# Право Быть. Глава 13

Александр Иванович Привалов

Предпоследняя глава

## Глава 13. Пустой Остров


Человек стремится в простоту,

Как небесный камень - в пустоту.


Охота на Последнего Медведя


- ...Войско наше находится в таком блестящем положении, что составляет предмет удивления иностранцев ... Гражданские же учреждения совершенствуются по мере возможности. - Без выражения читает большой обрюзгший человек в мундире полковника гвардии и мягких комнатных шлёпанцах, приблизив к близоруким глазам пухлый том в сафьяновой обложке.

Рядом кто-то негромко фыркает. За столом напротив Императора сидит, развалившись, с драгоценным бокалом в кирпично-красной лапище тёсанный из тяжёлого мокрого дерева человек. Длинные седые волосы аккуратно убраны в косицу за спиной. Это личный слуга и телохранитель, Терген-третий.

- Да они над тобой смеются. - Грубоватым голосом сообщает он императору, кивая на сафьяновый "Нравственно-политический отчёт за 27-ой год Царств. Его Имп. Вел. Эт-Райгила V.".

Терген происходил из северных варваров. Оказал когда-то императору в бытность последнего ещё наследным принцем услугу, подставив под коварную сталь свою шкуру, и с тех пор без малого сорок лет они были вместе или, скорее, рядом.

"Терген" в угрюмых северных краях значило "топор", а третьим он был потому что тамошние не баловали детей разнообразием имён, добавляя числительное по мере появления последних на свет. Первые лет десять знакомства Император его этим дразнил. Потом надоело.

Имел Терген придворный чин обер-гофмаршала, пожалованный экстраординарно, и за руку здоровался с герцогами, если был в настроении. Научился ловко сплетать слова: этот, де, благонамерен, но без практических сведений и притом не слишком крепкое здоровье, зато другой - не простирая притязаний на гениальность соображений, отличается точным умом и деятельностью, любим всеми, хотя систематический образ действия ему и не свойственен. Но ничё, вашество, мы это дело поправим...

- Не удержат они власть, либералы траханные! - Грохнув тяжеленный том "Нравственно-политического отчёта" на пол, разражается Император. - Засрут, твари, всё изгадят и убегут в Пелетию отъедаться, а здесь такая ... начнётся! Вот тогда-то твои деревенские родственники себя покажут: красный петух до неба, кровища - рекой, на площадях перед управами картошку будут сажать, аристократок раком до Океана переставят, - хрипло пророчествовал Император, слюна пузырилась на его лиловых от старости губах.

Перед глазами вставали чудовищные картины: пьяные мужики на телегах перед Небесным Ларцом, бабы в домотканых юбках, крашенных луковой шелухой, лузгают поганые семечки на ступеньках величественных зданий. - Сделают пустоту на нашей земле. Да тут ещё соседи.

Терген всё это слышал много раз. Он только медленно кивает в ответ, пожимая валунами вислых плеч в том смысле, что соседи: да - мясо, конечно, обкусают, но в остальном дела так далеко могут и не зайти.

- Не спорь, я знаю, что говорю! Чучело линялое... Пей давай!

Император в приватной обстановке предпочитал посуду "крестьянского фарфора", грубоватые, но объёмистые гранёные стаканы.

- Сплавали, вашество, - коротко отвечает Терген гулким голосом, щуря маленькие глазки, опрокидывая вовнутрь содержимое бесценного бокала. Он уже который день прикидывал как ему лучше подъехать к Императору насчёт поданной недавно на высочайшее имя жалобы адьютора Восточных провинций.

Зять его, муж младшенькой - губернатор Коназа, Особой Области в степях далеко на востоке - взял (через подставных лиц) подряд на снабжение хлебом строителей железной дороги и фортификационных в тех местах сооружений. Твёрдый заказ, по семь монет за четверик зерна, а сам скупил по полтора у только что водворившихся в тех местах переселенцев из Норбаттена, ради которых в основном и строили эту самую дорогу. А тем куда деваться - за хлебом приезжали воинские команды, хуже кочевников всё вымели. Крестьяне начали помаленьку производить беспорядки, случилось несколько убийств чиновников, вот всё и вскрылось.

