу его прогнать! - говорит женщина после некоторого раздумья.

Она выходит из бассейна по ступенькам, берет с лежака полотенце, заворачивается в него, подходит ко мне и произносит, натянуто улыбаясь:

- Проводите меня до дома?

С тех пор, как я поступил в семинарию и расстался с Тамарой, у меня не было отношений с противоположным полом. Наверное, поэтому женщина, на голых плечах которой капельки воды сверкают, как бриллианты, кажется мне прекрасной нимфой. Глянув на нее украдкой, я краснею, и с сожалением смотрю на свой рабочий комбинезон, который вдруг кажется мне очень плохой одеждой.

- А ты ничего! - говорит женщина, и, засмеявшись от того, что поняла мои мысли, берет меня под руку. С веранды доносится громкий кашель, сообщающий о том, что мужчина поперхнулся. Женщина улыбается шире, и пока мы идем до ее дома, кокетничает глазами.

На веранде я вижу обеденный стол и сидящего за ним крупного мужчину с грубым лицом, одетого в черный костюм. Чтобы в такую жару не потеть, он охлаждает себя при помощи напольного кондиционера, придвинув его вплотную к себе.

- Налей ему, пусть помянет Пелагею Васильевну, будет ей земля пухом! - говорит женщина, берет от стены раскладную табуретку, ставит мне, и уходит в боковую дверь.

- Садись, раз хозяйка велела! - неохотно говорит мужчина, приглашая за стол жестом.

Я сажусь на табуретку и терпеливо жду, пока он изучит меня колючим взглядом. Придя к мнению, что я не представляю опасность, мужчина, хотя перед ним стоят красивые рюмки, ищет взглядом, во что налить мне водки. Недовольно поведя кустистой бровью в сторону моих мозолистых рук с въевшейся грязью, мужчина берет с подоконника граненый стакан с завядшей розочкой, и, отправив цветок широким движением руки за окно, наливает в опустевшую емкость.

- Вот, пей! - говорит он, с брезгливой миной ставя стакан на стол так, чтобы до него я мог дотянуться, а вот до тарелки с закуской - уже нет.

- Спасибо, но один не пью! - я отказываюсь по первой причине, что пришла в голову, глубоко в душе чувствуя желание плеснуть водку мужику в лицо.

- Да, я тоже не могу! - соглашается мужик, наполняет свою рюмку, пьет залпом, и, закусывая тарталетками с черной икрой, говорит. - Люблю икру, так бы и ел каждый день. Но аллергия, приходится себя ограничивать...

Он определенно издевается надо мной, и получает удовольствие от своего поведения. Я начинаю думать, что мне следует уйти, но тут дверь на веранду распахивается и появляется женщина в ярко - красном, полупрозрачном платье.

- Как вы думаете, молодой человек, - обращаясь ко мне, говорит она, - в таком виде можно явиться на похороны?

- Да... как-то..., - мямлю я, не решаясь сказать, что выглядит она вызывающе.

- А что не так? Подол до колена, - она выставляет ногу вперед таким образом, чтобы мы обратили внимание, и, убедившись, что мы это сделали, говорит, - и на груди вырез в меру!

Смотреть, что у нее с декольте, нет сил, и я отворачиваюсь. Мужчина укоризненно качает женщине головой, показывая на меня глазами. Она произносит:

- Можно подумать! - затем говорит, - ну, хорошо! - и уходит, хлопнув дверью.

После неловкой паузы Петр Иванович спрашивает у меня:

- А чего ты пришел? Мы же о. Лаврентию сполна заплатили за отпевание, или у вас "на дурачка" принято двойную плату просить, авось дадут?

- Так вы не на гражданскую церемонию собираетесь? - удивляюсь я, и, не отвечая на его вопрос, говорю, - учтите, в церкви женщина должна быть с покрытой головой.

- Ты слышала, Маша? - громко спрашивает мужчина через стену.

- Слышала! - доносится в ответ недовольный голос женщины.

Мужчина прочищает горло легким покашливанием, и возвращается к волнующей его теме:

- Я с вашим митрополитом хорошо знаком. Он любит так говорить: ты деньги мне давай, а кто будет молиться, я тебе найду. Вот я и хочу спросить, митрополит знает, как вы тут промышляете?

- Не знаю, я с митрополитом не имел чести общаться лично. Однако русская церковь устроена таким образом, что каждый приход сам по себе. Вы о. Лаврентию заплатили за требу, а я собираю пожертвования на местный храм. Не думаю, что мне для этого нужно отдельное разрешение от митрополита... впрочем, пустой разговор. Я сейчас уйду, но напоследок хочу сказать: вы заблуждаетесь, утверждая, что заплатили за молитву. При всем желании, ее нельзя купить. Молитва - это общение с Богом. И хотя мы являемся инициаторами, только Бог это общение начинает и прекращает. А разве что-нибудь можно купить у Бога за деньги?

- Молитву, наверное, нельзя, а вот человека, который будет молиться вместо меня, можно. - Цинично хохотнув и довольно покачав головой, говорит мужчина.

Мне становится обидно за всех молитвенников. Несмотря на то, что с мужчиной говорить тяжело, я считаю необходимым сказать:

- Вы не понимаете. Находясь в молитве, перестаешь ощущать собственное тело, чувствуешь только счастье от созерцания Христа. В молитве душа возносится в горний Иерусалим, где восторгается от того, что наследует жизнь вечную. Другими словами, молитва - это высшее вдохновение, доступное мыслящей твари. Поэтому вы должны понять, что можно и нужно молиться за человека, но молится вместо него ... это абсурд, ерунда какая-то!

- Ерунда - это ваши проповеди, обычные сказки. - Произносит Петр Иванович, широко зевая, - сами ничего вы не знаете, только людям мозги пудрите...

Я собираюсь возразить ему цитатой из св. отцов, уместной для такого случая, но тут дверь распахивается, и к нам вновь выходит женщина. Я вижу, что одежда на ней не изменилась, лишь на голове появилась небольшая черная шляпка с сеткой-вуалью.

- И почему вы до сих пор не помянули Пелагию Васильевну? - строго спрашивает она, глядя на мой стакан.

- А кем вам приходится усопшая? - интересуюсь я, трогая стакан пальцами, но, не беря его в руки. Обычай пить за усопшего человека меня всегда коробил, в нем нет никакого смысла.

- Родительницей, - отвечает женщина, едва заметно вздрогнув по неизвестной мне причине.

- Вы собираетесь просить Бога об упокоении души собственной матери, придя на службу в таком виде? - не сдержавшись, удивленно спрашиваю я.

- А что не так? - нервно говорит хозяйка, - я женщина, и должна привлекать внимание.

- Женщина живет, чтобы дарить жизнь от биения своего сердца, быть пламенем любви в семейном очаге, прощать тогда, когда, кажется, никто уже не простит. Что же касается женской красоты, то она у нее не сама по себе. Ее дает Бог, и только от Него зависит, будет ли женщина приятна мужскому взгляду. И никакие косметические ухищрения ей в этом не помогут!

Хозяйка сильно обижается: мои последние слова она понимает, как намек на ее попытку скрыть возраст. Я сразу жалею, что у меня сорвалось с языка, но теперь ничего не поделаешь. Я встаю с мыслью о том, что меня сейчас погонят, и погонят сильно. Однако я ошибаюсь. Женщина сдерживает свои эмоции и сухо говорит:

- Петр Иванович, дай денег этому юродивому. Он хоть и дурак, но человек искренний. Пусть поминает нас в своем храме и молится об упокоении души Пелагеи Васильевны. Если уж знает, как это делать!

Мужчина достает из кармана приличную пачку денег и вопросительно смотрит на хозяйку. Она утвердительно кивает, и, сказав, чтобы Петр Иванович поспешил за ней в гараж, уходит, громко стуча высокими каблуками.

Петр Иванович, дождавшись, когда ее шаги затихнут в глубине дома, отделяет от пачки две купюры и протягивает мне. Я с изумлением смотрю на то, как он кладет остальные деньги обратно в карман.

- Ступай, ступай, нечего здесь! - пряча взгляд, произносит он, поднимаясь из-за стола, - не хочешь денег, так не бери, но от своего присутствия нас освободи, и как можно быстрее!

Я спускаюсь с крыльца веранды, чтобы уйти тем же путем, что и пришел, но дорогу мне опять преграждают собаки. Теперь они во главе с Рексом, матерым самцом с жутко агрессивными глазами. Я слышу, как за моей спиной мужчина запирает веранду, чтобы уйти вслед за женщиной. Я поворачиваюсь и тихонько, боясь раздразнить животных, стучу по стеклу двери:

- Петр Иванович, подождите закрывать, проводите меня, пожалуйста, я опасаюсь ваших собак!

- Ты же почти святой! - отвечает мужчина, - Вот и обратись к Богу, пусть Он тебя проведет! Попрактикуйся в молитве, когда еще, если не сейчас? Только к нашему возвращению исчезни, а то я полицию вызову! - он намеренно громче, чем нужно, щёлкает замком в последнем обороте, и в доме все стихает.

Я медленно сажусь на приступок и смотрю, как собаки бегают у бассейна. Видимо, хозяйка запрещает им подходить к дому, и поэтому они не решаются пойти в атаку. Лишь угрожающе рычат и щелкают пастью. Я осторожно достаю телефон, чтобы позвонить в деревенское МЧС - домой к Пряникову. Как только дядя Саша с Игорьком подъедут, собаки сразу станут ласковыми. Нет такой живности, к которой эти потомственные крестьяне подхода не знают!

Внезапно я замечаю, что из моего кармана торчат купюры, те, что Петр Иванович отделил от пачки. Он всунул их мне, когда подталкивал к выходу. Но зачем? Я все равно не сказал бы хозяйке о его манипуляциях, даже если и встретил случайно. Однако это похоже на некую попытку успокоить совесть. А интересный он человек, этот Петр Иванович!

Я собираюсь оставить деньги под дверью, но неожиданно думаю, что тогда Бог не сможет засчитать хозяйке и ее сожителю благое дело. Не поставит ли Он мне в укор, что я самовольничаю, и лишаю их возможности иметь оправдание на страшном суде?

После мучительных колебаний я кладу купюры обратно в карман. Сумма небольшая, но ее хватит, чтобы выкупить у самогонщиков обстановку комнаты. Рабочие скоро закончат копать яму, и мне нужно определяться, как я буду размещать их на ночь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ.

Возвращаясь поздним вечером с шабашки, я с удивлением замечаю, что в небе, над Настино, бегает луч лазера. Что-то новое, такого у нас еще не наблюдалось. Но сегодня суббота, наверное, это связанно дискотекой, которую по выходным дням проводит Вадик. Только я думаю о нем, тут же мой телефон сообщает о его звонке.

- Привет, Вадик! - ответив на вызов, говорю я, - богатым будешь...

Но в ответ голоса приятеля не слышно. Лишь невнятные звуки, которые можно трактовать как угодно. Это мне не нравится, я даю отбой и перезваниваю. Но Вадик не отвечает. Был бы кто другой, я не придал значения, однако Вадик человек серьезный, и случайные звонки от него исключены. Забеспокоившись, я прибавляю ходу, чтобы быстрее оказаться в селе и узнать, что происходит.

Оставив машину на привычном месте, я сквозь заросли выхожу на "пятачок" перед домом культуры и вижу множество людей обоего пола. Вадик здесь, однако сейчас он не организатор деревенских танцев на открытом воздухе, а настоящий повелитель звука и света. Вадик стоит в "зеркальном" костюме на высоком крыльце здания, в лучах прожекторов, и отбрасывает в стороны блески всех цветов радуги. Опыт, приобретенный в им секте, сказался на новом поприще. Я живо вспоминаю собрание братьев "Вей" и приторную улыбку главного сектанта при "дружеской" встрече за кулисами сцены. Вадик сумел перенять и его улыбку, и способность изливать фальшивую "любовь" на окружающих.

