# Фантазии баснописца Посохова

Александр Николаевич Посохов

Александр Посохов


Фантазии баснописца Посохова


Баснописцы по определению фантазёры. Поскольку басня тоже своего рода фантазия - она использует вымышленные ситуации и аллегорические образы. Считая себя баснописцем, автор настоящего сборника тем не менее приглашает читателей пофантазировать вместе без зарифмованной морали о том, что так или иначе связано с известными людьми и литературными произведениями. То есть представить себе на пару минут, что так могло бы быть не только в воображении или во сне, но и на самом деле. При этом действительно на пару минут. Потому, что большего времени на прочтение любого рассказа в этом сборнике не требуется. А, если в каком-то рассказе главный персонаж не указан прямо, то всё равно его точно все знают.


Явление дедушки Крылова


- Ох, мамочка родная! - это у меня само вырывается, когда я опускаю своё драгоценное тело в горячую ванну. И вот сегодня млею от удовольствия, и вдруг стук в дверь. А санузел у нас совмещённый.

- Но я же предупреждал тебя, что греться полез, - кричу жене через дверь, хотя знаю, что она гулять с собачкой ушла. - Жди теперь, сама виновата.

- Сейчас же выходи! - раздаётся незнакомый мужской голос.

Накидываю впопыхах халат с длинным поясом, открываю дверь и вижу, стоит в проходе на кухню сам величайший Иван Андреевич Крылов.

У меня и так от слишком горячей воды галлюцинации иногда случаются, а тут я совсем чуть не сбрендил и спрашиваю:

- А как это вы без ключа в квартиру вошли?

- Как надо, - загадочно ответил Крылов и, едва помещаясь, уселся на кухонный диванчик. - Угощай давай гостя. От ушицы со стерлядью, лещиком и потрохами я точно не откажусь.

- Помилуйте, Иван Андреевич, какая ещё стерлядь. Минтай жареный вчерашний могу предложить.

- Нет уж уволь, - решительно отказался Крылов. - Не слышал, не пробовал, да ещё блюдо старое. Тем более, что ты не Демьян, а я не Фока. И, кстати, ты-то хоть знаешь, что я не от обжорства умер.

- Обижаете, Иван Андреевич, знаю, конечно. В проруби, читал, искупались, заболели и всё.

- Вот именно, всё. А зачем я к тебе явился, знаешь?

- Понятия не имею.

- Во-первых, я хочу похвалить тебя за две басни, в которых ты меня упоминаешь. В "Дураках" ты главную мою фразу отлично переиначил. И себя дураком показал тоже правильно. А в "Глухаре-баснописце" мне понравилось, что ты меня знаменитым филином назвал.

- Ну, если вам эти басни понравились, то иного признания мне не

надо, - искренне заверил я Крылова. - А на журавлей-издателей мне плевать.

- Во-вторых, ничего не пиши больше, кроме басен. Это мой наказ тебе. Другая литература и раньше не каждому нужна была, а сейчас вообще бесполезна. Некогда о душе думать. А в хороших баснях всяк для себя прок сыщет. Я вон и "сказки", и "комические оперы", и памфлеты, и критические статьи писал, и переводами занимался, и журналы издавал, а прославился лишь как баснописец. Хотя сам я кое-какие свои пьесы очень даже ценю. Да ту же "Подщипу", читал, небось?

- Очень давно, - по правде ответил я. - И то всего лишь первое действие одолел.

- Ладно, прощаю. Ну ты понял, надеюсь, пиши только басни. Проза баснописцу противопоказана. Сатира с юмором и рифма, про остальное забудь.

- Понял, буду стараться.

- И, в-третьих, немедленно удали из интернета вот этот свой бредовый, абсурдный, глупый стишок: "У нас, у гениев, одна погрешность. На вид мы, будто сброд. Иван Крылов имел такую внешность. А я вообще урод". То, что ты о себе такого мнения, ещё куда ни шло, каждому ясно, что шутишь. Я-то тут при чём! Ну вот ты сам посмотри на себя. Халат старый, пояс по полу волочится, ряшка небритая, не подстрижен, на одежду и обувь в прихожей жалко смотреть. И на меня теперь глянь, живая копия с портрета Карла Брюллова. Всё на мне чистенькое, пригожее.

- Извините, Иван Андреевич, это так получилось из-за баек всяких про вашу внешность, - промямлил я в оправдание. - Больше не буду.

- Ладно, бог с тобой, бывает, заносит.

И в это самое время жена с собачкой возвращается с прогулки. А она у нас маленькая, на полтора килограмма всего, и зовут Моська. Я кинулся встречать их, а жена говорит:

- Представляешь, злючка какая, только что у подъезда мужика толстого облаяла.

- Знать она сильна! - послышалось из кухни.

- Кто это? - встревоженно спросила жена. А Моська при этом и ухом не повела.

- Пойдём я тебя познакомлю.

Но, когда мы зашли на кухню, величайшего баснописца уже не было. Как явился, так и исчез, как надо.


* * *


Палата No 7


- Садись и слушай, что написала моя тёща про тебя, - сказал Корягину главный врач, глядя на подчинённого поверх очков.

- А она у вас писательница, что ли?

- Хуже, бывший прокурорский работник. Я ей вчера рассказал, что ты собираешься статью критическую про наше здравоохранение опубликовать, так она сегодня утром вручила мне вот эту рукопись и приказала прочесть её тебе вслух.

- Но у меня обход через час.

- Да тут на пять минут всего.

И главврач, поправив очки, начал читать.


"Унылое жёлтое здание психиатрической больницы на самой дальней и забытой окраине Москвы. В палате No 7 пять человек: Пушкин, Толстой, Достоевский, Есенин и Пастернак.

Входит доктор Корягин, непоколебимо уверенный в своей правоте мужчина средних лет.

- Так, господа хорошие, - говорит он и протягивает каждому несколько распечатанных на принтере и скреплённых степлером листов бумаги формата А4. - Я вот тут статью написал про наше здравоохранение. Ругаю, конечно, критикую. Особенно властные структуры. Даже фамилии называю тех, кто виноват во всём этом бардаке. И по мафии фармацевтической прошёлся. Почитайте, пожалуйста, а я через полчаса зайду, и вы поделитесь своими соображениями, грамотно ли я всё изложил и стоит ли публиковать такой материал.

Лишь только дверь за доктором закрылась, как Пушкин тут же заявил брезгливо:

- Больно надо! Я Чехова не читал, а этого с какой стати буду. Он же народного языка не знает. А я только такой понимаю.

- А он тебе укол сделает, - сказал, ухмыляясь, Есенин. - И будет тебе опять чудное мгновение с Нюркой Керн.