Да ещё к тому - пока железная дорога строится, зятёк, в доле с откупщиком из соседней провинции, и караваны с водкой туда повадился водить. Особым указом императора винокурение и ввоз спиртных напитков на эту национальную окраину был запрещён, так что сивуху там сбывали как шампанское в Столице.

Всё шло хорошо, да не поделились с кем надо (зятёк, гадёныш, был жадина и дурак), вот папка с документами и прилетела, легла на стол. Много на свете дурных людей, завистников и желателей недоброго.

Плохо было то, что затёк не в первый раз плюхнулся в навоз. Ранее смог оправдаться и принудил своих завистников совершенно умолкнуть, хотя и стоило это Тергену недёшево. А в этот раз...

Старый Медведь смолоду в таких делах был на руку скор и хоть со временем поумнел: бурьян руками рвать - спину сломаешь, но зятю придётся плохо. И бес бы с ним, с графом голоштанным, да младшенькая любит его, как кошка. Ну, ничего, бог даст как-нибудь утрясётся всё.


Интеллектуальный кругозор старого императора был не слишком широк - шире, чем у какого-нибудь полудикого барона с Севера, но - ненамного. В силу неприятной необходимости, он, однако, неплохо знал жизнь и очень хорошо - людей, понимая, что господство народолюбов будет столь же непрочным, сколь и кратковременным.

Вообще же, к разного рода доктринам и веяниям император интереса не имел. Был он человеком твёрдым, но не упрямым. Крови не боялся, как все знали, и поэтому особенно и лить-то её не приходилось. Пороки, кроме особенной мерзости, он по большей части прощал, но от дураков и людей несчастливых рядом с собой избавлялся быстро и решительно. Никто не смог бы сказать, что царствование его не удалось.


- Иди, давай, позови мою новую дырку. Соскучилась уже, наверное. И не смей её лапать, старый козёл!

Терген твёрдыми, хотя и не слишком быстрыми шагами, пряча от императора самодовольную ухмылку, в который раз измеряет шагами огромное помещение. За дверями томится много всякого народа, включая и последнюю фаворитку Старого Медведя. Уже у выхода вспомнил, что жезл свой забыл на столе, поворотил было обратно, но вдруг увидел - в гигантских, слегка потускневших от времени зеркалах, помнящих ещё Дымный Парламент, как расплывшись когда-то сильным телом, сгорбился за столом император, спрятал голову в ладони. Да и свою руку - с широким запястьем, короткими толстыми пальцами, всю в ряби коричневых пятнышек, поцелуев старости - повело к лицу.

"Сдохнем скоро все ..." - думает он, наваливаясь на старую тяжёлую дверь.


***

Галлаж был угасающий древний род, восходящий чуть ли не ко временам Рагван-ира. Немалым их достоинством было и полное отсутствие в главной ветви род сколько-нибудь молодых мужчин: сама же по себе Императрица, полагали при дворе, не сможет составить сложившимся интересам серьёзной конкуренции.

Когда началась война в беззаботной дворцовой жизни, с её интригами и балами, ничего не изменилось, разве что вошло в моду национальное платье.

А вот ей как-то стало не по себе. Кардиола Галлаж не была провинциальной дурочкой, но с некоторыми особенностями столичной жизни не только не была знакома, но и не подозревала, что такое бывает на свете. Терпеть "такое" она, натура сильная и здоровая, не собиралась, и отношения с мужем у неё не заладились с самого начала. Она, конечно, не ожидала нормальной семейной жизни, но не до такой же степени!

Так или иначе на второй год войны, она решила совершить ознакомительную поездку по прифронтовой зоне, посетить тыловые госпитали и вообще - развеяться после неудачной беременности, заодно и подлечить немного расстроенные дворцовой жизнью нервы.


... В этот день они собирались остановиться в Гастере, курортном местечке в долине милой реки - где славные с древности источники целебных вод, милые рощи, туман по утрам. Горный хребет здесь немного расступался, и четыре металлические стрелы солнечного света убегали на север, к Вороньему перевалу. Но не доехав до Гастера и даже до перевала, их состав остановился для какой-то надобности на безымянной станции.

Не вникая в тонкости военной логистики он вышла на перрон, тихо напевая недавно появившиеся в Столице стихи скандальной поэтессы:


... когда-нибудь, в сухое

Лето, поля на краю,

Смерть рассеянной рукою

Снимет голову мою


На станции же творилось бес его знает что.