Глядя, как народ совершает нелепые движения под современную "музыку", я поднимаюсь к Вадику. Перед ним новенький пульт ди-джея, а сбоку, на высокой тумбочке, огромный телевизор. По его экрану, поверх нашего изображения в реальном времени, строкой бегут смайлики. Я собираюсь глянуть ближе, но тут угрюмый мужчина уголовного вида пытается схватить меня за руку. Вадик делает жест, означающий, что все в порядке, и тот, сопровождаемый моим изумленным взглядом, отходит.

- Поприветствуйте моего друга! - кричит Вадик в микрофон так, что я на секунду лишаюсь слуха. Но оказывается, он не особенно нужен: меня приветствуют не словами, а поднятыми вверх руками. Ответно помахав толпе, я, перекрывая окружающий шум, говорю Вадику в ухо:

- Ты зачем ко мне звонил? У тебя всё хорошо?

- Более чем! - кричит в ответ Вадик, - но это не я, наверное, она, случайно, - он показывает пальцем на стоящую за телевизором девушку, "живую Барби", невидимую никому, кроме нас, - кстати, встань рядом с ней, эта сцена принадлежит только мне!

Немного опешив от резкого тона Вадика, я выполняю его просьбу.

- А для чего здесь зомби-ящик? - спрашиваю я у "Барби", скорее для того, чтобы установить с ней контакт, чем на самом деле желая узнать.

- Я веду онлайн трансляцию в интернете, - вместо девушки отвечает Вадик, - и хочу видеть, как выгляжу на экранах зрителей.

- А смайлики, реакция подписчиков? Много их у тебя!

- Да, мое шоу популярно!- соглашается Вадик и от переизбытка чувств издает длинный вопль: "поехааали!". Присутствующие дружно повторяют за ним. Насладившись их реакцией, Вадик глазами показывает на телевизор:

- И там, сам смотри, что делается!

Я имею честь наблюдать через зеркальце на пульте Вадика, как интернет кипит от восторга.

- Я счастлив, как никогда в жизни! - восклицает Вадик, сияя как в буквальном, так и в переносном смысле, - пожалуй, такой успех следует отметить, заодно и восполнить силы. Мари, доставай!

Девушка приподнимает короткую юбчонку, снимает с чулочной подтяжки прозрачный пакетик с белым порошком и сыплет "дорожку" на краю телевизионной тумбочки. Я наблюдаю, как они занюхивают порошок, а потом шмыгают носами и утирают нахлынувшие слезы. Вадик с удвоенной энергией кричит: "поехааали!", и, дождавшись ответного рева толпы, спрашивает у меня:

- Ну, как тебе вечерок? Хорош? А впрочем, будешь с нами? Угощаю!

- Чем? Детской присыпкой? - лениво интересуюсь я.

- Ну, ты как скажешь! - обижается Вадик, - настоящий кокс, попробуй, тебе понравится!

- Скажешь тоже! Откуда в деревне колумбийская радость, она бывает лишь в столице. Да и безумных денег стоит, не каждый может себе позволить! - Говорю я, зевая. - Все воображаешь, строишь из себя богему!

Рассердившись на меня за "воображаешь", Вадик показывает на кусты, где стоит ранее незамеченное мною такси, и раздраженно говорит:

- Гриша, да ты спишь с открытыми глазами! Очнись! Кокс давно подешевел! И сегодня Олег, по случаю дня рождения, раздает "снежок" бесплатно. Так что угощайся на халяву, пока есть возможность!

Моя сонливость сразу пропадает, и возникает ощущение, что приступ астмы может начаться в любую секунду.

- Как ты можешь в таком участвовать, Вадик! - с ужасом восклицаю я, сообразив, наконец, откуда у него дорогое оборудование, и почему на мероприятии аншлаг, - ты в своем уме? Неужели не понимаешь, что происходит? Подумай о своей семье, что с ней будет?

- О чем ты, семьи у меня давно нет!- недовольно хмурится Вадик, - отец пьяница, сестра наркоманка и проститутка. А мать во мне не нуждается, еще сама в силах. И, если честно, мне надоело о них заботиться, я для себя пожить хочу! Вот, Мари "арбузную" грудь куплю! Пусть деревня от зависти соплями умоется! Правда, Мари? - спрашивает Вадик и с размаху шлепает девушку по заду. Та вульгарно смеется, а я, морщась, спрашиваю у Вадика:

- А куда делась скромная, работящая девушка, с которой ты меня знакомил? Ведь у тебя на нее планы были!

- Так это она и есть! - смеется надо мной Вадик, - сейчас люди быстро меняются! Требование прогресса, Гриша!

- У вас тут не прогресс, а полнейшая деградация! Так мы от наркотиков скоро погибнем! - возмущаюсь я.

- Мы всё равно умрем! - запальчиво восклицает Вадик, - какой смысл ждать старческого изнеможения? Можно расстаться с жизнью в расцвете сил, и среди друзей! Смотри, сколько их у меня! Поехааали! - кричит он, и довольно смеется, слушая толпу.

- Потому что за естественным концом можно обрести блаженство. А тех, кто сам ищет смерти, Бог наказывает вечным мучением.

- Бог!? - словно демон, хохочет Вадик, - Он не спросил меня, хочу ли я существовать в созданном Им мире, просто поставил перед фактом рождения. Но этого мало, Бог хочет, чтобы я угождал Ему, лежа в гробу! Нет уж, вопрос, как мне умереть, я хочу решить сам! И, мне не нужна вечная жизнь! В ней не будет моей справедливости, только Его! Да если хочешь знать, теперь я - бог! Смотри, что я могу сделать с этими людьми! - сумасшедшие, на выкате, глаза Вадика расширяются, лицо передергивает гримаса, и он набирает воздуха в легкие, чтобы издать свой дурацкий клич. Однако тут из кустов выбегают люди, в основном азиаты, и принимаются самодельными дубинками бить всех, без разбору.

Такси тут же срывается с места и едет в сторону трассы, с ревом набирая скорость и подпрыгивая на ухабах. В машину бросают бутылку с бензином, но промахиваются, и загораются старые покрышки перед входом на танцплощадку. Клубы едкого дыма заполняют пространство, от чего становится трудно дышать и плохо видно, что происходит.

Впрочем, причина драки и так ясна: Олег попытался вывести на рынок новый продукт и тем самым увеличить свою долю прибыли, а азиаты, традиционно торгующие только героином и гашишем, решили этому воспротивиться. К сожалению, среди них я вижу Мишу, сына Валентины Николаевны. Кулаки у него пудовые, машет он ими отменно, но это вовсе не означает, что ему следовало влезать в это дело. Азиатов привычно сменят другие азиаты, а Мише деваться некуда, полиция разбой повесит на него.

- Идем, идем! - тянет меня за локоть Вадик, покидая крыльцо вместе с "Барби", - запремся в доме культуры, переждем!

- Без меня! - отрывисто говорю я, лихорадочно ища в кармане аэрозоль.

Слышится дикий женский визг и крики "убили! убили!". Вадик, заметив, что к нам приближаются несколько человек, исчезает.

А первым идет Миша, ради матери которого я остался. Однако, увидев его лицо вблизи, я понимаю, что сделал это напрасно. Миша невменяем: он находится под воздействием не только привычной для него водки.

- Миша, Миша... - я все-таки делаю попытку установить с ним контакт, но он бьет меня дубинкой так, что я падаю без сознания...

Я прихожу в себя, лежа на ступеньках. Сняв с лица деталь от уничтоженного телевизора, осматриваюсь. Кругом темень: прожектора разбиты, а покрышки почти догорели. Тишина стоит редкостная, похоже, других пострадавших нет, что уже хорошо. А у меня сильно болит голова, и с нее капает кровь. Не иначе, рана приличная, придется зашивать. Я решаю дойти до храма, где держу аптечку (рабочие часто ранятся), и обмотать голову бинтом.

Новые распашные двери на входе оказываются открытыми настежь, а внутри горит свет, что неожиданно: я запрещаю находиться в святом месте вне рабочего времени. Но осмотревшись, я понимаю, что, хотя в храме все перевернуто, живой души в нем нет. Желая найти аптечку, я подхожу к тяжелому металлическому шкафу и открываю его "секретным" движением руки. В глаза бросается большой пакет с белым порошком. Кокс! Где рабочие его взяли? И что мне с ним делать? Выбросить? Но куда?

В этот момент слышится звук шагов на входе. Я заворачиваю пакет в случайную тряпку, прижимаю ее к ране на голове и отхожу в сторону. Тотчас в храм врывается группа сезонных рабочих, среди которых находятся и мои. Не обращая на меня внимания, они подходят к шкафу и принимаются рыться в нем, бросая мелкие предметы на пол.

- Где? - кратко спрашивает у парнишки с Украины новое действующее лицо - уголовник, тот, что хватал меня за руку возле сцены Вадика.

- Не знаю! - лихорадочно говорит парнишка, и смотрит на меня. Остальные тоже. Под их взглядами сердце у меня уходит в пятки. Но, видимо, я уже заслужил звание блаженного, да и вид у меня настолько жалок, что им не приходит в голову, будто я мог решиться на кражу. Поэтому парнишка задает такой вопрос:

- Вы давно здесь? Кто-нибудь был, когда вы вошли?

- Я перед вами зашел, здесь никого не было. - Я не собираюсь признаваться, что взял их наркоту.

- Мишка, больше некому! Понял, где храним, и забрал! - убежденно говорит парнишка.

- Ты соображаешь, что за эту пропажу Олег нас на куски порвет? - Со страхом произносит уголовник. - Где Мишку искать?

- В нашем бараке, тут недалеко! - с акцентом произносит рабочий из Казахстана.

- Тогда пошли в барак! - тронувшись с места, говорит уголовник, и показывает в мою сторону, - и этого, на всякий случай, заберите!

Рабочие, предварительно прощупав мои карманы, но побрезговав окровавленной тряпкой, ведут меня за собой. Я хочу оказать сопротивление, но потом думаю, что пойти нужно: если с Мишей дойдет до крайностей, мне следует вернуть кокс.

По пути уголовник звонит к Олегу. После их разговора события ускоряются: парнишка получает затрещины, от которых впадает в истерику, а группа переходит на бег.

Пешеходная дорожка приводит разгоряченную группу к недавно построенному туалету. Он мешает движению, и его злобно бьют ногами. От этого туалет, жалобно скрипнув, разваливается. Издав торжествующий крик, парнишка прыгает на обломки досок сверху, и ... проваливается в выгребную яму по пояс. Несмотря отчаянный вопль, никто не останавливается, чтобы помочь ему выбраться.

В бараке при нашем появлении случается жуткий переполох: жители лезут к нам, кто с чем, пьяно воют и кричат матом. Уголовник, растолкав их, срывает дверь с петель, и с рабочим из Казахстана врывается к Марине. Из-за того, что ее комната маленькая, все остальные, и я в том числе, остаются за порогом.

Марина необъяснимым предчувствием ждала нас; она стоит посередине, держа одной рукой младенца, а другой, обнимая дочерей. У них одинаково неподвижные, широко распахнутые глаза, в которых, как в зеркале, отражается то, как незнакомые им, озверевшие от ярости мужчины, ломают детские кроватки, вспарывают матрасы, валят на пол старенький холодильник и разбивают бутылки с детским питанием.

Ничего не найдя, уголовник хватает Марину грязными руками за горло и грубо спрашивает:

- Где он? - имея в виду Мишу.

- Я не знаю, он два дня, как бросил меня... - она с трудом находит в себе силы сказать это побелевшими губами, и мы вдруг видим, как по ее щеке скатывается слеза. Я с изумлением смотрю на Марину. Безалаберная, всегда ищущая конфликта деревенская баба, оказывается, обладает большим сердцем. Для нее трагедия не то, что сейчас происходит в ее комнате. Она страдает от того, что ушел человек, которого она любит.