- А тебе, сквернослов, мало биографию по кабакам делали! - запальчиво отреагировал Пушкин. - Так я тебе ещё добавлю без секундантов. И за себя, и за Пастернака.

- Подумаешь, интеллигент без цилиндра нашёлся! - возразил Есенин. - Будто ты сам матерные эпиграммы не сочинял. А тросточка твоя пудовая где?

- Хватит вам! - сурово заметил Толстой. - А то анафеме обоих предам и святого литературного сана лишу.

- Какая анафема, Лёвушка! - засмеялся Достоевский. - Ты же неверующий и каешься при том бесконечно. Вот спрашивается, куда ты в свои восемьдесят два года попёрся?

- Тебя не спросили, - тыча в подушку кулаком, пробурчал Толстой. - Сразу видно, что ты в деревне рос. Там только и убивают старух топорами.

Ровно через полчаса дверь в палату вновь открывается.

- Ну что? - спрашивает Корягин.

- Потрясающе! - горячо воскликнул Пастернак. - Это наше общее мнение. Вы просто герой. Так их, чиновников и бюрократов. А то развелось мошенников разных в России, как крапивы с репейником возле нашего дома. А раньше ещё и дикая конопля росла. Обязательно публикуйте. Я вот тоже про одного доктора написал и Нобелевскую премию получил.

После этого доктор Корягин куда-то странно и вмиг запропастился. День нету, неделя прошла. А через месяц заходит тихонько, но в сопровождении санитаров уже и в больничной пижаме, шестым пациентом в дружный писательский коллектив палаты No 7".


- Понял? - строго спросил главный врач, опустив очки на кончик носа.

- Да понял я всё, - ответил Корягин. - А старушка в своём уме?

- Не беспокойся. Здоровее нас с тобою будет. Так что думай, коллега.

- Ладно, подумаю.


* * *


Омар и Зигмунд


Сидят в кафе на Плющихе двое, давным-давно известные во всём мире личности. Один мыслитель, а другой психиатр. Одного зовут Омар, а другого Зигмунд. Вот Омар и говорит Зигмунду:

- Можно соблазнить мужчину, у которого есть жена. Можно соблазнить мужчину, у которого есть любовница. Но нельзя соблазнить мужчину, у которого есть любимая женщина.

- Красиво, - похвалил Зигмунд. - Но неправда. Если бы мужчина состоял исключительно из любящего сердца, то тогда бы он вообще ничего не делал. Мужчина не состоит только из чувства, это живое существо.

- И что из этого следует?

- А то, что он подвержен любым соблазнам в силу природной зависимости. Вот посмотрите на того мужчину, который сидит за столиком у окна. Видите, к нему подсаживается девушка. Говорят о чём-то. И я абсолютно уверен, что сейчас она его соблазнит.

- Сомневаюсь, - говорит Омар. - Видите, он недовольно махнул на неё рукой, и она уходит.

- А давайте спросим у него, почему, - предложил Зигмунд.

- Извините, - подойдя к мужчине, спросил Омар, который выглядел намного старше Зигмунда. - Почему вы прогнали её?

- Потому, что она совсем обалдела, - ответил мужчина. - Представляете, пятьсот баксов за час, а у самой прыщ на лбу.

- Скажите, а у вас есть жена?

- Есть.

- А любовница?

- Есть.

- А любимая женщина?

- Тоже есть, - признался мужчина. - А вы, собственно, кто такие?

- Ну что! - торжествующе воскликнул Зигмунд, когда они, оставив мужчину в покое, вышли на улицу. - Я же говорил, что всё происходит на подсознательном уровне.

- Но я же о людях, а вы о существах, - грустно заметил Омар. - Пойдёмте лучше посидим молча в тенёчке вон под теми тремя тополями.


* * *


Заявление российского баснописца


Участковому уполномоченному полиции.

Вчера, 31 декабря 2025 года, я был похищен двумя подозрительными субъектами, сильно похожими на Окуджаву и Шукшина. При этом один постоянно размахивал передо мной острым булатом, а другой показывал здоровенный кулак. Потом они отвезли меня в какую-то забегаловку на Кузнецком мосту и самым наглым образом склонили употребить энное количество спиртного напитка типа "Солнцедар", извлечённого из рюкзака с эмблемой олимпийского Мишки. Когда я поинтересовался у них о цели захвата, они в грубой форме потребовали от меня извинений за публикацию мной статеек "Чёрная зависть" и "Калина-малина", которые я сподобился сочинить вместо басен под влиянием неуёмного желания охаивать всё и вся. При этом Окуджава то и дело швырял мне в лицо виноградные косточки, а Шукшин вообще предложил выбросить меня за борт в районе Северного речного вокзала, будто княжну персидскую.

Но я оказался упрямым автором сатирического жанра и стал доказывать, что мне, как литературному пролетарию, терять нечего и извиняться не за что. Просто я не понял некоторые метафоры из текста песни Булата Окуджавы "Счастливый жребий". Какие такие ещё "чёрные ручьи"! Речь ведь идёт о музыке. А для меня она ни в каком воображении не может казаться чёрными ручьями. Ручьями ещё куда ни шло, но чёрными нет. То есть музыку, проливаемую в кровь чёрными ручьями, даже если она из кровавых военных лет, я не воспринимаю. Хоть завалите меня, говорю, совсем своими косточками! Или вот это, добавляю, про текст песни "Полночный троллейбус", какая такая ещё боль, что скворчонком стучала в виске! Кто-нибудь вообще в курсе, как стучит скворчонок, где и зачем? Никто не знает, а, значит, и на метафору такое пернатое сравнение претендовать не может.

А это, говорю Василию Шукшину, что за беспредел такой в "Калине красной"! Я про вашего главного героя больше вас знаю, уж так получилось. Да разве ж мог рецидивист, стреляный воробей, не догадываться, что кто-то из корешей может убить его! Должен был догадаться и спрятаться. Но не спрятался. А почему? Да потому, что не за что было убивать его. Перед другими блатными он ни в чём не провинился. Захотел землю пахать, пусть пашет, захотел с заочницей жить, пусть живёт. За это даже щелбан не ставят. И главарь "воровской малины" палач, что ли? Да его самого "воры в законе", а правильнее просто воры, на куски порвут, если он блатного без одобрения сходки замочит. Воры беспредела на дух не переносят и карают за него сурово. Лажа всё это, говорю, калина-малина! Хоть в колодец меня бросайте.