Толпы оборванных женщин, орущие дети, какие-то бестолковые военные, расхлябанные и напуганные нижние чины присутствуют при всём этом безобразии в рваных гимнастёрках.

Газеты были полны рассказами о мужестве и доблести, об упорных боях на фронте - до которого отсюда полсотни миль, не меньше - как же всё это понимать?

Она, конечно, не знала, что сегодняшнее утро отмечало третий день сражения под Ген-Гилем. День назад рассекающие удары противника сомкнулись, и первое крупное наступление пелетийцев на эрленском фронте перешло в следующую стадию: уничтожения и преследования остатков двух разбитых эрленских пехотных корпусов. Кавалерия пелетийцев, подкреплённая броневиками и снабжённая аэропланами для ведения дальней разведки, почти не встречая сопротивления втягивалась в Аглайский проход в Песчаных горах, неутомимо пёрла к Вороньему перевалу, к Материнским провинциям.


... Вот к станции подлетела на рысях батарея, молодой капитан в зелёной форме егерей, побуревшая марлевая повязка под фуражкой на ремне под подбородок, соскочил с коня ей под ноги, полоснул бешеным взглядом придворную курицу, какое-то бесполезное насекомое...

"Однако!", - с некоторым раздражением подумала она: капитан был молод и хорош собой несмотря на повязку и острый запах лошадиного пота. Только на лице у него сплетались в серые узоры невидимые людям тени. Очень скоро она узнает и запомнит навсегда как выглядит лик близкой смерти.

"2-ая егерская дивизия" мгновенно определяет Кардиола.

Цвета петлиц и окантовок, шитьё на погонах, выпушки - она всё это знала, отец школил её как мальчишку.

"Что они тут делают? Они же должны на Севере...".

- Паровоз конфискован, - прохрипел капитан камергеру с золотыми ключами и голубыми муаровыми лентами, не обращая никакого внимания на Карди. - Освободить перрон.

- Что?? Кто вы такой!! Да вы знаете, с кем разговариваете?! Да я!..

- Молча-а-а-ть, - тихо, но внятно сказал капитан, ткнув большой чёрный револьвер в обширное брюхо камергера. - Молчать, крыса придворная. Пелетийцы в десяти милях от перевала.

- Какие пелетийцы?! - продолжает биться в истерическом припадке толстобрюхий. - Вы находитесь в присутствии Августейшей Особы! Потрудитесь!! Головной убор!!!

Капитан оборачивается к своим людям и коротко кивает. Ражий детина, увешанный оружием с ног до головы, с ухмылкой заламывает взбесившемуся от невероятности происходящего камергеру руку, пинком сшибая его с перрона в замасленную, мёртвую траву между путями. Двое других, с одинаковыми серыми лицами, разом шагают к её дамам, поудобнее перехватывают винтовки - гнать подальше это разноцветное кошачье стадо.

И вот уже невысокий, плотный, совсем ещё мальчишка, но уже с погонами унтера, с непривычного вида толстой винтовкой за спиной, кажется это называется "пулемёт", встаёт прямо перед ней, молча глядит в лицо пустыми глазами, пока она сама не делает шаг, затем другой в сторону от вагона.

А под арку станции вползает многоголовая лязгающая оружием змея, проскакивают пулемётные повозки, а вот грохочет ещё одна батарея. С запасных путей к её поезду уже выкатывают на руках открытые платформы.

Эти люди торопятся. Они боятся, кто больше кто меньше, но злоба и ярость сильнее. Им очень нужно успеть.

Унтер не грубо, но уверенно подталкивает её - прочь с перрона. Карди чувствует себя пустым местом, но послушно двигается в указанном направлении.

Но откуда здесь пелетийцы?!

Камергер куда-то делся. Исчезла и большая часть её дам, от охраны остались немногословный Сорген и молодой Йоль. И время куда-то делось, остановилось, затем всё же поползло - медленно, как в кошмаре, а потом сразу рухнуло им на головы. Немногословный Сорген потом объяснит ей, что это называется: "всё побежало".