Сопереживая душевной боли матери, девочки, прижавшись к ней, тоже начинают плакать. Это невыносимо, смотреть на них. Такое чувство, что в эту минуту о своей нелегкой доле плачут все женщины мира. Даже уголовник не выдерживает: он грубо отталкивает Марину и идет из комнаты.

- Ну что, нашли Мишу? - во дворе встречает нас вопросом только что подбежавший парнишка, от которого страшно воняет.

- Нет, - кратко отвечает ему рабочий из Белоруссии.

- Что нет? - переспрашивает парнишка.

- Нет его там, - отвечает рабочий, а затем, подумав, говорит, - или он хорошо прячется!

- Ах, прячется? - кричит парнишка, лихорадочно бегая туда-сюда под окнами барака, - я ему покажу, как прятаться! Сейчас все, кто прячется, сюда выскочат! - он направляется к стогу сена и поджигает его спичками.

Сено вспыхивает так, словно только и ждало огня. Я с ужасом понимаю, что сгорит не только этот, но и все другие бараки. Будут жертвы, жители останутся без крова и скотины. Я хочу броситься тушить, но чувствую, что сил у меня на это нет, да и огонь хорош. Крайнее отчаяние овладевает мною, и я прошу Бога помочь, прошу так, как до этого никогда ни о чем не просил.

Над бараком грохочет гром, и случается ливень, да такой сильный, что вокруг нас текут ручьи. Пожар сразу прекращается, так толком и не начавшись...

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ.

Всю группу рабочих, а с ними и меня, задержал наряд полиции, приехавший в село разгонять массовую драку возле дома культуры. Я провел за решеткой двое суток, и, честно говоря, думал, что уже не выйду: полицейские нашли у меня кокс. От его количества у них глаза на лоб вылезли, они пообещали срок. Но судья решила, что пока достаточно подписки о не выезде. Я поблагодарил ее, и поехал на рейсовом автобусе в Настино.

От остановки на трассе я пошел в храм, по пути изредка здороваясь с сельчанами. Они вначале не узнавали меня, а, узнав, "ойкали": я впечатлял не только затейливо перевязанной головой, но и щедрыми пятнами зеленки на побитом лице.

Подойдя к храму, я увидел, что дверей на входе нет, остался лишь голый проём. И внутри пусто, вынесли все, до последнего гвоздя. Кажется, мне уже так досталось, что я потерял способность огорчаться, но все равно становится до слез обидно. Такое чувство, что мародеры преследовали цель прекратить работы. И они практически добились своего. Кроме того, мне теперь не с чем ходить на заработки, у меня нет моего инструмента. Он почти весь был здесь.

От внезапно появившейся слабости я плюхаюсь "пятой точкой" на кучу мусора и с грустью смотрю по сторонам. После такого, я не скоро приду в себя, как в физическом, так и в материальном плане. Что ж, могу честно сказать: я сделал все, что было в моих силах, и не виноват, что храм опять вернулся в прежнее состояние. Наверное, я не тот человек, что может его восстановить.

Я достаю из кармана сигарету, подаренную мне на прощанье одним из сокамерников, и, чиркнув спичкой о половинку кирпича под ногами, делаю то, что не делал давненько: закуриваю. После первой затяжки реальность перед глазами "плывет", и мне хочется водки. Но денег на нее нет, да и закуску взять неоткуда! Я нерешительно ищу в телефоне номер Тамары. Насколько мне известно, она живет одна. Возможно, забежит ко мне в общежитие, по старой памяти?

Тишину нарушает звук остановившейся машины. Я морщусь, слыша чью-то поступь. Мне не хочется сейчас затевать долгий разговор, а без него, встречи в Настино не обходятся. Но в храм заходит человек, которого я меньше всего ожидаю увидеть: это тот дачник, что дал мне визитку, когда я беседовал здесь с Алексеем и его дочерью. Он просил позвонить, да я забыл.

Мужчина крестится на алтарную часть, проходит до середины и останавливается, горячо шепча. Мне неловко от того, что я случайно присутствую при его молитве. Я легонько кашляю. Мужчина бросает на меня поверхностный взгляд, обрывает свое занятие и разворачивается, чтобы уйти. Но сделав шаг, смотрит на меня повторно. Его реакция показывает, что он узнал меня. Я вяло машу рукой в надежде, что дачник поприветствует меня также, жестом, и уйдет. Однако мужчина подходит ко мне, и, разглядывая мое лицо, спрашивает:

- Почему вы не позвонили, Григорий Алексеевич?

- Да... вашу визитку потерял. - Легкомысленно отвечаю я, удивляясь тому, что он знает мое имя.

- А я очень ждал вашего звонка. - С обидой говорит мужчина, и, подумав немного, предлагает, - а не согласитесь ли вы побывать у меня в гостях? Я собираюсь готовить. Люблю кормить людей, только сегодня мне, по большому счету, некого.

Я, хоть и в шутливой манере, но достаточно бесцеремонно спрашиваю у дачника:

- А водка у вас есть?

- В этом, не сомневайтесь! - говорит мужчина и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Я "бычкую" сигарету и принимаю приглашение.

Мы выходим из храма и садимся в его "Ниву". Машина далеко не новая, и сильно потрепана. Глядя на нее, я понимаю, почему не позвонил: мне показалось, что мужчина беден, и может помочь лишь советом. А этим добром, селяне меня и так щедро снабжают.

- Евгений Вячеславович, - перед тем, как тронуть машину с места, представляется мужчина.

- Да, простите... рад знакомству, Евгений Вячеславович, - вежливо говорю я, по его примеру пристегивая ремень безопасности.

- Курите, если хотите! - предлагает он, включая передачу.

- Не, уже не хочу. - Говорю я, выбрасывая свой "бычок" за окно.

- А я бы закурил, да с недавних пор, нельзя мне! - произносит он, и, тронув грудную клетку со стороны сердца, тяжко вздыхает. Я обращаю внимание на то, что потолок в машине покрыт слоем копоти, и думаю, что раньше дымил ее водитель прилично.

По деревенской улице "Нива" доезжает до участка Анатолия Степановича. Затем резко спускается в овраг, и быстро, как вагонетка по американским горкам, несется по берегам извилистого ручья, пересекая его с веселыми, искрящимися на солнце, брызгами. Евгений Вячеславович довольно улыбается.

Минут через пятнадцать наше баловство заканчивается, и мы взбираемся по крутому склону на плоскую вершину косогора, славящегося красивым видом на Оку и богатыми покосами. Формально эта территория уже не относится к Настино. Чтобы попасть сюда с трассы, нужно долго объезжать березовый лесок. Наверное, поэтому я был тут всего один раз, и даже не помню, по какой причине.

Наша машина подъезжает к большому, но простому кирпичному дому, и тормозит рядом с дорогим джипом. Я сразу понимаю, почему хозяин для поездок в Настино предпочитает "Ниву": тяжелый джип завязнет в ручье так, что его оттуда не вытащишь.

Евгений Вячеславович просит, чтобы я помог занести тяжелые сумки на кухню. Она, как это принято в Настино, занимает весь первый этаж, но отличается тем, что обстановка в ней аскетична.

Хозяин выкладывает продукты на круговую столешницу в центре залы, и воздух наполняется приятными запахами специй для приготовления самой различной еды. А на ведущей из леса тропинке появляется семья, состоящая из двух взрослых людей. Озорная собачка весело носится вокруг них, периодически исчезая в высокой траве. Когда семья заходит в дом, хозяин представляет нас, и я неожиданно для себя знакомлюсь с его дочерью и ее молчаливым мужем. Собачка не ждет, когда ее назовут по имени. Становится на задние лапы и радостно тявкает, забавно виляя хвостом. Когда мы заканчиваем смеяться над ее ужимками, молодая семья располагается в плетеных креслах, у широкого окна с бесподобным видом на красавицу Оку.

А я сажусь на высокий стул, и завожу с Евгением Вячеславовичем неторопливый разговор обо всем, что приходит мне в голову:

- У вас много афиш с детьми, - говорю я, разглядывая сплошь занятые ими стены, - руководите подростковым музыкальным коллективом?

- А, это... - Евгений Вячеславович смотрит по направлению моего взгляда, и в его глазах появляется счастье человека, сделавшего в жизни что-то хорошее. Он берет с камина потертую трубу и с любовью проводит пальцами по ее блестящим клавишам. Когда мне кажется, что Евгений Вячеславович возьмет ноту, он с расстроенным лицом кладет инструмент обратно.

- Я профессиональный артист и владелец ресторана в Москве. Мне повезло в жизни, я смог совместить музыкальное призвание с увлечением - кулинарией. И к тому же еще стать меценатом! На этих афишах талантливые дети, которых я вывозил на международные фестивали. Не все они выбились в звезды, но я горжусь тем, что из них выросли хорошие люди! - с любовью к своим воспитанникам, говорит Евгений Вячеславович.

Мне становится стыдно: кроме регулярных пьянок и бессмысленного времяпровождения, я про себя вспомнить ничего не могу. Хозяин замечает, что я стал ерзать, и толкует это по-своему: наливает водки в смешную рюмку, которая выглядит, как пробирка из школьного кабинета химии, только с ножкой. Сколько в ней грамм, непонятно, но то, что мало, это точно. Я смотрю на нее таким удивленным взглядом, что Евгений Вячеславович, хмыкнув, ставит бутылку рядом. Покраснев из-за того, что меня неправильно поняли, я отодвигаю спиртное в сторону, и прошу дать мне работу. Хозяин, пожав плечами, предлагает шинковать овощи.

Чтобы не возвращаться к смущающей меня биографической теме, я спрашиваю:

- Дача у вас в хорошем месте. Как вам удалось получить участок под застройку? - к сожалению, вопрос получается у меня не в той интонации, какой хотелось бы. Евгений Вячеславович включает электрическую панель, ставит на нее сковородки, и только потом отвечает:

- Раньше тут был хутор, на котором родился я, отец, дед, и дед моего деда. Земля досталась мне по наследству. А вы подумали, что я за нее взятку кому-то дал? - он укоризненно качает головой, видимо расстроившись от того, что я начинаю его разочаровывать.

- Простите, я не хотел вас обидеть! - растерянно говорю я. Появившаяся на лице Евгения Вячеславовича тень пропадает. Он кивает головой, сообщая, что мир между нами восстановлен, и его лицо опять излучает доброту.

Разговор возобновляется спустя минуту, когда, бросая в кипящее масло отбивные, хозяин говорит:

- Раньше я приезжал сюда изредка, а теперь практически живу здесь.

- Никогда не подумал бы, что вы местный! - говорю я, вращая ручку мельницы с черным горошком.

- Это почему же? - удивленно поднимая брови, говорит Евгений Вячеславович.

- Выглядите слишком интеллигентно! - смеюсь я.

- Разве можно судить о людях по их внешнему облику! - улыбается хозяин, определенно намекая на мой потрепанный вид. Мы оба хохочем, после чего он считает нужным сказать:

- Наверное, род занятий наложил отпечаток. Но не отменил того факта, что вся моя родня похоронена возле храма, на снесенном кладбище. - В голосе собеседника слышна грусть.

- Да, я видел могильные плиты в овраге, и понимаю ваши чувства. Соболезную по этому поводу! - искренне говорю я.

- Я очень хочу, чтобы храм был восстановлен. И кладбище вновь обустроено, хотя бы в форме небольшого мемориала. Мы должны иметь место, где сможем почитать предков! - говорит Евгений Вячеславович, и прежняя тень возвращается на его лицо, но теперь она никак не связана со мной.

У меня возникает желание как-то утешить хозяина в его печали. Напомнить, что у Бога все живы. Я спрашиваю:

- Верите во второе пришествие Христа и воскрешение из мертвых? Хотите, чтобы в этот час родные имели, где встретить Господа?