А они в ответ давай над моими баснями ржать. Особенно над басней "Писатель". Ну ты точно, говорят, сам себя в ней изобразил. Я, конечно, не согласился и заверил, что признаю их величие. А они всё равно ржут. Так и воскликнули на всю забегаловку: тоже ещё Крылов нашёлся! Да, найдёшься, если басен, как басен, почти нет. А, если и появляются, то их никто не печатает. Есть, дескать, в России один великий баснописец и хватит.

А "Солнцедара" на столе аж целая трёхлитровая банка. Поэтому они тоже выпили по стакану. Обалдели, естественно, и вроде как целоваться друг с другом полезли, а сами бац - Окуджава сдирает маску Шукшина с Шукшина, а Шукшин сдирает маску Окуджавы с Окуджавы. И тут только я понял, почему они провоцировали меня и не смеялись, а именно ржали. Оказывается, это были агенты Союза писателей СССР. Если бы они были настоящими персонажами, то они не были бы такими охламонами. Буквально после второго стакана эти бездарные оборотни честно признались, что действовали по заданию своего Первого секретаря. Оказывается, они проверяли меня на то, способен ли я отстаивать свои убеждения и достоин ли быть членом союза. А, главное, можно ли мне доверять создание произведений высокого художественного значения, насыщенных героической борьбой рабочего класса, отражающих мудрость коммунистической партии и отвечающих основному методу советской литературы - социалистическому реализму.

Учитывая изложенное, покорнейше прошу привлечь к ответственности указанных выше субъектов и сообщить руководителям реанимированной писательской организации, что доверять мне ничего нельзя, и пусть они на меня не рассчитывают. Я свободный российский баснописец и сам выбираю творческий метод.

Если я тут как не так выразился, то это потому, что "Солнцедар" их оказался ещё дряннее, чем был пятьдесят лет назад. В смысле, действует до полного помрачения сознания, не то что раньше.

1 января 2026 года.


* * *


Толстой и Анна


Приехал Толстой умирать на станцию Астапово. Присел на скамейку и стал о жизни своей великой думать. Смотрит, по перрону Анна Каренина слоняется, на рельсы как-то странно поглядывает.

- Ты чего это удумала, паршивка? - строго спросил её Толстой.

- Да вот, - ответила она дрожащим голосом. - Порешить с собой хочу.

- Из-за Вронского, что ли?

- Из-за него, - со слезами на глазах подтвердила Анна.

- Подумаешь, хлыщ какой! - сердито проворчал Толстой. - Да я его просто вычеркну из романа, и дело с концом.

- Действительно, - обрадовалась Анна. - Вычеркните вы этого кобеля, пожалуйста, Лев Николаевич. И этого ещё, прыща старого.

- Каренина, что ли?

- Его самого, тоже козёл тот ещё. Сколько раз говорила ему, купи виагру. А он, разрешение у государя надо получить. Вот и получил рога на рога.

- Нет, - отказался Толстой. - Тогда название всего романа менять придётся, фамилия-то у тебя от мужа. Хотя ты права, конечно, оба они хороши. Хлыщ да прыщ, ну какие это герои.

- Главное, читать про них противно, - взмолилась Анна. - Нафиг они вообще нужны, чтобы из-за них под поезд бросаться.

- Ладно, - сжалился Толстой. - Название поменяю, а их вычеркну и анафеме предам. И тебя анафеме предам. Слаба ты оказалась по женской части и тоже на героиню не тянешь.

- А это возможно? - удивилась Анна. - Вы же не член Священного синода.

- Возможно! - воскликнул Толстой, вставая со скамейки. - Раз я отлучён от церкви, значит, я всё могу. Ленин вон почти всю страну анафеме предал, и ничего. Кстати, я слышал, что он статью про меня написал. Будто зарос я, как простой русский мужик, потому что в зеркало на себя не смотрю. А я же знаю, что в зеркале революция. Давай уедем отсюда. Что-то не по себе мне тут.

И они уехали. Купили домик на окраине Москвы и стали жить вместе. Но не как муж с женой, а как автор с придуманным образом в виде красивой молодой женщины. Сыночка Анны, Серёжу, Толстой не вычеркнул, и он стал жить вместе с ними. После революции Анна Каренина вышла замуж за начальника Московской уездной ЧК, который по блату устроил её на работу в локомотивное депо диспетчером. Лев Николаевич вначале Серёжу воспитал, а затем и других детишек Анны. Все они живы до сих пор. Лев Николаевич каждое лето наведывается инкогнито в Ясную Поляну. Снимет толстовку, натянет джинсы, очками тёмными прикроется и вперёд с группой туристов. Походит, посмотрит, порадуется тому, как содержит Россия его усадьбу, осенит крестом потомков, пару яблочек сорвёт украдкой и обратно.


* * *


Сукин сын


Случилось это лет двести назад в Москве. Старик один рассказывал, а ему другой старик, а тому третий и так далее вниз по счёту до тех самых времён. А теперь я вот рассказываю.

Приходит, значит, Пушкин к издателю со своей исторической драмой "Борис Годунов", а тот ему от ворот поворот.

- Да она сейчас даром никому не нужна, - не прочитав ни строчки, кроме названия, сказал издатель. - Делать тебе нечего было в ссылке, вот ты и марал бумагу. Лучше бы фермерством занялся в своём Михайловском. Представляешь, утром сходил в курятник, снял яички, пожарил на сальце с лучком, прикольно же.

- Какой ещё курятник, сударь! - возмутился великий поэт. - Это же Борис Годунов!

- И что? - равнодушно отреагировал издатель и, повернувшись к своему писарю, спросил: - Ты знаешь, кто такой Борис Годунов?

- Нет, - ответил тот. - Ельцина знаю, а других не знаю. Дворника, правда, нашего раньше так ещё звали. А теперь у нас другой дворник.

- А нового дворника как зовут? - спросил издатель.

- Абдулбашир, - ответил писарь.

- Вот видишь, - обратился к автору Годунова издатель. - Человек делом занят, улицы подметает, листья жёлтые в чёрный мешок складывает, а тут ты со своими листочками. Оставь их, если не жалко, он их тоже в мусор выбросит.

- Вы что тут с ума сошли! - снова возмутился Пушкин. - Яйца, сальце, Ельцин, Абдулбашкир!

- Абдулбашир, - поправил его писарь.

- Тем более! Вы можете мне объяснить, почему отказываете печатать Годунова?

- Повторяю, - сказал издатель. - Ни драмы, ни трагедии, ни стихи, прости господи, никому сейчас не нужны. Интернет, дело другое, блогеры там разные, ютубы, подкасты. Понял?

- Я русский человек! - гордо заявил Пушкин. - Я народный язык понимаю. И даже предпочитаю его литературному. А объединение их считаю своей заслугой.