Прошёл день, и вот уже вместе с ними на восток движется неширокий поток беженцев и раненные солдаты. И просто так, без видимых ранений, покорно вышагивают ... военнослужащие, уже и без оружия. Все устали, идут медленно, только дикие слухи летят над ними не сдерживаемые ничем.

Вот несколько позже она бредёт обочиной лесной дороги, на ногах - деревянные сабо, украденные вчера прямо с порога какой-то хижины, избы, кажется, когда её собственные туфельки потеряли не только каблуки, но и почти всё остальное.

Платье её камеристка, единственный кроме огрызка охраны не бросивший её человек, немного обрезала и достала что-то вроде плаща - примерно из того же источника, что и сабо. А что же делать: наличных у Карди с собой не было, а у остальных они быстро закончились, такие цены ломило на хуторах наглое мужичьё.

Причёска у неё теперь самая крестьянская, только что солома из волос не торчит, но всё равно молодые мужики в гражданском посматривают и посвистывают, так что сорвавший горло Йоль начинает рычать, а Сорген, как старший, недружелюбно улыбаясь разворачивается к свистунам, на ходу вытаскивая свои любимые девятизарядные "секты".

К вечеру этого дня ей пришлось перевязывать, задиристого Йоля, в первый раз его по-настоящему рассмотрев. Ему чуть за двадцать, влюблён в неё до смерти, весь дрожит под её медленными, осторожными руками. Аккуратным бантиком завязав бинт, Карди неожиданно для себя улыбнулась и легонько погладила северянина по щеке. Этой зимой ей исполнится девятнадцать.

А время идёт, дорога стелется под ноги: слабые отстают, сильные не оглядываются.

У неё за плечом - короткий и ладный кавалерийский карабин. Она уже стреляла, стреляла в людей, когда налетели на лошадях какие-то серые рожи в зелёном, когда убили милого Йоля и прострелили руку камеристке. Она не думает о синяках на правом плече. Уже поняла, что всё это - теперь её жизнь, что это не игра, не дворцовые мерзкие выверты.


... Фильтрационный пункт на перекрёстке трёх дорог, осатаневший от бессонницы поручик, двое, голые по пояс со связанными за спиной руками, болтаются недалеко от дороги, повешены на вётле у неширокой речки. Гвалт, крик, плач, прямо на земле валяются раненые, тоже кричат, стонут и даже плачут. Над головами пролетает аэроплан, и шум достигает уровней запредельных.

К этому времени Кардиола Галлаж приобрела немалый опыт общения с самыми разными людьми и упасть на голову командующему здесь поручику ("Я - императрица! Извольте немедленно...") ей в голову не пришло. Сорген побежал к местному начальству, а Карди тяжело присела в тени и подальше от раненых, оставив карабин на виду.

Спутники часто отдавали ей свою еду, но она всё равно была очень голодна. Голодная, неимоверно уставшая; на ногах - мозоли, руки - на ногти она старалась не смотреть, и тоже всё расцарапано, когда Сорген сказал: "Очень быстро!" и они побежали от дороги в лес, продираясь сквозь заросли ежевики.

"Когда же это всё кончится!" - очередная вспышка злобы подбрасывает её, она оборачивается посмотреть долго ли Сорген будет там копаться, и когда же за ней наконец приедут. И злоба эта была - на тех, к кому она приедет, на бальные залы, на опостылевшие церемонии, на всю эту сытую и - как ей начинает казаться - тупую, коровью жизнь.

Под соседним деревом сидит неопределённого возраста баба в красном платке, в сером рваном платье, босая, с неуклюжим свёртком в руках. Не отрываясь, закусив губу она смотрит на Карди, медленно покачиваясь и прижимая к груди свёрток.

Это её ребёнок, догадалась Карди, только что же это он... Женщина пытается что-то сказать, но только хрипит горлом. Карди замерла, даже пригнулась к траве, как маленький испуганный зверёк, столько было ненависти в чёрных провалах бабьих глаз. Мешковина, в которую замотан ребёнок, сползает от судорожного движения матери, синяя, распухшая мёртвая ножка одиноко торчит в горьком воздухе.

Медленно убравшись вглубь перелеска от всего этого она вспомнила, как они с сестрой и кузеном за закрытыми дверями читали при свечах запрещённое: "В тот день явится мощный человек... И ты его узнаешь и поймешь, зачем в руке его булатный нож". А потом дверь кто-то строго постучал. "Жандармы!" - заорал кузен, напугав их до девчачьего визга.