Обычный для верующего, вопрос вызывает у хозяина бурную реакцию:

- Я не признаю Христа! Я верю в обезличенного Бога и считаю, что Он является народам в одинаковой степени. А познается через откровения тех, кого мы называем гениями. За таковых держу, например, Будду, Заратустру, Конфуция. Из наших, Толстого. Заслуга евреев, если можно так сказать, только в том, что они сумели сохранить на бумаге ключевые моменты своей истории. Поскольку у других этого так хорошо не получилось, мы вынуждены принимать жидовскую точку зрения на Божественный промысел, - резко произносит Евгений Вячеславович, выкладывая на мою тарелку жареное мясо с гарниром.

- Странные вещи говорите! Без Христа и Библии у нас не будет полноценного понимания Бога и всеобъемлющей религии! Возможны лишь культы, вроде поклонения мертвым в древнем Египте! - говорю я, беря в руки вилку, хотя, после услышанного, кушать расхотелось.

- Почему вы так утверждаете? - возражает хозяин, включая духовой шкаф, - у нас сейчас есть то, что мы называем "русским миром". Это огромное цивилизационное наследие, созданное трудом многих славянских поколений. Причем, сюда входят и технические труды на русском языке. Чем не св. предание, которому, на мой взгляд, можно и нужно поклоняться?

- И как вы представляете службу "русскому миру"? - удивленным голосом спрашиваю я, - развесим в храме портреты великих соотечественников, и будем петь им хвалебные оды?

- В том числе, и это! Но больше восхвалять Бога, который дал нам самую большую территорию и наше, особенное, русское самосознание. На данный момент это важно, как никогда! Живем в эпоху дикой миграции, которая перемешивает не только народы - расы! А ваш еврейский Христос является главным движителем национального экуменизма, что мне и не нравится в нем. В Его горнем Иерусалиме нет народов, одни только "братья" и "сестры" Христовы. Однако почему в посмертии именно иудейская столица, пусть и очищенная от греха, должна быть русской землей обетованной? Хай, евреи туда стремятся! Мы, как племя, силой духа выше других племен. Поэтому имеем право на собственный удел в Раю, где будем к Богу ближе, чем все остальные.

- Фактически вы предлагаете грубое язычество! Так у вас следует ожидать лжепророков и "научных" открытий о жизни после смерти, подтверждающих особую, "русскую" точку зрения на этот вопрос. - Запальчиво говорю я, - поймите, это, самое что ни на есть, богоборчество! Вы хотите заменить религию спасения человека на националистический суррогат, основанный на гордыне "мы - русские, и поэтому Бог с нами". Только как вы представляете продвижение этой идеи в массы? Запретите православие, как когда-то коммунисты, и заставите граждан следовать "истинной религии" при помощи нового государственного инструмента - искусственного интеллекта? За баллы лояльности, дающие доступ к социальным благам, и позволяющие подниматься по карьерной лестнице? А главой "церкви русского мира", будет, разумеется, "демократически" избранный президент всея Руси?

- Знаете, я считаю, что методы у коммунистов были правильными, но их идеология примитивна. К тому же, очень торопились. Поскольку христианскую службу совершают на Руси тысячу лет, и люди привыкли к ней, я думаю, пусть пока останется. Она сама, естественным образом, трансформируется в обряд, отвечающий современным русским чаяниям. Что же касается нашего президента, то да, категорически, главой обновленной церкви должен быть он! Его, в отличие от потерявшего значимость патриарха, выбирает весь народ, и прямым голосованием. А не кучка "уполномоченных" на "соборе", который больше похож на сходку заговорщиков с заранее утвержденной повесткой дня, чем на собрание св. душ! - С горячностью, выстраданной долгими размышлениями, говорит Евгений Вячеславович.

Слова гостеприимного хозяина вызывают у меня уныние. Я думаю, что имеется некая закономерность: вызывающий у меня отвращение Олег хочет разрушить храм, чтобы на его месте создать капище, а Евгений Вячеславович, к которому я всей душой расположился, желает восстановить храм, но в сути для той же цели, что и Олег. Они оба, несмотря на то, что у них противоположные жизненные ценности, мечтают искоренить христианство на земле русской. Неужели и правда наша православная церковь стала в 21 веке "тормозом русского прогресса"?

На мой взгляд, лишь в одном Вячеслав Евгеньевич прав - авторитет церкви высок, когда среди современников есть святые люди, с которыми знаком не понаслышке, а лично. Доверяясь их выбору православия, признаешь церковь и ее патриарха духовным вождем народа. Но святые люди возникают только в обществе себе подобных. Получается замкнутый круг: если нет хотя бы одного преподобного, то и других не будет. Либо Бог Господь смилостивится и пошлет нам пророка, способного вывести нас на путь веры. Однако мне кажется, что без нашей молитвы, это вряд ли произойдет.

Но где мое место этой ситуации? Ведь если я считаю себя частью церкви, то для ее торжества должен жить, как истинный христианин. Но я, не живу так! Не даже как Евгений Вячеславович, с его заботой о чужих детях. Поэтому мои слова не имеют силы, и убедить кого-либо в своей правоте я не смогу. Лишь впустую молю воздух языком, своей немощью укрепляя противников церкви.

От осознания своей никчемности я так огорчаюсь, что мне хочется заплакать. А хозяин снимает рукавички, защищающие его руки от огня, и, осмотрев стол, занятый доверху наполненными тарелками, грустно говорит:

- Ну вот, сейчас это доедим, и будем готовить ужин!

Услышав о его планах, закормленная до отвала молодая пара, шевельнувшись в своих креслах, издает слабый стон. А их объевшаяся собачка роняет голову на пол и жалобно смотрит на нас. Я вдруг понимаю, что, оставаясь тут, могу серьезно пострадать желудком. Поэтому, сделав крайне озабоченное лицо, заявляю, что мне необходимо к Анатолию Степановичу. У него во дворе стоит моя ГАЗель, она ему очень мешает.

Евгений Вячеславович долго уговаривает меня остаться: не хочет терять едока. Хозяин надеялся, что я буду кушать, пока он не отвезет меня обратно. Но я решительно отказываюсь от дальнейшего застолья и заявляю, что пойду в Настино пешком. По верху оврага это будет даже быстрее, чем возвращаться прежним маршрутом на "Ниве".

Евгений Вячеславович все-таки придумывает, как избавится от еды: он складывает ее в прозрачные боксы, и, провожая меня до калитки, уговаривает взять с собой. Не желая обидеть его, я соглашаюсь.

Уже перед самым расставанием Евгений Вячеславович неожиданно говорит:

- В понедельник к храму прораб приедет. Я заключил договор со строительным трестом на восстановление, и уже полностью оплатил счет. Так что встретьтесь с ним, пожалуйста, и сообщите ваши пожелания. Чтоб потом недоразумений не было!

Я теряюсь и не знаю, что на это сказать. Что я надумал отойти от дел, а другому человеку, прежде чем действовать, нужно взять благословление у епископа? Но Евгений Вячеславович так искательно смотрит мне в глаза! Словно хочет увидеть в них одобрение, но не мое, а Христово. И это, несмотря на его отрицание православия и веру в "русский мир"! Я вдруг понимаю слова о том, что русский человек принял христианство на ментальном уровне и уже не может жить вне его. Я краснею от того, что в моих глазах нет нужной искры божьей, и неожиданно для себя соглашаюсь на встречу с прорабом.

По пути в село тропинка ведет меня через высокие, терпко пахнущие, волнуемые ветром, травы русского поля. Они ласкают меня касаниями, как родного, и будто за что-то благодарят .

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.

Обучение на курсах подошло к концу, нам остались написать дипломную работу. Отец Никодим назначил день, когда на доске объявлений, возле главного корпуса семинарии, вывесят лист с перечнем одобренных педсоветом тем. Хотя от заочников осталось половина первоначальной группы, каждый студент нервничает, что тем будет мало, и "хорошую" займет другой. Поэтому, несмотря на раннее утро, все заинтересованные лица прибывают в епархию, в том числе и я.

Возле входа я вижу Александра Леонидовича. Его трудно с кем-то перепутать: несмотря на многократное обещание бросить курить, он не может расстаться с трубкой, и сейчас окутан облаком дыма. Поздоровавшись, я с укоризной говорю:

- Мне кажется, что ты даже перед рукоположением выкуришь не меньше пачки табака!

- Я больше не стремлюсь в священство, как при поступлении, - покраснев, говорит Александр Леонидович. - Так что, необходимости бросать вредную привычку, пока нет.

- А что не так с идеей стать священником, ты же хотел? - спрашиваю я.

- За три года учебы в семинарии у меня появилось много знакомых батюшек. Теперь я часто "ловлю" их на том, что они подрабатывают "на стороне". Я хотел оставить журналистику и полностью погрузиться в священнические обязанности, но на деле выходит, что так создам себе огромную проблему. Причем такую, какую, скорей всего, не смогу решить. Ведь я должен буду объявить своей семье, что больше не смогу ее содержать, и из кормильца превращаюсь в обузу. Это нелегко, скорей всего, даже невозможно. Материальная сторона очень важна! Голодая, откажешься не только от сана, но и от Бога. Может быть, мне стоит остаться в своем, привычном жизненном поприще? Тогда я не буду ввергать себя в искушения, преодоление которых могу не выдержать.

- А откуда слухи, что среди священников нищета лютует? Возможно, искусственно прибедняются?

- Да кто ж его знает, почему так, - задумчиво говорит Александр Леонидович, - может, священников много выпустили, или храмов в излишке.

- Так по сравнению с дореволюционной Россией, храмов и на треть не восстановили! А народу в стране добавилось, вдесятеро! Наоборот, должно не хватать! - говорю я, беря благословение у пробегающего мимо нас о. Николая, единственного студента с "хвостами". Он приехал не столько из-за дипломной работы, сколько из желания поймать "нужного" преподавателя.

- Ты, как всегда, суть не понимаешь, - доброжелательно улыбается Александр Леонидович, - Где раньше обычные люди могли себя показать, да и на других посмотреть? Только в церкви! К тому же образованных было мало, а впитывать культуру массам хотелось. Не все же, в гнилой избе, да с лучиной, быдлом себя ощущать. Поэтому воскресный день, когда одевали чистую одежду и шли всей семьей на службу в церковь, выглядел настоящим праздником. Чтобы участвовать в нем, для этого не обязательно было верить в Бога. Достаточно состоять в каком-нибудь сообществе (землячестве, рабочем союзе, крестьянской общине) и разделять ее ценности. Но теперь, совсем другая ситуация. Граждане сами устраивают себе праздники, когда и какие хотят, общаются посредством социальных сетей. Таким образом, поход в храм из события, которое ранее являлось своеобразной "отдушиной", теперь превратился в отбывание тяжелой повинности многочасового стояния перед иконостасом. Этакая обязательная скучная "подать", которую Небесный Царь вменил в обязанность верующим, обещая после смерти предоставление "гражданства" в Его царстве. Но у нас все равно нет никаких гарантий в том, что, как бы мы ни старались, Бог не осудит нас и выполнит свое обещание. Лишь слабая надежда, и та, страдающая от множества сомнений в правдивости картины мироустройства, противоречиво описываемой нам святыми. Развитие материалистической науки терзает наш мозг различными версиями происхождения всего существующего, возмущает отсутствием простого и однозначного ответа на вопрос о бессмертии. Не тела, разумеется, а души. Ведь если существуют вселенные с другими физическими законами, значит, и законы духовные там могут быть другими! И в результате мы опять приходим к возможному многообразию богов и тому, что при множестве временных и пространственных измерений Рай может быть не только Христов. И чтобы попасть в него, нужно лишь дождаться контакта с инопланетным разумом, который может дать нам свою, "продвинутую" религию, и нового, еще более "совершенного" Христа.