- Ты мне голову не морочь, - перебил его издатель. - Какой ты русский, разобраться ещё надо. Чернявый шибко и кучерявый. А у таких денежки водятся. Если заплатишь, мы тебе не только Годунова твоего напечатаем, но и чёрта лысого.

- Я же автор! - в который уже раз возмутился Пушкин. - Это вы мне должны заплатить за мой труд, а не я вам.

- Ага, раскатал губы. - вставая из-за стола, произнёс издатель. - Я вижу, мужик, с тобой бесполезно иметь дело. Ты же ничего не соображаешь. Убирайся-ка ты подобру-поздорову.

- Позвольте, любезный, - засопротивлялся, было, поэт.

- А я говорю, проваливай отсюда, - повторил свой приказ издатель. - А то охрану позову.

Последнее, что услышал Александр Сергеевич, закрывая за собой дверь, это как издатель сказал писарю раздражённо о посетителе: "Привязался же, сукин сын!"

"Так вот, оказывается, кто я, - подумал Пушкин. - Надо Вяземскому сообщить".


* * *


Топорик Раскольникова


Пришёл Раскольников к старухе-процентщице, чтобы убить её. А она и говорит ему, кряхтя и кашляя:

- Ты топорик-то положи на комод, чего ты его держишь под пальто. Ты же не царь Пётр и не мужик, чтобы с топором ходить. Уронишь ещё на ногу себе. Я ведь всё равно знаю, зачем ты пришёл.

- Ну, коли знаете, тогда я лучше его обратно за дверь в каморку к дворнику положу, - тихо произнёс Раскольников. - Я его и в самом деле едва держу, не ел ничего уже несколько дней. Вчера, правда, один банан откушал.

- Нет, - решительно возразила Алёна Ивановна, - Положи топорик аккуратненько на комод. И никого вообще убивать не надо. Ни меня, ни Лизавету.

- Ой, спасибо, бабушка! - обрадовался Раскольников. - А то я и вас и себя загубил бы, проверяя, тварь ли я дрожащая или право имею.

- Какая я тебе бабушка! - возмутилась несостоявшаяся жертва. - Я ещё даже не на пенсии. Ждала, что в пятьдесят пять выйду, так нет, не получается, до шестидесяти теперь тянуть надо. Как овдовела, так на проценты и живу. Тебе вот по блату процентов десять могу скинуть.

- На что?

- Квартира нужна?

- Ещё как нужна, Алёнушка Ивановна! - взмолился Раскольников. - Главное, помочь некому. Мать у меня давно пенсионерка и сама чуть милостыни не просит. Сестра, кандидат наук, в гувернантках таскается. А я на Сонечке жениться хочу. Ну не ехать же мне на Дальний Восток, где обещают бесплатно гектар земли дать.

- В ипотеку пойдёшь? - сверкнув хитрыми глазёнками, спросила жадная процентщица. - Нехристи в банке тебе ничего не дадут, ты безработный, а я дам. Без справки о доходах и поручительства.

- А просто в рассрочку без процентов и закладной нельзя? - поинтересовался Раскольников. - Вроде как по знакомству. Тогда бы вы мне действительно помогли. А так грабёж и вымогательство получается.

- Нельзя, - прошипела Алёна Ивановна. - Я же частница и без процентов помру. Пусть государство тебе помогает, это его забота. А я никого любить не обязана и сама зарабатывать не хочу. Для меня вы все, голодранцы, источник наживы. И притворяться добренькой я не собираюсь.

- Ладно, - обречённо вздохнул автор безумной идеи очищения общества от ненужных людей. - Уж лучше в ипотеку, чем на каторгу.

- Да, выбор у всякой твари маленький, и прав почти никаких, - откинув назад жиденькую косичку, глубокомысленно заключила молодая ещё по нынешним временам старуха. - Двадцать пять процентов по году на сорок пять лет, как раз до моего столетия. Устроит?

- Устроит, - согласился Раскольников, почувствовав лёгкую дрожь от предлагаемых условий. - Деваться мне так и так некуда.

- Тогда пиши расписку, - и Алёна Ивановна полезла в верхний ящик комода за бумагой. - А топорик с отпечатками твоих пальчиков я в Лондон на аукцион свезу.


* * *


Домой


Под Новый год всё бывает. Вот я и встретил вчера в аэропорту Шарля де Голля настоящего потомка наших царей. То ли Павла, то ли Александра, то ли Николая, я в них не разбираюсь, и спрашиваю:

- Вы в Москву?

- Ага, домой! - отвечает. - И далее как-то сразу не в тему предстоящего путешествия. - Ты, главное, на иностранке не женись.

- А почему? - удивляюсь.

- А они наших сказок не знают, - говорит потомок, снимает корону и подаёт её мне. - Подержи пока.

- Пока это сколько? - интересуюсь. - А то посадку уже объявили.

- Сейчас вот переоденусь и вместе на родину полетим. У меня там встреча с монархистами, будь они неладны. Надоели, хуже горькой редьки. Но без их согласия я развестись не могу.

Переоделся государь во всё народное быстро, джинсы натянул, куртку утеплённую, кепку меховую, и мы направились к самолёту. Одежды самодержавные, кроме рукавиц августейших, он туго запихал в большую клетчатую сумку. А корону забрал у меня. Сказал, что надо обязательно предъявить её монархистам в подтверждение того, что он не Гришка Отрепьев.

Потом, в полёте уже, я и спрашиваю у него снова, почему на иностранке-то жениться нельзя?

- Ну, сам посуди, - объясняет. - Я её лягушкой обзываю, а она ни бум-бум. Вообще ничего не понимает. Я ж по приказу батюшки стрелу запульнул, когда он ещё жив был, прямо от Кремля до Нотр-Дама. А на правом берегу Сены болота же были. Вот стрелу мою и заграбастала одна сохранившаяся там лягушка. Пришлось жениться. И сколько я не целовал её потом, ни в какую царевну она не превратилась. И съесть я её не могу, не французишка же я малохольный, прости господи!


* * *


Калина-малина


Помню, в июне 1974 года поздно вечером вышел я из кинотеатра после просмотра "Калины красной" очень сердитый. Пришёл домой, выпил немного с расстройства, лёг спать и сниться мне, будто я на Алтае в какой-то избе доказываю Шукшину, что я его некровный родственник. Перечисляю братьев, сестёр, кто на ком женат, от кого у кого дети и я там с какого боку припёка. Доказал ведь, как и то, почему я про Прокудина лучше его всё знаю.

- Ладно, допустим, - говорит Василий Макарович. - А от меня-то

ты чего хочешь?

- А чтобы вы моё мнение об этой вашей "Калине красной" выслушали, - отвечаю.