Когда дорога её странствий наконец закончилась, Небесный Ларец поразил её.

В честь чудесного спасения молодой Императрицы было устроено что-то вроде благодарственного праздненства, но - скромно, по военной поре: бумажные фонари из розовой надушенной бумаги, тусклое золото парадных мундиров льётся по лестнице, да придворные дамы летают вокруг подобно стайкам райских птиц или изображают статуи античности.

Она закрывает глаза, видит убитого в самом конце Йоля, видит раненого капитана с лицом рыцаря из сказки, вспоминает голую, женщину с перерезанным горлом и колом во влагалище. Умершего ребёнка на руках сошедшей с ума матери.

Вспоминает, как там, за стенами этого ... помещения, корчится её земля. С запекшимися губами, в грязи, в крови и во зле.

Казалось бы, что ей, герцогине Галлаж, императрице, за дело до всего этого безобразия, тем более, раз оно наконец закончилось, да и что значат эти слова: "моя земля"? Ведь это география, Карди, не более.

Она не плакала. Кровь её была горяча, а огонёк души горел ровно и сильно, не свеча в бумажном фонаре. Да и чувство самосохранения было не чуждо. То чувство, которого кажется, был совершенно лишён её муж.

Только в Ларце, во дворце Императоров, имеют место почти две тысячи человек придворных, а сколько их по всей империи, да малые дворы, а ведь это даже не чиновники. Вот на что уходит наш цивильный лист, и если бы этим всё ограничивалось.


В её собственных покоях пестрели гофмейстерины, статс-дамы, камер-фрейлины (в экстазе патриотизма их с началом военных действий начали называть чуть ли не "комнатными девушками") - одетые в малиновые, зелёные, пунцовые, далеко не всегда идущие им, но положенные этому бабью парадные цвета.

Серебряное шитьё на платьях дам малых дворов, повязки в причёсках "девиц", и нечто напоминающее плат в волосах уже замужних шлюх. Национальное платье тоже обрело второе дыхание в лихую годину. К вящему неудовольствию его носительниц.

... Она как будто впервые увидела своих придворных дам, наконец-то дала себе труд рассмотреть их. Злые, жадные глаза ощупывали её, когда привезли наконец во дворец блудную императрицу: небрежная причёска, помятое платье сестры милосердия, ногти, кожа... "Солдаты насиловали её три дня... путешествовала в обозе... взял на содержание полковник!" - ползли по гулким закоулкам Малого Ларца злые шепотки.

Она глядела на них и только сейчас начинала понимать: всё то, чего она так сильно хотела в последнее время: принять настоящую ванну, сделать маникюр, макияж, причёску, накричать на идиота-мужа, который отпустил её одну в этот кровавый ужас, устроить ему первую настоящую истерику, да просто рассказать о том, что происходит там, "на фронте", за пределами их золотого сумрака - ничего этого она делать не будет. За исключением ванны и всего такого, разумеется.

И на этих куриц с мозгами бабочек и повадками похотливых кошек не нужно так смотреть. Зелёные дамы и белые дамы, золотые собаки и стеклянные кошки... Это просто материал, у них есть свои интересы и слабости, да и не все они, в конце концов, одинаковы, а у неё впереди много работы. Ох, как много! Но нужно ведь с чего-то начать.

Она почти незаметно встряхнулась, нагло ("величественно") улыбнулась и выцелив взглядом высокую, некрасивую фрейлину с волосами из льняной пакли, сделала знак - приблизиться.

- ... Вообразите, моя милая, полковник, который содержал меня в последнее время был чрезвычайно невысокого мнения о нашем Комитете Милосердия. Начальник сего Комитета натурально выжил из ума - представьте, сёстры носят нижнее бельё из сукна! Ваш муж, кажется, служит у него товарищем? Я совсем не знаю чем они занимаются, но, кажется, им не хватает денег? Кто осуществляет ассигнования? Нам всё это нужно обсудить. Сегодня же... - И твёрдо посмотрела той в глаза.