- От твоих рассуждений у меня в голове сплошной туман, - вздохнув, говорю я, - по-моему, ты в ересь впадаешь!

- А ты что, веришь без раздумий? - испытывая меня взглядом, спрашивает Александр Леонидович.

- Да. Я, когда делаю что-то, что сообразуется с заповедями, чувствую на сердце радость, а на душе спокойствие. Веря, что Бог есть, я облегчаю себе существование в этом мире, полном неправды и горестей. Без Христа я разрушусь душой и погибну физически. - Чистосердечно отвечаю я.

- К той вере, которую ты описал, нужно иметь талант от рождения. И вот представь себе, какой процент населения его имеет? Они-то, и ходят в церковь. Но их мало, и им не нужно столько батюшек и храмов в сусальном золоте. Эти люди и так пребывают на светлом празднике пасхи, с Христом и апостолами. - Говорит Александр Леонидович.

- Но ведь у нас все время появляются новые храмы, и старые восстанавливаются. Значит, это кому-то нужно! - возражаю я.

- Красивый храм в России является не признаком веры народа, а атрибутом самоиндефикации русской нации. Поэтому у нас принято строить храмы, нам при виде них спокойнее жить. Ты мне честно скажи - люди, которые финансируют храм, в этом твоем Настино, ходят на службу? Наверняка нет! Ведь у нас можно, пожертвовав кучу денег, не причащаться, но считаться благочестивым, и после смерти быть отпетым по всем канонам. Но где здесь вера? Однако таких людей всячески поощряют, потому что строительство храмов выгодно отцам на приходах. Молитвенное делание они заменяют разного рода хлопотами, которые оправдывают их существование, а из пожертвований на "кирпичи" начисляют себе зарплату. А ведь это неправильно! - восклицает Александр Леонидович.

- Да, я и сам об этом думал. Но ни к чему не пришел. Наверное, даже если спасется лишь один прихожанин, уже восстанавливали храм не зря! - говорю я, глядя, как к нам приближается странно выглядящая компания, состоящая из о. Корнелия и братьев Максима и Федора. Несмотря на погожий весенний день, о. Корнелий несет над головой раскрытый зонтик, а братья держатся за руки так, будто боятся, что их может сбить с ног ураганный ветер. Я, широко улыбаясь, делаю шаг на встречу и прошу у о. Корнелия благословления, а у братьев - дружеского лобызания. Они не отказывают мне, но ответные чувства выражают вяло. Это не потому, что не рады встрече. Наоборот, рады, и очень, но выглядят уставшими, и на более яркое проявление эмоций у них нет сил.

- Я уже понял, куда ты клонишь! - Говорю я, возвращаясь к Александру Леонидовичу, - хочешь сказать, что будешь писать прошение на рукоположение только в том случае, если церковь пойдет на реформу. Разрешит совмещать мирскую профессию с обязанностями священника. Тогда батюшки перестанут нуждаться в деньгах так, как сейчас. Что в корне изменит ситуацию в священнической среде и остановит строительство новых храмов ради зарплаты. Но ведь тогда мы можем совсем лишиться профессионального клира!

- Не лишимся. У нас еще есть "черное" духовенство, давшее обет монашества. Нищета должна не отталкивать, а привлекать их к служению! - засмеявшись по только одному ему известной причине, говорит Александр Леонидович.

- Скажешь ерунду, и смеешься! Кого в наше время, и в России, может привлекать нищета? - задумчиво говорю я.

- А я смотрю, ты парень рисковый! - отказавшись от дальнейшего обсуждения им же обозначенной проблемы, с улыбкой говорит Александр Леонидович. Он наблюдает за тем, как о. Корнелий и братья, крестясь с поклонами перед открытыми воротами, никак не могут миновать условную линию, отделяющую епархию от остального мира.

- О чем это ты? - я не понимаю последнюю фразу Александра Леонидовича

- О том, что ты взял благословление у о. Корнелия, - отвечает Александр Леонидович, направляясь к калитке, - а впрочем, пустое, пойдем, темы уже вывесили.

Я с недоумением пожимаю плечами и ступаю за собеседником. Но к моему удивлению, как только я (пропустив вперед Александра Леонидовича), прохожу калитку, ясное солнечное небо темнеет. Тут же, словно без меня у них был некомплект, на территорию епархии проникают о. Корнелий с братьями. Максим и Федор направляются в ту часть семинарии, где ведется предварительная запись для желающих поступить на курсы, а о. Корнелий присоединяется к нам. Как и остальные члены нашей учебной группы, он принимается разглядывать небольшой белый листок в середине информационного стенда.

Беззвучное изучение списка длится минут пять, затем начинается бурное обсуждение. Причем каждый из присутствующих громко выражает свои мысли, почти не слушая окружающих. Студентам кажется, что, если прокричать понравившуюся тему, ее можно считать "своей". Хотя на самом деле, темы за дипломниками утверждает ученый совет, и то только после того, как профильный преподаватель возьмет желающего под свое "крылышко".

Стоящий рядом о. Николай во всю мощь своего голоса без конца повторяет, что будет писать об аскетике. Не потому, что он в ней что-то понимает: по его мнению, дипломника будет "вести" сам митрополит. О. Николай считает, что после защиты на "отлично" (кто же в епархии рискнет поставить работе под руководством митрополита меньше?) дипломнику гарантирован перевод на "доходное" место.

Я неожиданно вижу в бороде у о. Николая запутавшегося майского жука. Надо же! Вроде им рано летать, кое-где снег еще лежит! Не удержавшись, я протягиваю руку, чтобы избавить священника от жука, заодно рассмотреть крупное чудо-насекомое ближе. Но, оцарапав мои пальцы щетинистыми лапками, жук вырывается и улетает. Я провожаю его взглядом, но мое сожаление по поводу неудовлетворенного любопытства быстро проходит, когда я замечаю в бороде о. Николая еще жуков.

Из жалости к пожилому батюшке, который может испугаться, увидев живность в своих седых волосах, я начинаю стряхивать жуков на землю, резко проводя пальцами по его бороде. О. Николай сразу замолкает, и ошеломлённо смотрит на меня, при этом жестами прося, чтобы я прекратил свои действия.

Жуки в бороде сразу исчезают, и мне теперь трудно объяснить произошедшее ни о. Николаю, ни Александру Леонидовичу, который тоже изумлен моим поведением. К счастью, Александр Леонидович все понимает, заметив, как о. Корнелий машет зонтиком. Им иеромонах пытается отбиться от целой тучи летающих вокруг него насекомых.

Александр Леонидович, видя, насколько сильно я страдаю от наваждения, крепко берет меня за руку и заставляет отвернуться от однокурсников. Мой взгляд обращается на отделанный мрамором фонтан, за пределами епархии уже ставший притчей во языцех, и сидящего возле него монаха Заозерного монастыря. Он не проявляет интереса к тому, что происходит вокруг. С отрешенным видом неторопливо перебирает пальцами длинные, свисающие до земли, четки.

- Ежедневное молитвенное правило, на тысячу бусинок! - с уважением говорит о. Николай, тоже глядя в сторону фонтана. А я вдруг замечаю, что на скамейку рядом с монахом садится шестикрылый ангел в белоснежном облачении. Это выглядит красиво, фигуры в белом и черном рядом, особенно на фоне каменистой пустыни, неожиданно образовавшейся у них под ногами.

- А почему монах не подошел к стенду? - спрашиваю я у Александра Леонидовича.

- Из смирения. Оставил решение по теме на усмотрение зав. учебной частью.

- А разве пренебрежение правилами для всех не есть та же самая гордыня, только в более изощренном виде?

- Твой вопрос лукав. Если я отвечу на него, то нарушу заповедь "не судите, и судимы не будете". Давай оставим этого монаха в покое. Лучше я скажу тебе, какую работу я взялся бы писать. Определенно, по литургике, преподаватель о. Никодим. - Говорит Александр Леонидович.

- А почему? - спрашиваю я, мне тоже надо определяться, и меня интересует критерий выбора, - тебя же, как о. Николая, не мучают карьерные вопросы! Или все-таки хочешь произвести на начальство приятное впечатление?

- Вот уж скажешь, так скажешь! - улыбается Александр Леонидович, - на самом деле мне неохота долго собирать материал. О литургии написаны даже не тома - целые библиотеки! Нет необходимости проводить какие-либо исследования. Заходи в интернет, скачивай, компилируй, разбавляй своими мыслями, и - готово!

Я замечаю, что к монаху с четками спускаются еще несколько "крылатых" гостей. Мне хочется туда, к ним, послушать богословскую беседу. Поэтому, желая закончить наш разговор, я спрашиваю у Александра Леонидовича:

- А есть тема, которая никому не нужна? Чтобы не пришлось спорить о том, кто ее будет писать?

- Есть. По сектоведению.

- Тогда я беру ее, и на этом все! - говорю я, собираясь сделать шаг к фонтану.

- Да ты что! - говорит, удерживая меня за локоть, Александр Леонидович, - это же заведомо провал. Больше тройки не получишь, и то, придется очень постараться!

- Это почему? - удивляюсь я, слушая в пол - уха.

- Потому что идеи сектантов прочно укоренились в русском сознании, и ими "больны" многие священники. Тебе придется критиковать их заблуждения. На защите это будет выглядеть, будто ты говоришь нелицеприятное отцам ученого совета. Они сочтут твою работу вызовом и критикой их мировоззрения. - Горячо восклицает Александр Леонидович.

- Например? - спрашиваю я, вновь проявляя интерес к словам Александра Леонидовича.

- Да вспомни, сколько современных сект используют идеи Оригена! Но и в православии о них не забыли! Несмотря на то, что на пятом соборе его скопничество и труды признали ересью, у него до сих пор много сочувствующих, особенно среди наших монахов. Возьми хотя бы учение о предсуществовании душ. Ориген в чем-то прав: если душа вечна, то она не рождается с человеком, а наследуется им в бесконечной последовательности миров. Разве это не напоминает реинкарнацию?

- Что же ты предлагаешь? Из оставшихся на курсе только мы миряне, остальные церковнослужители. Для них "подходящая" тема и дружески расположенный преподаватель гораздо важнее, чем для нас. У них от оценки зависит многое, если не все, а нам, по большому счету, без разницы! Что ж я буду мешать чьему-то счастью? Возьму, что никому не нужно, а там, как Бог даст!

- Ну, смотри! - пожимает плечами Александр Леонидович, - а то, ведь можешь и по литургике писать.

- Разве литургику не ты выбрал? - с недоумением спрашиваю я.

- А у о. Никодима, как секретаря ученого совета, может быть несколько дипломников, я спрашивал. Из наших этого никто не знает, поскольку в группе у него нет любимчиков. Так что, соорудим два прошения, и к нему: так, мол, и так, батюшка, не мыслим диплом без вашего участия. Он, конечно, тяжко вздохнет: кому нужна лишняя морока? Но не откажет. Монах все-таки!

- Не знаю, не знаю. Отношения у меня с о. Никодимом сложные. Мне кажется, он меня недолюбливает. Если идти к нему, то в последнюю очередь.

- Тогда сделаем так, - предлагает Александр Леонидович, - поехали, я покажу тебе храм, в котором сегодня служит о. Сергий, наш главный сектовед. Дождешься окончания службы, подойдешь к нему, поговоришь. Посмотришь, что он тебе предложит. Если у него уже есть наметки к дипломной работе, то, так тому и быть. Но ежели ты ему совсем не нужен, тогда звони ко мне, мы будем обращаться к о. Никодиму. Как бы он к тебе не относился, о. Никодим человек серьезный, и у его дипломников всегда хорошие работы.