- За пару минут управишься? А то мне в Волгоград срочно к Бондарчуку на съёмки ехать надо.

- Постараюсь, - заверил я.

- Тогда слушаю, давай.

И я выдал.

- Что что ж вы, - говорю, - наворотили! Да разве ж мог рецидивист, стреляный воробей, не знать, что кто-то из корешей может убить его? Должен был знать и спрятаться. Знал, конечно. Но не спрятался. А почему? Да потому, что не за что было убивать его. Перед блатными, каким он и сам был наверняка, судя по биографии, он ни в чём не провинился. Захотел мужик землю пахать - пусть пашет. За это блатные не убивают и даже щелбан не ставят. Захотел мужик с заочницей жить - пусть живёт. И Губошлёп непонятно кто. Оказывается, член или даже главарь какой-то "воровской малины". А кто это по статусу, палач, что ли? Да его самого "воры в законе", а правильнее просто воры, на куски порвут, если он блатного без одобрения сходки замочит. Пусть он хоть сто раз мужиком будет. Воры беспредела на дух не переносят и карают за него сурово. Лажа всё это, Василий Макарович, малина. Или вот, Егор пристаёт к женщине, следователю прокуратуры, изгаляется, провоцирует. А с чего бы это? Она ему ничего не сделала и даже разговаривать с ним не захотела. Он что, этим самым решил вдруг выместить на ней свою обиду за несвободную жизнь? Он дурак, что ли! Если да, то на кой бес он нам, зрителям, сдался в качестве главного героя? Или вот ещё. В конце фильма брат Любы таранит "Волгу" с бандитами. Он что, тоже дебил? Пока этот взрослый дядька гнался за "Волгой", он сто раз мог раскинуть мозгами, что бывший уголовник Егор сестре его вообще никто, а ему тем более. Кто в него стрелял и за что, неизвестно. Так стоит ли идти на зону за такое немотивированное мщение. Причём надолго, люди ведь могут погибнуть, порча государственного имущества и прочее. Никакого аффекта тут нет и быть не могло. Один раз в бане вместе помылись, коньячку выпили и всё. Этого реально мало по жизни для необузданного всплеска эмоций и совершения тяжкого преступления. Короче, я этот ваш фильм назвал для себя "Калина-малина". По-моему, с таким вот художественным вымыслом вы слегка переборщили. Особенно это заметно, если сравнивать "Калину красную" с другим вашим замечательным фильмом "Ваш сын и брат".

- Всё сказал? - спросил, добродушно улыбаясь, Шукшин.

- Почти всё.

- Иди ты знаешь куда?

- Куда?

- Во ВГИК.

И тут я проснулся. Самое удивительное, что мне действительно туда надо было идти на вступительные экзамены.


* * *


Чёрно-белая зависть


Стою я как-то на Арбате у дома No 43 и смотрю на памятник, установленный здесь всенародно любимому барду Булату Окуджаве. Но я ж вроде как баснописец и мне кровь из носу надо привязаться к чему-нибудь. Вот я и привязался. Смотрю на памятник и как бы разговариваю с Булатом Шалвовичем.

Вот, говорю, очень многие знают песню на ваши стихи "Счастливый жребий". Песня замечательная! Особенно сразу запоминаются и будто сами напеваются такие слова:


С нами женщины, все они красивы,

И черемуха - вся она в цвету.

Может, жребий нам выпадет счастливый,

Снова встретимся в городском саду.


Однако вот дальше, в конце:


Но из прошлого, из былой печали,

Как не сетую, как там не молю,

Проливается черными ручьями

Эта музыка прямо в кровь мою.


У меня, говорю, классическое представление о величии, если можно так выразиться. Великое в искусстве и литературе это такая высота, достичь которую мало кому удаётся. Поэтому позволю себе последние две строчки из приведённого текста покритиковать маленько. Только не обижайтесь, пожалуйста. Я ведь никто, просто мимо иду. Все знают, что такое метафора. Но вот чёрные ручьи, по-моему, это вовсе не метафора. Они есть в натуре, сколько угодно, типа, что выльешь, то и потечёт. Потом, сколько же крови должно быть в человеке, чтобы в неё текли не струйки, а целые ручьи. Даже, если эти строчки все вместе по общему смыслу принять за метафору. Понятно, что вы имели в виду войну и всё трагическое, что с ней связано. Сама память о войне чёрная, спору нет. Но вы же говорите о музыке, изображая её как бы чёрными ручьями. Но для меня музыка ни в какой связи и ни в каком сравнении не может казаться чёрными ручьями. Ручьями, пожалуйста, но чёрными, нет. Короче, музыку, проливаемую в кровь чёрными ручьями, даже если она из этих самых кровавых военных лет, я не воспринимаю. Возможно, потому же исполнители этой песни часто заканчивают её "встречей в городском саду". И всё.

Чёрт его знает, зачем я это памятнику сказал! Из зависти, наверно. Сам-то такие проникновенные стихи никогда бы не смог сочинить.


* * *


Дисней и дедушка


Сидит внук утром за кухонным столом в сталинской высотке на Котельнической набережной, уплетает бабушкины пирожки и смотрит мультик по детскому телевизионному каналу "Дисней". Напротив сидит дедушка и представляет себе разговор с внуком. Современную внучью породу, как казалось этому весьма солидному деду, он хорошо изучил, поскольку разновозрастных внуков у него было аж четверо. И поэтому он заранее знал, что возможная беседа была бы на самом деле точно такой, короткой и бесполезной.

- А ты знаешь, кто такой Дисней? - спрашивает мысленно дедушка.

- Нет, - как бы отвечает внук.

- Тогда я тебе объясняю. Вдруг пригодится, интересно же. Ты ведь уже в школе учишься. Так вот, Уолт Дисней это американский художник, который создал первые музыкальные мультфильмы. Про Микки Мауса, например.

Дедушка ещё хотел что-то сказать, но внук остановил его:

- А зачем мне это. Я смотрю и всё.

Ничего больше не стал представлять себе этот солидный дедушка, бывший ответственный работник Госплана. А только вздохнул и отвернулся в сторону довольно улыбающейся бабушки. Пирожки у неё получились, наверно, очень вкусными. Дед ни одного не успел попробовать.


* * *


Страшный экзамен


Брониславу Станиславовичу, молодому доценту кафедры государственного и муниципального управления, внезапно поручили в индивидуальном порядке принять экзамены у одного полковника. Небольшая группа, в составе которой числился этот самый военный, состояла сплошь из работников различных министерств, в том числе почему-то министерства обороны, причём в ранге не ниже руководителей департаментов. Почти все они давно всё сдали, а этот слушатель по засекреченным причинам экзамен не сдавал, и ему предоставили дополнительную возможность.