На лице высокой некрасивой фрейлины выражение куриного недоумения постепенно сменилось пониманием - и в конце концов она ответила таким же спокойным и твёрдым взглядом и молча коротко кивнула - прежде чем рассыпаться в обычный придворный бисер книксенов и самоуничижительных комплиментов госпоже.

"Кажется, с этой мы договоримся.", - подумала Императрица.


Со своим собственным мужем, который опасался долгих и никому не нужных повествований о разных ужасах и страстях, слёз и истерических припадков, она была ласкова, но тверда. После короткого разговора, тщательно скрывая раздражение августейшей бестолковостью, она получила пять подписанных, но незаполненных патентов на производство в старшие офицерские звания и один - в генеральское. Эрлен был и оставался во многих отношениях монархией девственной абсолютно.


Нынешний глава Комитета Милосердия, как она очень скоро выяснила, довольно сильно раздражал одного всесильного графа, министра двора, чем-то он там с ним вовремя не поделился. И хотя у графа были на примете собственные кандидаты на это место, но бодаться с чудесным образом спасённой императрицей тот не стал, плюнул. Не такой уж жирный был кусок.

Так у неё появился Комитет Милосердия и пожертвования, а там и фонды, а где фонды, там можно найти и многое другое. Понимающие люди стали приглядываться.


Трудно было не заметить, что была она не только на семнадцать лет моложе, но и во столько же примерно раз умнее и энергичнее своего мужа, оживавшего только в личном токарном кабинете. Сильная женщина на троне - событие в истории Эрлена не слишком необычное.

У дверей её спальни с некоторого времени уже не дежурил караул императорского лейб-гвардии Золотого полка, а недавно и вензеля сняли - знак исключительного неблаговоления монарха. Раньше своевольной жене после такого одна была дорога - в дальний северный монастырь, куда-нибудь в провинцию Айлон, если не в Регат Дальний. Кардиола же попросту ничего не заметила. Не до того было, да и отношения с мужем несколько упростились.

... Вот однажды - и даже не вечером или, спаси Искупитель, ночью - часа за два после полудня - она пробует зайти к светлому Императору, ей это неожиданно легко удаётся и...

В огромной спальне медленно копошатся у огромной же кровати с балдахином абсолютно голая Милли, её бывшая "девушка", и собственный муж, в женских панталонах (её собственных!) и в драных носках. Беседа почти сразу приобретает некоторую совершенно недопустимую в разговоре с самодержцем остроту:

- ...что на фронте снарядный голод?! Ты знаешь, что такое толуол, с-скотина?! Что для летнего наступления нужно производить шесть тяжёлых артиллерийских парков в месяц - сейчас, сегодня, вчера! Селитра, ничтожество! Пятьдесят тысяч фунтов в день селитры, импотент!

В углу завозились - Милли громко хихикнула, с трудом удержавшись на подоконнике голым задом ошеломительных пропорций, да и размера немалого. Императрица дёрнулась, как укушенная, и закатила мерзавке оглушительную пощёчину. Обнажённая фаворитка медленно сползла на паркет, не переставая при этом хихикать. Карди пригляделась: графиня остекленела от чрезвычайно популярного в их кругах кокаина.

Муж глуповато улыбнулся с трудом удерживая рыхлое тело на краю развороченной кровати.

- Со-со-со-со-соблаговолите... - начал он, но не закончил и тоже мелко захихикал.

Карди, молча глядя в ненавидимые глаза, медленно потянула из планшетки бумаги.

Император так же медленно начинает качать головой как заводной заяц, мягко отталкивая коротенькими ручками воздух перед собой.

Взгляд её падает на бронзовую статуэтку времён Обращения. По виду тяжёлая и прикладистая, она просто сама просится в руки.

- Ну же, милый, - хриплым, мужским голосом выдавила она. - Или вы это подпишете, ваше драное Величество, или...

Императора перекашивает: взгляд его медленно поворачивается к статуэтке, не упуская при этом из виду её прозрачное от бешенства лицо.

Карди изо всей силы бьёт по физиономии уже его - онемевшей после графини ладонью.


Прошло три года Великой Войны.

Национальное платье, "комнатные девушки" и патриотизм были забыты, захлебнулись в кровавой пене и грязи. Но хотя фронт и заметно придвинулся к Столице, сделано было немало.