- Ладно, - соглашаюсь я, продолжая во все глаза смотреть на монаха, лицо которого окрашено блаженной улыбкой. Мне тоже хочется иметь такую же. Но Александр Леонидович так напористо влечет меня к выходу из епархии, что ему невозможно сопротивляться.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

Я ожидаю о. Сергия в необычном храме: снаружи здание имеет классическую прямоугольную форму, но внутри нет центрального иконостаса. Вместо него, между двумя боковыми алтарями, пустое пространство. В нем и появляется закончивший свои священнические обязанности о. Сергий. Он значительно моложе меня, невысокий, худой, с "высохшим" лицом, и выглядит не как батюшка, а как турист, каких в храме много: в цивильной одежде, с огромным рюкзаком за плечами.

- Благослови, отче! - говорю я, не давая о. Сергию пройти. Священник смотрит на меня с таким недоумением, что я решаю на всякий случай представиться, - Григорий Россланов, заочник.

- Да помню я вас! - говорит, нехотя благословляя, о. Сергий, - вы по какому вопросу? Неужели в семинарии нельзя встретиться?

- Я приехал узнать, не согласитесь ли вы быть моим дипломным руководителем.

- А я что, могу отказаться? - с непонятной мне интонацией спрашивает о. Сергий, и тут же проясняет ее вопросом, - в моем-то, материальном положении? Если я не буду заниматься с таким, как вы, мне придется просить милостыню на паперти.

Я сразу представляю о. Сергия в рубище, с протянутой рукой. От этого видения меня бросает в пот. Я думал, вдали от о. Корнелия, галлюцинации прекратятся. Выходит, что нет! А о. Сергий внимательно смотрит на меня, и, похоже, догадывается, что я сегодня немного "не в себе". Я пытаюсь отвлечь его вопросом:

- Не скажите, почему в храме центрального алтаря нет?

- Не знаю, - отвечает о. Сергий, и задумчиво смотрит туда же, куда и я, словно и сам в первый раз увидел, - и мне все равно. Я здесь не в штате, меня приглашают, если кто-то из батюшек заболел. Но если вам очень любопытно, спросите у дьякона, он сейчас подойдет.

Действительно, к нам подходит молодой парень в рясе, и, сказав:

- За сегодня! - вручает о. Сергию белый конверт, в котором заметна ассигнация. О. Сергий тут же достает ее и демонстративно рассматривает, мимикой давая понять, что рассчитывал на большее. Однако к его чувствам дьякон не проявляет интереса. Он безразлично ждет, когда о. Сергий успокоится. Воспользовавшись возникшей паузой, я задаю свой вопрос дьякону.

- Этого не видно, но храм, когда в советское время расширяли проспект, с восточной стороны "обрезали", - охотно отвечает он, - и теперь ему невозможно придать прежний вид. Придется сужать проезжую часть, а на это не дадут разрешения. Так что мы довольствуемся тем, что есть. А вам какое дело? Молитесь, если не нравиться. Придет время, митрополит решит что-нибудь. На все воля божия!

- А кому был посвящен центральный алтарь?- интересуюсь я.

- Иоанну Крестителю. Евреи пошли за ним на Иордань, однако потом обезглавили. А мы, русские, вначале построили ему храм, но затем отсекли алтарь. При всей разности народов, хочу вам заметить... что ж, будем считать, на этом у вас все? - без всякого перехода, имея в виду нас обоих, спрашивает дьякон.

- Все! - за двоих отвечает обиженный недостаточным вознаграждением о. Сергий. Он перемещается к кануну, где принимается складывать в свой рюкзак продукты, принесенные прихожанами на заупокойную службу. Дьякон, понаблюдав за его действиями, тяжело вздыхает и уходит.

О. Сергий, убедившись, что с кануна больше нечего взять, направляется к выходу. Я догоняю его, косясь на присоединившегося к нам "ангела" с храмовой иконы. Ситуация жутковатая, но я, стараясь не терять самообладание, спрашиваю у о. Сергия:

- Батюшка, а как я? Что относительно меня?

- Примерный план работы и кое-какие письменные материалы у меня дома. - Говорит, не останавливаясь, о. Сергий. - Если хотите ознакомиться, приходите завтра, на занятия, что я веду с очниками. Я возьму записи с собой.

- Я не могу завтра, у меня телефонная станция на обслуживании. Мне сегодня определится желательно. Возможно, я другую тему возьму, пока она свободна! - говорю я, стараясь не смотреть на подмаргивающего мне "ангела".

- Послушайте, я из-за вас на автобус опаздываю! Как бы вы не хотели, сегодня у нас ничего не получится! - раздраженно говорит о. Сергий. Ему мои слова о другой теме не понравились.

- А если я вас домой отвезу? - Немного подумав, предлагаю я. - На автобусе ехать долго. Со мной быстрее, и на билете сэкономите.

- Ну и как вы представляете консультацию в домашних условиях? - нерешительно спрашивает о. Сергий. Полный рюкзак сильно давит на плечи, и мое предложение кажется ему заманчивым.

- Я быстро гляну, что у вас есть, и уеду. Если решусь, перезвоню!

Отбросив сомнения, о. Сергий соглашается. Мне кажется, что батюшка идет мне на встречу еще и потому, что я могу из-за его несговорчивости "соскочить". А он очень хочет получить причитающуюся за дипломника прибавку к зарплате.

Выясняется, что о. Сергий живет не в самой Калуге, а в пригороде, именуемом "цыганской слободой". Ехать туда нужно через все городские пробки. Но усаживаясь в машину, я с неудовольствием думаю не об этом, а о том, что к нам в кабину третьим сел "ангел". Я не знаю, что с этим делать.

- А вы знаете, что вы странный какой-то? - спрашивает о. Сергий, придавливая "ангела" рюкзаком.

- Знаю. День выдался неудачный - со страдальческой ноткой в голосе отвечаю я, и запускаю двигатель.

По пути о. Сергий так жалобно рассказывает о своем плохом материальном положении, что я, не выдержав, останавливаюсь возле магазина и покупаю ему кое-какие продукты. На канун обычно кладут муку и конфеты, а чтобы прокормить троих детей батюшки, их недостаточно.

- А почему вас не припишут к какому-нибудь храму? Будете получать твердую зарплату. У городских священников она, хоть и маленькая, однако выдается, как я слышал, без задержки.

- Я был третьим священником в..., - о. Сергий называет храм, - но потом сам написал прошение, за штат.

- Почему? - удивляюсь я, - разве быть "вольным стрелком" легче? Судя по вам, ничуть!

- Разве деньги решают все? - хмуро говорит о. Сергий, - я ушел, потому что не нашел общего языка с настоятелем. Вы, в семинарии, в "розовых очках" ходите. Почему-то думаете, что будете служить Богу в атмосфере Евангельской любви. А на деле встретите грязь внутри церкви в гораздо большей степени, чем она есть в обществе. Это потому, что у нас нет механизма самоочищения. Наша церковь до сих пор существует в феодальном укладе, хотя весь остальной мир давно перешел на другие, более прогрессивные правовые принципы.

- Понятно... - говорю я, хотя не особенно понимаю, о чем это он, и остаток пути сижу молча.

О. Сергий просит меня остановиться на размытой дождями улице, состоящий из пострадавших от времени изб. Мы входим в одну из них. Нас встречает женщина, по лицу, смесь цыганской и русской крови. О. Сергий представляет ее, как свою жену Марию. С гордостью выкладывает перед ней, на покрытый клеёнкой стол, продукты, которые ему удалось "добыть". Мария с интересом перебирает их, представляя, что приготовит мальчикам, которые с громкими криками играют в смежной комнате.

Обстановка в избе бедная, и внутри она выглядит гораздо меньше, чем снаружи. Много места съедает дровяная печь, не используемая: я вижу газовую плиту и батареи парового отопления. Батюшка предлагает мне сесть за заваленный бумагами письменный стол, но я, извинившись, говорю, что мне предварительно нужно вымыть руки (испачкал, когда ходил в магазин). О. Сергий теряется, а его жена, хмыкнув, выходит из избы. Я не понимаю, чем вызвана такая реакция хозяев, пока батюшка не подводит меня к двум пластиковым бочкам в углу комнаты.

- Вот ковшик - говорит, подавая, покрасневший о. Сергий, - в этой бочке зачерпываете, а над этой моете.

Вода в бочке мутная, видимо, из колодца. Из гигиенических соображений мне не хочется пользоваться ей. Я говорю, что ничего, у меня есть влажные салфетки, чем несказанно радую о. Сергия. Он бормочет что-то вроде " ну, не хотите, как хотите", и вторично предлагает усесться за письменный стол. Что я и делаю, думая, как правильно поступил, не попросив стаканчик чая с пряником (время-то обеденное!). Кто его знает, чтобы из этого вышло. У батюшки тут, все чудное!

Словно подтверждая мою мысль, матушка Мария ставит лестницу у окна, возле которого я сижу, и забирается на чердак. Слышаться ее шаги над нашей головой, и вскоре на землю летят черные полиэтиленовые мешки, бросаемые со злобой. Это заставляет меня спросить у о. Сергия:

- Возможно, я не вовремя? У вас из-за меня планы нарушились?

- Не-а, - говорит о. Сергий, провожая взглядом очередной мешок, - Мария своим детям хочет весенние вещи достать, вот и затеяла светопреставление.

- У вас что, шифоньер на чердаке? - удивляюсь я.

- Да, - отвечает о. Сергий, - иначе мне этот стол негде поставить.

- Может быть, мы ей поможем? - спрашиваю я, услышав, как один мешок с треском лопнул.

- Я же сказал, что дети ее, - недовольно передернув плечами, говорит о. Сергий, - ей, их вещами и заниматься!

- Ну, что ж! - говорю я, и открываю предложенную батюшкой толстую тетрадь. Заполненная убористым почерком, она содержит, по сути, плохо написанную о. Сергием повесть о его ранней юности, о том, как он был вовлечен в секту содомитов.

По мере прочтения я понимаю, что сектантов не волновали противоречия в их учении. Они, в основном, занимались усовершенствованием обрядов. А те, по свидетельству юного Сережи, были у них страшными.

Прочитав порядком, я останавливаюсь. О. Сергий смотрит мне в глаза и спрашивает:

- Ну, что? - я понимаю, что он хочет услышать оценку литературной ценности его труда, а не мое мнение относительно возможности написать по нему дипломную работу. Я теряюсь, что сказать батюшке, но тут в комнату просачивается "ангел". Он становится рядом со священником и жестами предлагает высказаться начистоту.

- Ваш материал не годиться. Мне для работы нужна проверенная информация из печатных источников. Чтобы я мог на них ссылаться. А у вас "сырой" текст, который вы даже не пытались опубликовать. Хотя бы в нашем епархиальном вестнике! - откровенно говорю я, пойдя на поводу у подзуживающего меня "ангела".

- Да разве вы не видите, насколько мой "сырой" текст хорош? - покраснев, горячо говорит о. Сергий. - А прочую информацию об этой секте, если захотите, найдете в интернете. Неужели вы думаете, что кто-то из преподавателей даст вам готовую работу, и вам останется поставить на ней свое имя? Нет уж, извольте потрудиться! - говорит батюшка и для убедительности легонько бьет по столу ладонью. "Ангел" делает такое лицо, будто ему предложили съесть лимон.

А я, глядя на священника, думаю, что вижу перед собой гомосексуалиста, который свои врождённые наклонности оправдывает вовлечением в секту. Кроме того, человека, сумевшего ради веры преодолеть себя. Отказаться от своей половой ориентации и вести жизнь, достойную его духовного звания. Но, в тоже время, и человека, недовольного тем, что его подвиг никем не оценен. И вместо признания он гоним людьми, по какой-то, непонятно ни ему, ни им, причине. Что о. Сергий устал терпеть эти гонения, и хочет донести до сведения "коллег по цеху", как ему тяжело живется. Однако мне ввязываться в его "вендетту" с "товарищами по оружию" совсем не с руки. Батюшка к смешкам за спиной привык, а мне они ни к чему. У меня и так репутация, хуже некуда. Такой "неординарный" руководитель и предлагаемая им скабрезная тема ее окончательно "добьют".