Доцентом весьма престижной и сугубо гражданской столичной академии Бронислав Станиславович стал всего неделю назад, и раньше принимать экзамены ему не доверяли, разве что зачёты. Он очень разволновался ещё и потому, что экзамен должен был состояться уже на следующий день. Поздно вечером перед сном Бронислав Станиславович разложил на прикроватном столике экзаменационные билеты, улёгся поудобнее, надел очки и стал просматривать вопросы, а вдруг на какой-то из них он и сам толком ответить не смог бы.

Один билет проштудировал, другой... и вдруг дверь в спальную комнату открывается и перед Брониславом Станиславовичем вырастает мужская фигура в кожаной куртке, с папахой на голове, с шашкой на левом боку и с маузером на правом.

- Вы кто, Чапаев? - робко спросил Брониславов Станиславович.

- Нет, я из другой дивизии, - ответил незнакомец и бесцеремонно уселся на край постели. - Некогда Василию Ивановичу по академиям разъезжать, он своих белых добивает.

- А вы своих добили уже?

- Всех под корень вырезал, отдыхаю пока, заслужил. Вот он и попросил меня, боевого соратника, вместо себя экзамен тебе сдать. Так что, давай спрашивай.

- А как к вам обращаться, голубчик? - приподнимая голову над подушкой, спросил Бронислав Станиславович.

- Какой я тебе голубчик! - насупив брови, возмутился посланник Чапаева.

- Тогда, может быть, господин красный командир? - осторожно предложил Бронислав Станиславович.

- Да я тебя сейчас пополам разрублю за господина!

- Извините, ради Бога, я это нечаянно оговорился.

- А за Бога ещё и расстреляю!

- Я больше не буду, правда, - не соображая, чего не будет, но всё равно пообещал Бронислав Станиславович. - Берите билетик, пожалуйста.

- Ну, взял.

- Читайте.

- Сам читай.

- Кадровая политика в системе государственного управления, - послушно зачитал первый вопрос Бронислав Станиславович.

- И что?

- Отвечайте.

- Я, что ли?

- Вы, конечно, не я же.

- А что говорить?

- Ну, расскажите, например, как вы подбираете и расставляете кадры у себя в дивизии, какими принципами и критериями руководствуетесь при этом?

- Чего, какие ещё принципы с критериями! Ты мне голову не морочь. Говори так, чтобы я понял, буржуй недорезанный.

- Ну, какой же я буржуй, - попытался возразить Бронислав Станиславович.

- А кто же ты! Ишь, морду какую наел. На чистенькой простынке лежит, одеяльце в цветочек, лампочка светит.

- Хорошо, товарищ. Давайте сначала. Как вы подбираете и расставляете своих подчинённых?

- Да проще простого. Подбираю, кто не подчиняется, и расставляю к стенке.

- Потрясающе. И второй вопрос, товарищ. Учёт национального состава населения при формировании органов местного самоуправления.

- Опять начинаешь!

- Хорошо. Давайте яснее. Кого, кроме русских, вы берёте в отряд красноармейцев?

- Тебя бы не взял.

- Это почему же, разрешите полюбопытствовать?

- Так ты же непонятно кто. Отравишь лошадь и смоешься.

- Куда?

- А леший тебя разберёт. К предкам, наверно.

- Неужели в Польшу?

- Так ты шляхтич, что ли? А я думал еврей.

- Я не еврей, а поляк. Преподаватель в третьем поколении. Сын профессора, между прочим.

- А зовут-то тебя как, интеллигентишка?

- Бронислав Станиславович.

- Да как же тебя с таким именем в академию генерального штаба взяли! Хрен выговоришь. И не поляк ты никакой, если ты Броня. Форменный еврей.

- Послушайте, уважаемый. Я ничего не имею против евреев, но я поляк. И горжусь этим.

- А я говорю, еврей.

- А я утверждаю, что поляк. И корни у меня польские.

- Под эти самые корни я и изрублю тебя, как всякую белую сволочь. Плевать мне на твоих предков, будь они хоть трижды папуасами. Глянь вот, какой острый клинок у моей наградной шашки. А рукоятка какая, с узорами. Одно удовольствие помереть от такого оружия. Только ты вначале бумагу напиши, что экзамен Василий Иванович сдал.

- А, если не напишу? У меня ведь своя честь имеется.

- А у меня ещё пистолетик имеется. Глянь вот, какой тяжёлый. А патронов в нём сколько. Пристрелю, как последнюю контру.

- Так вы уж определитесь поточнее, товарищ, изрубите меня или пристрелите? - стараясь не терять присутствие духа, произнёс Бронислав Станиславович. - И как кого, как белую сволочь или как контру последнюю?

- Так, очкарик, ты мне надоел, - недовольно проворчал боевой соратник легендарного героя гражданской войны, встал с постели, одной рукой занёс шашку над головой Бронислава Станиславовича, другой рукой наставил на него маузер и приказал. - Садись и пиши бумагу. Ты против Чапаева, значит, враг. А с врагами у нас разговор короткий...

Взмах шашки не состоялся, выстрел не прозвучал, но чистенькая простынка под начинающим экзаменатором оказалась поутру слегка подмоченной. Или это ему только почудилось сразу после пробуждения.

Через пару часов, наяву уже, в академии, Бронислав Станиславович перед тем, как приступить к выслушиванию ответа на первый экзаменационный вопрос, спросил у офицера из министерства обороны:

- Скажите, товарищ, а война будет?

- Ну, что вы, разумеется, нет, - уверенно заявил полковник. - Врагов у России, конечно, много. А с врагами у нас разговор короткий.

- Верно, - согласился Бронислав Станиславович. - Тогда всё. На второй вопрос отвечать не надо. Я ставлю вам отлично и желаю успехов. До свидания.

Полковник пожал плечами, улыбнулся, взял зачётку, сказал "честь имею" и вышел.


* * *


Дурачок с килькой


Идёт Аркадий Петрович вдоль книжного магазина, что напротив Моссовета, если по-старому называть. Он всегда так прогуливался перед отъездом из столицы, от памятника Пушкину до Красной площади. И видит, навстречу, ссутулившись, на полусогнутых ногах, идёт знаменитый артист Василий N. В тёплой кожаной куртке, меховая кепка с ушами, руки в перчатках. И это в конце мая! Почему же он такой ветхий, удивился Аркадий Петрович, мы же одногодки с ним вроде. Поравнялись и разошлись в разные стороны. Однако Аркадий Петрович всё равно остановился через пару шагов и оглянулся, поражённый весьма странным и откровенно плохим видом уважаемого артиста. Недавно вот только по телевизору выступал, рассказывал что-то. А тут худющий, щёки впалые, нос острый, губы оттопырил и смотрит в одну точку, будто спит на ходу. И куда это он идёт? За книжкой, наверно, не начитался ещё. Но нет, мимо прошёл. А чего же его тогда к двери повело, чуть в стенку не вляпался.