- Вы же знаете, батюшка, что окончательное решение всегда за о. Никодимом. - Уклончиво говорю я, не желая расстраивать священника. - Пожалуй, поеду, спрошу его. Как о. Никодим благословит, так и будет!

- Тогда и я поеду с вами! - категорическим тоном говорит о. Сергий, поднимаясь, - желаю присутствовать при вашем разговоре! Мне кажется, вы не сможете объяснять о. Никодиму, насколько неординарным может получиться ваш труд!

"" Неординарным" - это не то слово!"" - думаю я, когда мы опять усаживаемся в мою "ГАЗель".

По дороге в епархию приходится слушать, как батюшка убеждает меня в своей правоте. Я поддакиваю ему в надежде, что все образуется в лучшую для меня сторону. Но в кабинете заведующего учебной частью случается полнейшая неожиданность. О. Никодим, увидев меня в обществе о. Сергия, недовольно хмурится. А едва услышав о нашем споре, резко заявляет, что говорить не о чем: я не допущен к написанию. Я почему-то решаю, что эта новость связанна с о. Сергием, и принимаюсь невразумительно лепетать, что, мол, на самом деле я хочу писать под руководством о. Никодима, а к батюшке попал случайно.

О. Сергий, многозначительно глянув на меня (в очередной раз убедился, что среди людей достойных нет), уходит, бережно спрятав свою тетрадку в рюкзак. На его стул тут же плюхается осточертевший мне "ангел". Теперь в руках него блюдо, на котором я с ужасом вижу свою голову. "Ангел" строит физиономии и показывает глазами на о. Никодима, намекая, тот сейчас будет нечто интересное.

И действительно: о. Никодим достает папку, которую я опознаю, как мое личное дело, и выкладывает передо мной фотографии, где я с перебинтованной головой выхожу из дверей отделения полиции.

- Вас обвиняют в хранении наркотиков. Неужели вы думаете, что такому человеку мы выдадим диплом? - сухим голосом произносит о. Никодим. Заметно, что ему неприятно говорить со мной.

- Но меня выпустили! - возражаю я, - и следствие пока не закончено. Мою вину, если таковая есть, или невиновность, в чем я уверен, может установить лишь суд, а до него, еще очень далеко!

- Вас выпустили только потому, что о. Лаврентий, очень уважаемый священник и добропорядочный член общества, лично подходил к каждому, от кого это зависит ваша свобода, и просил со слезами на глазах. А иначе вы уже сидели, и мне не пришлось бы вести с вами этот разговор. - Говорит о. Никодим.

Слушая зав. учебной частью, я наблюдаю, какой счастливой улыбкой сияет "ангел", и меня охватывает уныние. О. Григория, моего заступника, в епархии больше нет. Он вышел за штат и уехал на родину, в монастырь, откуда когда-то начинал. Говорят, почувствовал приближение смерти, уехал умирать. В далекую сибирскую епархию, с повышением, отправился и мой друг, о. Герман, второй человек, всегда оказывавший мне моральную поддержку.

- А когда судебное разбирательство закончится, и меня официально признают невиновным, вы разрешите закончить обучение, как это положено? - спрашиваю я.

- Но зачем? - удивленно спрашивает о. Мефодий. - Справку с оценками мы и так дадим, если вам нужно. Хотя я не представляю, для чего она может понадобиться: мы рукополагать вас не будем ни коем случае!

Я пока не собирался писать прошение, однако мне становится интересно, почему я даже теоретически не смогу стать священником. Я спрашиваю об этом у о. Мефодия. Он с тяжким вздохом вновь лезет в мое личное дело. Достает оттуда длинное письмо и передает для ознакомления мне. Я имею "удовольствие" читать извращенный пересказ фактов из истории восстановления храма.

Будто я выпросил в совхозе ферму от подъемного крана, и сдал ее в металлолом. Устроил в храме цех по сортировке краденого металла, для чего воровал электроэнергию. Ходил по домам, выпрашивал деньги, и тратил их на личные цели. Не брезговал и колдовством: искал захоронение местной ведьмы, желая вызвать ее "дух" и узнать, где искать драгоценности утонувшей в пруду графини.

Письмо кажется смешным, однако документ более чем серьезен, поскольку подписан большим количеством селян. К сожалению, так или иначе зависящих от Олега, подпись которого я вижу в самом конце.

- Вы не первый год в церкви. Много чего повидали, и прекрасно понимаете, что это бред, сочиненный больным человеком! - вяло говорю я.

- Да, - соглашается о. Никодим, - я спрашивал у о. Лаврентия, он характеризует вас положительно. Но священник должен уметь ладить с людьми, а тут против вас чуть ли не всё село. Вы не умеете выбирать себе правильных друзей (явно намекает, в том числе, и на о. Сергия). Вы человек, я с самого начала говорил, для нас неудобный. От вас у митрополита голова болеть будет. Поэтому он принял решение направить в Настино выпускника очного отделения, иеромонаха о. Никанора.

- И с какого он монастыря? - спрашиваю я, еще в душе не определившись, как мне реагировать на эту новость.

- Ни с какого. Спасаясь от погромов, переехал к нам из Средней Азии, уже в сане.

- Понятно...- говорю я и поднимаюсь, понимая, что разговор окончен. Мне хочется поскорей вернуться обратно в общежитие, чтобы в тишине обдумать сегодняшний день.

Когда я на прощанье благословляюсь у о. Никодима, он морщит лоб, о чем-то вспоминая, потом говорит:

- Вам о. Георгий просил передать при случае! - и отдает небольшой бумажный пакет, плотно замотанный скотчем. На нем рукой о. Германа написано: "Россланову Г. А, открывать в крайней нужде!".

- Спасибо! - благодарю я и выхожу из кабинета.

У ворот епархии я вижу о. Корнелия и братьев. Они с утомленным видом сидят на лавочке и спрашивают всех выходящих, куда они направляются.

- Я домой, в Дальний, - опередив их вопрос, говорю я.

- Может, сначала довезешь нас до монастыря, а потом к себе поедешь? - спрашивает о. Корнелий, все еще стряхивая с себя жуков.

- Так это, какой крюк придется давать! - чувствуя себя уставшим не меньше их, говорю я, - неохота!

- Зато в источнике искупаешься вместе с нами! И к отцу Владимиру на исповедь зайдешь, тебе надо! - произносит о. Корнелий, показывая острием зонтика мне за спину. Там прячется "ангел", теперь держащий на подносе бутылку водки.

- Пожалуй, ты прав! - Соглашаюсь я, озираясь на "ангела", начавшего протестовать активными взмахами рук. - Отвезу, поехали!

Монахи с радостью поднимаются, кратко молятся, и направляются к моей машине.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ.

Мы: я, дядя Саша, и Игорек, стоим на трассе, возле остановки, и ждем автобус из Калуги. Ко мне позвонил дежурный по епархии и попросил встретить "нашего" священника. По этому случаю Дядя Саша захотел испечь хлеб, но тесто не поднялось, и он сделал блины. Теперь рушник в руках дяди Саши, на котором стоит тарелка с блинами и солонка, треплет ветер. Так стоять неудобно, но Пряников терпит, пристально глядя вдаль трассы.

К сожалению, с нами нет Валентины Николаевны. Миша "добил" родную мать своими "художествами", и она лежит в областной кардиологии. Мне Валентины Николаевны в такой день очень не хватает, но с этим ничего не поделаешь.

- Так, где же он? - в который раз спрашивает дядя Саша, имея в виду автобус - сломался?

Я собираюсь сказать что-нибудь успокаивающее, хотя сам волнуюсь не меньше Пряникова, но тут проскочившая мимо нас машина из таксопарка Олега резко тормозит на обочине. Поскольку нам делать нечего, мы смотрим, что будет дальше. А дальше водитель сдает назад, и из такси выходит священник в дорогом подряснике и с затейливым крестом на груди. Ему за тридцать, он телосложения среднего, такого же роста, и вряд ли имеет славянское происхождение. Впрочем, сказать точно невозможно.

Священник неторопливо рассматривает нашу живописную компанию и мотоцикл дяди Саши позади нас, после чего пространно произносит:

- Да... я вижу, что все гораздо хуже, чем мне описывали!

- А вы кто будете? - для порядка спрашиваю я, хотя уже и так ясно.

- О. Никанор, - представляется священник, - вас обо мне предупреждали. Или обязательно документы показать?

Я собираюсь сказать, что верю ему на слово, но тут из такси выходит водитель, и я на несколько секунд лишаюсь дара речи. Это же сам Олег! Положив руки на капот, он смотрит на нас своим, присущим только ему, взглядом, в котором нагловатая уверенность сочетается с вызовом и пренебрежением.

Меня охватывает беспокойство: зачем этот человек здесь? О. Никанор решил приехать на такси, и Олег выполняет заказ? Вряд ли. Олег интриган, каких мало: он ведь точно подгадал момент, чтобы написать в епархию порочащее меня письмо. И теперь наверняка не без умысла "перехватил" о. Никанора до встречи со мной.

- Так и будем стоять молча? Может быть, поедем, покажете, что тут у вас? - выводя меня из задумчивости, недовольно спрашивает священник.

- Да, конечно, - совладав с собой, говорю я, - пожалуй, с приходом начнем вас знакомить от бараков. Ваш водитель знает, где это.

- Что ж, от бараков, так от бараков, - произносит о. Никанор, и, пожав плечами, садится обратно в такси.

Олег, одарив меня колючим взглядом, не торопясь усаживается за руль, и машина уезжает. Дядя Саша, проводив ее взглядом, говорит:

- Да лучше я ими подавлюсь, - и кладет тарелку с блинами в багажное отделение люльки. А Игорек, жестикулируя с растерянным выражением лица, просит объяснить ему, почему священника привез Олег, главный деревенский злодей. Я показываю руками, что сам в недоумении.

По узкой щебеночной дорожке мотоцикл срезает путь, и мы оказываемся в нужном месте одновременно с такси. О. Никанор, не покидая машины, через открытое окно осматривает барак и примыкающие к нему сараи. Морщась от запаха навоза, он брезгливо спрашивает:

- Это что? Зачем я тут?

- В этом бараке сельсовет для нужд прихода комнату выделил, я хотел ее показать. Где-то же вам нужно жить. - Объясняю я.

- В таких условиях я жить не хочу, и не буду! - категорично высказывается священник, отгоняя рукой мух.

В этот момент, заметив во дворе скопление мужчин, из барака выходит Марина с полным тазиком белья. Подойдя к веревке, натянутой между деревянными столбиками, она становится так, чтобы солнце просвечивало ее халат насквозь.

- А тогда, где вы будете жить? - с изумлением спрашиваю я.

- В Калуге, у меня там нормальная квартира. Я буду приезжать сюда только на службы, в праздничные и выходные дни. А ночевать, если возникнет такая нужда, на базе отдыха, у Олега Ивановича. Он предложил мне снять у него коттедж. - Говорит, заинтересованно разглядывая откровенно улыбающуюся Марину, о. Никанор.

Чтобы женщина не мешала разговору, я становлюсь между ней и такси (чем огорчаю о. Никанора), и говорю:

- Коттедж на берегу Оки будет стоить, как номер в отеле "Хилтон"! Где наш приход столько деньг возьмет?

- Олег Иванович предлагает жилье на безвозмездной основе. - С почтительными интонациями к Олегу, сообщает о. Никанор, и продолжает, - если тут все, поехали к храму. Я сегодня после службы в семинарской церкви еще не ел, мне хочется быстрее закончить с формальностями. Олег Иванович предложил мне отобедать с ним, и я с нетерпением жду этого.