В этот же день, прогостив у дочки неделю, Аркадий Петрович уехал в свою Калугу.

Потом всё, как обычно. Ближе к полуночи лёг спать и давай представлять себе себя в разных житейских ситуациях. Смешно вроде, но правда: то он полководец, то политик, то поэт, то шпион, то Казанова. А тут лежит он в тёмной комнате с открытыми глазами и видится ему, как он на повороте в Глинищевский переулок догоняет этого самого артиста Василия N, прикидывается эдаким дурачком, чтобы тот не обиделся, и спрашивает:

- Извините, Василий, не помню, как вас по батюшке, с вами всё в порядке?

- Всё в полном порядке, сударь, - знакомым экранным голосом ответил артист. - А почему вы спрашиваете?

- Да потому, что ты не идёшь, а кандыбаешь, шатаешься из стороны в сторону. А если запнёшься или ветер поднимется. Давай лучше вместе пойдём, куда тебе надо.

- Ну пойдём, - согласился Василий N. - И пошли они дальше вместе по переулку.

- Чего ты шаркаешь так, ноги болят?

- Всё болит.

- А куда ходил?

- В институт.

- Зачем?

- Выпуск у меня.

- На артистов учишь?

- Не на шахтёров же.

- А идёшь куда?

- Домой, недалеко тут.

В уютном дворике старого монументального дома, куда никогда не заглядывает солнышко и полиция, Василий N, тяжело дыша и кашляя, сел на скамейку.

- Пришли, - выдохнул он. - Спасибо, что проводил. Можешь идти уже по своим делам.

- От меня так просто не отделаешься, - шутливым тоном предупредил Аркадий Петрович и присел рядом. - Не уйду, пока не объяснишь, почему ты такой понурый?

- Сын в монастырь ушёл, под Волгоградом где-то.

- Когда?

- Десять лет назад.

- Ого! - воскликнул Аркадий Петрович. - И что?

- А узнал я об этом только сегодня, случайно.

- И что?

- Один я.

- И что! Уж лучше одному быть, чем с кем попало. В одиночестве ты сам себе друг, товарищ и брат. И прошлое вспоминать не надо, живи настоящим.

- А ты не потомок Омара Хайяма?

- О, кстати! - вскочив со скамейки, снова воскликнул Аркадий Петрович. - Омаров не обещаю, у меня на них и денег нет, а кильку в томатном соусе и плавленые сырки куплю. Жди.

И Аркадий Петрович помчался в поисках какого-нибудь магазинчика для покупателей с тощими кошельками. Рассуждая при этом, если не дождётся, сам выпью и съем.

Но знаменитый артист дождался. Хотя на поиски такого магазинчика в центре Москвы потребовалось немало времени.

- Ну, давай за знакомство! - откупорив чекушку и наполнив понемногу бумажные стаканчики, предложил Аркадий Петрович. - Перчатки-то сними, а то сырок не почистишь.

Выпили. Закусили.

- Сто лет, поди, кильку не ел?

- Такую вообще никогда не ел, - признался Василий N, тыкая то пластиковой вилкой, то ломтиком батона прямо в банку. - Вкусная, зараза!

- Ты ешь, ешь, - ободряюще поддержал его Аркадий Петрович. - И сырок свой обязательно съешь. Маленько крепче будешь, как говорил Есенин.

- Да ты тоже не особо крепкий.

- Чего! - возмутился Аркадий Петрович. - Да ты знаешь, что у меня двухпудовая гиря под кроватью лежит для тренировки, а на кровати жена-красавица для любви.

- А в ней сколько пудов? - с усмешкой полюбопытствовал Василий N. - Давно на пенсию вышла?

- Чё ты лыбишься! Не видел её, а лыбишься. И водочка всегда в тумбочке есть. И яйца в холодильнике свежие.

- Такие же, как у тебя? - засмеялся и закашлялся одновременно Василий N.

- Ну вот, ожил, наконец, проснулся, - с искренним удовлетворением заметил Аркадий Петрович. - А ты тоже юморист. Да расстегни ты куртку, и кепку сними, тепло ведь.

- Действительно, тепло. Где ты раньше-то был? Наливай!

Допили. Доели.

- Может, добавим? - протирая заслезившиеся глаза, предложил Василий N. - Деньги я дам.

- Нет, хватит, - возразил Аркадий Петрович. - Тебе хватит, я же вижу.

- А ты кто?

- Потом скажу.

- Когда потом?

- Завтра ночью.

- А почему ночью?

- Ну что ты привязался, не понимаешь, что ли, что я отнекиваюсь.

- А фильм про друзей чёрно-белый помнишь, я там молодой-молодой?

- Помню, конечно. Ты один из него живой остался.

- А в Урюпинске был?

- Был, до развала Союза ещё, в командировке. Замечательный городишко. И кинотеатр там хороший. А причём здесь Урюпинск?

- А я там с одной девушкой познакомился, как раз в этом кинотеатре на встрече со зрителями. Жалко её, очень жалко.

- Опять ты о прошлом! Скажи лучше, внучку мою после школы возьмёшь в институт свой?

- Возьму, всех возьму.

- Э-э, - забеспокоился Аркадий Петрович. - Да тебе не водку пить, а пшено клевать. Актёр ещё называется. Вставай, где твой подъезд?


А утром новость: вчера на семьдесят седьмом году жизни скончался народный артист России Василий N, о причинах смерти не сообщается.

Аркадий Петрович выключил телевизор, тихо достал из тумбочки

Бутылку водки, два стакана, наполнил их до краёв, на один кусочек хлеба положил, другой поднял дрожащей рукой и выпил до дна.

Вошла жена.

- Что с тобой?

- Потом скажу

- Когда потом?

- Завтра ночью.

- Вот дурачок. Может тебе яйца пожарить, свежие?

- Не хочу, - отказался Аркадий Петрович, качая седой головой. - Так и не познакомились, а могли ведь.

Поздно вечером, изменив программу, показали в прямом эфире круглый стол, посвящённый памяти выдающего актёра и педагога Василия N. Кто-то со слов журналистов пересказал свидетельства консьержки и домработницы о том, что домой артиста привёл некий пожилой мужчина приличной наружности. Василий N при этом выглядел абсолютно счастливым.