- Ну что ж, поехали к храму, - соглашаюсь я, чувствуя себя обескураженным после откровений присланного к нам священника. А он переводит взгляд на заметную отсюда колокольню с сияющим на солнце куполом, крестится, и такси резко берет с места.

Теперь наш мотоцикл подъезжает с опозданием, и заждавшийся о. Никанор резко говорит:

- Дайте ключи, я сам храм открою!

Заходим в таком порядке: сперва священник, затем Олег, и лишь после него я. Дядя Саша и Игорек остаются на "свежем воздухе". Им находится в обществе Олега противно, как, впрочем, и мне, но в отличие от меня, у них есть выбор.

Как снаружи, так и внутри, восстановленная церковь выглядит, как новая. Правда, фресок на стенах пока нет: Евгений Вячеславович улетел на химиотерапию в Израиль, и с иконописцами обещал встретиться по возвращении. Однако и без фресок хорошо: уже имеющаяся белоснежная краска вызывает ощущение чистоты и покоя. Каждая деталь воссозданной архитектуры заставляет думать о вечном.

Осмотревшись, о. Никанор становится довольным. Особенно ему нравится недавно установленный центральный иконостас и резные царские врата. Похвалив тонкую работу, священник проходит в алтарную часть, где воочию убеждается, что все готово к совершению литургии.

- У вас есть опись имущества? - спрашивает он.

- Да, конечно, - отвечаю я, доставая из стенного шкафа инвентаризационную книгу.

Я отчего-то подумал, что о. Никанор спросил ее для порядка, но он с серьезным выражением лица начинает сверять по описи церковное имущество. Я не принимаю участие в процессе: священнику помогает Олег, при этом ухмыляясь своей гадкой ухмылкой. И делает это так, чтобы ее видел я, но не видел о. Никанор.

Закончив инвентаризацию (имущества мало), о. Никанор спрашивает, сколько у меня ключей.

- Два комплекта. Один я уже отдал вам, а второй, вот он, - я достаю связку из кармана.

- Дайте мне, - протягивает руку о. Никанор. Помедлив немного, я отдаю. Священник тут же передает ключи Олегу.

Я не понимаю, зачем о. Никанор поступил так, и протестую:

- Эти ключи должны быть у меня, как у старосты храма.

- С этой минуты я освобождаю вас от этой обязанности, - пряча глаза, говорит о. Никанор.

- Я был выбран старостой на собрании прихожан. У вас нет таких полномочий, своим решением, отменять волеизъявление жителей Настино. - Возмущаюсь я.

- Сейчас, может быть, и нет полномочий, - направив взгляд на высокий свод, говорит о. Никанор, - но к вечеру они будут. Сегодня я собираюсь провести собрание, на котором меня утвердят главою приходского совета. А при себе я хочу видеть старостой Олега Ивановича! - о. Никанор, будто я не знаю, кто это, показывает рукой. У Олега на губах появляется ликующая улыбка. Мне хочется ударить его по лицу, но я сдерживаюсь: мы же в алтаре. К моим грехам, только драки в святом месте не хватало!

- Наши прихожане никогда не утвердят этого человека старостой! - говорю я, не скрывая гнева.

- Люди из вашего круга общения, может быть, и не утвердят. Но те, кого Олег Иванович приведет на собрание, будьте спокойны, проголосуют правильно. Они преданы церкви более, чем ваш ..., - о. Никанор едва не сказал нехорошее словно, но, не окончив предложение, сделал паузу, а затем продолжил, - К тому же я хочу вам заметить, что нового старосту хорошо знают в епархии, и вопрос о ротации согласован с митрополитом. С которым, кстати, Олег Иванович знаком лично!

- А я могу присутствовать на этом, вашем собрании? - спрашиваю я.

- Можете, конечно, - отвечает о. Никанор, - но лучше не надо. Или вы хотите послушать негатив в свой адрес? Подробное перечисление причин, по которым св. Церковь не может вам доверять?

- Вас послушаешь, и складывается впечатление, что мне лучше здесь совсем не появляться! - От сильнейшего волнения я сжимаю и разжимаю кулаки.

- В алтаре, разумеется, я вас видеть не желаю. - Говорит о. Никанор, отходя на шаг к Олегу, видимо "за моральной" поддержкой. - Но бывать на службах, запретить не могу. Хотя, мне это будет неприятно. Ведь из-за вас в храм не придут приличные люди! Вы окажетесь между мной и приходом, лишите возможности проявить себя. Наши имена начнут постоянно упоминать вместе, что, в конце концов, скажется на моей репутации, и наверняка дойдет до митрополита. Это может привести к опале и ссылке в жуткую монастырскую Тмутаракань...

Более не в силах слушать эту чушь, я разворачиваюсь и иду к выходу.

- Что с тобой? - спрашивает дядя Саша, когда я подхожу к мотоциклу - Олег достал?

- Хуже, - отвечаю я мрачно, - выгнали из храма с позором, и не хотят, чтобы я тут появлялся.

- А я говорил, не надо так сильно стараться, подсидят, - говорит Пряников, протягивая мне огурец. Друзья, пока меня не было, решили перекусить. Достали пресловутые блины, и кое-что из еды.

- Не шкурные интересы преследовал, на общество работал, - расстроено говорю я, кушая без аппетита и вкуса, лишь бы себя занять.

- А о. Никанор хоть понимает, что после такого, к нему никто не придет? - интересуется Пряников.

- Ну почему не придет? Местные, может быть, и не придут, но в селе летом полно дачников и сезонных рабочих. Они при деньгах, и им все равно, что представляет собой священник. Крестить и панихиду справлять, кто-то должен!

- А куда местным ходить?

- Да куда и ходили: к о. Лаврентию. Он батюшка благодатный, с ним Настинцы, без духовного назидания, точно не останутся!

- И что же, ты вот так, без боя, все оставишь и уйдешь? - удивляется Пряников.

- Бой о. Никанору даст сама жизнь. Как и Олегу, - отвечаю я, - три года тому назад я был совсем другим человеком, забота о храме изменила меня. Возможно, Бог решил, что пришла их очередь. Надеюсь, Олег понимает, за что взялся, и перед кем придется держать ответ. Что же касается о. Никанора, то его ждут испытания, которые ему и не снились. И дай Бог, чтобы он справился...

Я смолкаю: те, о ком я говорю, выходят из храма, садятся в такси, и, не заводя двигатель, смотрят на нас. Похоже, боятся, что, если они отъедут раньше, мы сгоряча устроим пакость.

- Желают, чтоб мы первые уехали, - произносит дядя Саша и вопросительно смотрит на меня, ожидая, что я предложу.

- Ну, так отчаливаем. - Грустно говорю я, с болью в сердце глядя на храм. Я предчувствовал то, что случилось.

- Тебя куда? - спрашивает Пряников.

- Откуда забирал, на базу отдыха Афанасия Юрьевича. Илья, наверное, уже привез мне новое колесо. Поставлю его на "ГАЗель", и поеду домой.

- Ты монтаж закончить хотел, - напоминает Пряников, - и вечером с нами на рыбалку собирался!

- Не-а, настроение испортилось. В другой раз. - Вздыхаю я. На глазах у меня появляются слезы.

- Понимаю... - сочувственно произносит дядя Саша, и демонстративно, так, чтобы о. Никанор и Олег видели, водружает на голову колпак из фольги. Игорек достает старую немецкую каску с приделанными к ней коровьими рогами, я одеваю "афганку" с широкими полями. Наш мотоцикл, салютуя искрами из выхлопной трубы, гордо устремляемся вперед.

Несмотря такую демонстрацию крепости духа, я, оказавшись у себя в общежитии, окончательно раскисаю. Сижу за компьютером и безвольно смотрю на экран ноутбука, на фотографию летящего в синем небе самолета. Мне хочется спросить у него, куда он летит, и зачем, но ведь он же не ответит...

Как у меня жизнь интересно сложилась - сначала меня прогнали из родного города, где я был счастлив, а теперь из храма, которому я отдал столько сил. И я вновь растерян и подавлен.

Нет, не то, чтобы я рассчитывал стать в Настино священником. Хотя, иногда такая мысль появлялась. Скорее, мне нравилось быть причастным к значимому делу, ощущать, что мое существование не проходит в бессмысленной суете. Теперь же, как и тринадцать лет назад, нужно опять искать себя. Но если раньше я не сомневался в том, что найду, то сейчас, на пятом десятке, ощущаю ужасную апатию.

Звенит стоящий в углу стола телефон. Я тяну с ответом, но потом снимаю трубку. Жители десятого дома жалуются на связь, угрожают сообщить о повреждении вышестоящему начальству. Молча выслушав их претензии, я даю отбой. Кабель на десятый дом (по сотне причин) рвут с завидной регулярностью, и на месте жильцов я бы относился к этому философски.

Конечно, можно гордиться тем, что благодаря моим стараниям в Дальнем очень хорошая связь (среди Богом забытых поселков), но мысль об этом не доставляет мне удовольствия. То, что я скучный сельский монтер, угнетает меня, эта профессия никак не соответствует моему внутреннему миру.

Телефон трещит опять. Меня беспокоят из абонентского отдела, спрашивают, когда я устраню повреждение на 10 дом. Я отвечаю - "завтра!", и в ужасной тоске делаю то, что на трезвую голову еще никогда не делал: захожу на страничку Наташи (Наргиз) в социальной сети.

Видеть ее очень тяжело. Я продолжаю любить Наташу, а она почти не изменилась. Мне кажется, что это только я, вдали от родины, так постарел. Но еще тяжелей смотреть на фотографии двух юношей рядом с ней, сознавая, что я их, как сейчас принято говорить, "биологический" отец. А ведь могли жить вместе, полноценной семьей: с мужем Наргиз развелась через два года после моего отъезда. Однако для такого счастья я должен был остаться на родине и тоже сменить имя.

Наргиз нравиться снимать улицы родного города, и рассказывать о своей жизни в нем. Я иду вслед ней по проспектам, я стою рядом с ней на бульваре, я вижу ее глазами, как на закате солнце опускается в море. Соленое, ласковое море нашего детства.

Я захожу на страницы друзей Наргиз. Это Костя (Керим), его сестра Карина (Камиля), Эльдар, и еще много-много других, милых моему сердцу людей, которые сделали прекрасную карьеру, стали финансово успешными и состоялись в семейном плане.

А стоило ли мне так упорно оставаться русским? К чему это меня, в конце концов, привело? К тому, что даже спустя столько лет жизни в России, я так и не знаю, что это такое, быть русским?

Горько вздохнув, я лезу в ящик стола и достаю бутылку водки. Задумчиво держа ее в руке, я вспоминаю своего больничного дружка Колю Жукова. Как я смеялся над его "водочным самурайством". Вспоминаю и Сашку, как он сказал, "что в районе больше делать нечего, только водку жрать, да по бабам бегать". Я осуждал их, а по факту делаю то же самое, что и они. И закончу, похоже, как Коля Жуков....

Тоска такая, что даже пить неохота. Случайно я замечаю пакет с надписью "открывать только в крайнем случае". Мне кажется, что этот случай наступил, и медленно разрезаю упаковочную бумагу ножницами. На стол падают молитвенные четки о. Григория и скуфейка о. Германа.

Два человека, с которых я брал пример, пророческим даром знали все, что будет со мной, и, уезжая, оставили мне приглашение вступить в их священное братство. Причем насчет монастыря даже гадать не стоит: о. Корнелий (конечно, с благословения о. Владимира), наверняка мне койку уже приготовил. Я одеваю на голову скуфейку, смотрю на себя в зеркало, и неожиданно понимаю, что сегодня не конец моей истории, а только ее начало. И что в действительности я знаю ответ на мой главный вопрос. Быть русским - во что бы то ни стало идти за Христом и беззаветно служить отчизне.