* * *


Визит драматурга


Рассказываю, как есть. В минувшее воскресенье включаю по телевизору канал "Культура" и вижу такую картину. Сидит в старинном резном кресле импозантный мужчина, похожий на Аркадия Аверченко, за окном студии Пражский Град, и объявляет:

- А теперь, дорогие мои соотечественники, послушайте рассказ, который я назвал "Визит драматурга".

Берёт со столика книжку, открывает на закладке и читает.


"В кабинет известного в России исторического просветителя вошёл некто, сходу представившийся начинающим драматургом. Хотя возраст его прямо свидетельствовал о том, что не только начинать, но и заканчивать ему чего-нибудь было уже категорически поздно. В руках он держал тощий пожухлый портфель времён послевоенных пятилеток.

- Меня зовут Пантелеймон Будуаров, - пылая тлеющим взором, закончил представлять себя вошедший.

- Садитесь, пожалуйста, чай, кофе? - вежливо предложил просветитель.

- Я сяду. А всё остальное потом. Дело не терпит отлагательств.

- А что случилось?

- Как что! Целое поколение потеряли. Они же ничего не знают.

- Кто они?

- Молодёжь, форменные невежды! Спрашиваю, кто такой Ленин? Они глаза таращат.

- Да, с молодёжью у нас проблемы. А я-то чем могу помочь?

- Не притворяйтесь. Вы же учёный, бывший министерский чиновник, у вас награды, звания, связи. Я недавно по радио вас слушал. Очень даже забавно вы там про одного полководца рассказывали. Из крепостных да сразу в генералиссимусы. Не пойму только, на кой чёрт ему эти Гималаи сдались!

- Вы о Суворове, что ли? Так он не был крепостным. И не Гималаи, а Альпы.

- Тогда все были крепостными.

- Нет уж, позвольте! - хотел было защитить историческую правду просветитель.

- Не позволю! - властным тоном прервал его Пантелеймон Будуаров. - Потому, что вы ничего не делаете, а я сделал.

- Любопытно. И что вы такого сделали?

- Я написал пьесу. Вот здесь она, в этом портфеле. Пьеса так и называется Великий Ленин. Вы ведь знаете, что он великий?

- Подозреваю.

- Так вот. Я хочу, чтобы вы помогли мне толкнуть мою пьесу в молодёжь. То есть поставить её во всех театрах страны и загнать туда всё подрастающее поколение.

- А пьесу-то хорошую написали?

- Естественно, как говорят у нас в Пензе.

- Так вы из Пензы?

- Ну что вы, упаси Бог. Это такая фишка для непринуждённой беседы.

- А пьесу по источникам писали?

- Обижаете. Как нам реорганизовать Рабкрин наизусть выучил.

- Что вы говорите! А вы можете в кратких словах рассказать содержание пьесы?

- Пожалуйста. Знаете ли вы, что в 1917 году Ленин был в Шушенском?

- Припоминаю.

- И вот, когда он там с Крупской чалился, выражаясь красноречиво, в это время из Израиля в Ленинград прилетел Троцкий.

- Ужасно! А куда же ЧК смотрела?

- Ну, голубчик, уж вам-то следовало знать, что ни ЧК, ни КГБ, ни ФСБ тогда не было. Всей правоохранительной системой заправлял кто? Ну, думайте, думайте.

- Неужели? И тогда тоже!

- Факт. Он и расправился с Троцким.

- А Ленин тут при чём?

- Так это же Владимир Эдмундович шарахнул по Зимнему из Катюши.

- Это Дзержинский Эдмундович. А Ленин Ильич.

- То-то я смотрю, отчество у него какое-то неродное.

- А из чего он шарахнул, простите? - решил уточнить название грозного орудия просветитель, хотя ему и так уже было всё ясно.

- Расцветали яблони и груши, - тихо запел драматург. - Ну, догадались? Потом вместе споём. Очень крутая песня, как говорят у нас в Жиздре.

- Так вы из Пензы или из Жиздры?

- Из Жиздры. А в Пензе пусть черти живут.

- А революцию-то Ленин как совершил?

- Элементарно! Набрал кредитов в Сбере под поручительство Берии и совершил.

- В каком ещё Сбере? Его тогда не было!

- Ошибаетесь, товарищ. А история ошибок не прощает, как говорят у нас в Сызрани.

- И в Жиздре, значит, тоже пусть черти живут?

- Пусть.

- А как это Троцкий из Израиля прилетел, если тогда такого государства ещё не было?

- Как же вы далеки от народа! Может, где-то его и не было, а у нас оно всегда было.

- А на чём он прилетел?

- На иранском беспилотнике.

- Зачем?

- Чтобы Ленину помешать.

- А-а, понимаю. Троцкому нужна была революция во всём мире, а не только в России?

- Ничего вы не понимаете. Политика тут ни при чём. Тут у меня в пьесе жуткая любовная интрига. Троцкий был холериком, а Ленин сангвиником. Но влюблены они были в одну женщину из подсобки, то ли в Ашане, то ли в Леруа Мерлен.

- А что, сто лет назад эти магазины тоже были?

- В истории ничего нового нет, как говорят у нас в Нижнем Тагиле. Но черти там не выживут, даже не надейтесь. В Сызрани ещё кое-как, а там им хвосты быстро накрутят.

- Да чёрт с ними! Интрига-то ваша как разрешилась?

- Проще пареной репы. Он, ну вы понимаете о ком я, повязал Троцкого на проспекте Сахарова и выслал его куда, ну?

- Неужели в Нижний Тагил?

- Правильно. После чего Ленин мог встречаться один, без сопровождения демона революции, с кем угодно и где угодно, даже на Красной площади рядом с Мавзолеем.

- А Крупская как же?

- А та днями просиживала в смартфоне и ничего не замечала.

- Вот что хотите со мной делайте, но ни о каких смартфонах в те времена даже не слыхивали. Но пьесу вашу мы всё равно толкнём, куда надо. Обещаю.

- Не обещайте деве юной, как говорят у нас на Арбате.

- Кстати, а где рукопись? - спросил исторический просветитель. - Вы мне даже не показали её.

- Какую рукопись? - успел вымолвить начинающий драматург и повалился набок. Хорошо, кресло было глубокое.

Помощница просветителя вызвала скорую. Приехали быстро. Пока приводили старого человека в чувство, проверили его портфель. Никакой пьесы там не оказалось. Зато нашли социальную карту москвича и персональное приглашение от "Московского долголетия" в танцевальную группу. По ним и определили, что никакой он не Пантелеймон Будуаров, а просто Пётр Бурлаков.

- Два в одном, - поделился с хозяином кабинета доктор. - И склероз и деменция. Ему же сто лет почти. Но вы не волнуйтесь, мы сами доставим дедушку домой в целости и сохранности".


* * *