Процесс по делу генералов из Главного Артиллерийского Управления (три смертных приговора - она настояла на позорной казни через повешение). Арест Генерального Интенданта, придворная сволочь устроила муженьку многодневную истерику, но полевое армейское командование решительно встало на её сторону. Суда не было, обвиняемый вдруг взял - и повесился в камере на подтяжках уже после второго допроса у военного следователя, от чего множество людей на свободе вздохнуло с облегчением.

В казённую опеку взяты два крупнейших частных военных завода: сначала систематический срыв графика поставок, а потом - тупо проворовались.

Её ставленник, военный министр - блестящий организатор - смог наконец, на третий году Великой Войны, закончить мобилизацию промышленности. При этом человек был до такой степени честен, что это признавали даже народолюбы.

Её Особая Комиссия Химических Продуктов обеспечила повышение очистки бензола до 93%. В нейтральном Эндайве украден способ получения азота из воздуха. Станки для артиллерийских заводов куплены в Срединном Союзе на подставные компании и доставлены в воюющую страну через полмира.

Чёрные от усталости лица капитанов и полковников государственной военной приёмки. Широкие улыбки и жёсткие, одобрительно прищуренные глаза стальных и угольных королей, забывших о том, что она - женщина.

Случайные офицеры в её постели во время бесчисленных поездок на фронт, их прямые, восхищённые взгляды.


"Но примите же в рассуждение, Ваше Величество!..", - с плохо скрытой злобой говорили ей многие и многие из тех, кто понимал, к чему идёт дело. Но она ничего не хотела принимать.

В воюющей три года стране наконец-то была сформирована настоящая контрразведка: Особое Делопроизводство Главного Управления Генерального штаба. Два месяца спустя при обыске у любовницы генерала Слянта Ртайла, ублюдочного потомка великого фельдмаршала, в нижнем ящике секретера среди изорванных чулок и израсходованных тюбиков помады были найдены документы с красными регистрационными номерами: ежегодный доклад военного министра о состоянии армии, совершенно секретный отчет о дислокации частей и соединений и номерное ежегодное расписание с планами развертывания резервных частей.

Молодые офицеры контрразведки, проводившие обыск, не успели толком ужаснуться, как на свет божий явились бумаги с зелёным соколом, за которые любой шпион не глядя отдал бы левую руку: план летней кампании эрленской армии - вернее все три таких плана, что были составлены к тому времени. Последний был подписан за неделю до обыска. По сравнению с этим валяющиеся среди колготок и лифчиков разработка Генштаба о штатном и фактическом составе войск и меморандум командующего Западным фронтом о предполагаемых военных намерениях могли вызвать только горькую улыбку.

Всё было аккуратно скреплено и рассортировано по датам передачи, снабжено краткими пояснениями и чуть ли не расписками на полученные суммы. Тем не менее, доказательная сила этого мрачного открытия стремилась к нулю - пометки были сделаны неизвестно чьим почерком, показания дамы полусвета были неясны и всё время менялись, а в Генеральном штабе уже нашли истинного виновника или даже двух, каких-то писарей.

Игра, однако, теперь велась по другим правилам.

Доказательства измены?

При чём тут какие-то грёбанные... Карди ловко запустила эту поганую историю в газеты, и последовавшая за этим громогласная компания произвела на издёрганную, уставшую от поражений на фронте публику впечатление фугасного снаряда, влетевшего в тихую семейную спальню. Разъярённая толпа разгромила особняк мерзавца, на которого указали газеты, манифестации начались перед Небесным Ларцом, что было немыслимо в новейшей истории Эрлена, но они были хорошо организованы и прекрасно охранялись.

Г-н Ртайл, который и в самом деле был пелетийским агентом (это со всей определённостью выяснилось после войны), был сначала принуждён дать подробнейшие показания на всех, кто мешал императрице, а потом - застрелиться. Сама же Кардиола смогла провести начальника Особого Делопроизводства, тридцатидвухлетнего генерала Эммета Шерга в председатели уже Особого Совещания при Ставке. Начались процессы против некоторых банкиров. Главная цель - перевести на себя деньги на войну, что шли сейчас по большей части через Министра Двора.

Армия вошла с ней в долю.

Армии победа в военных действиях казалась предпочтительнее поражения - при прочих равных условиях. А со старым тупым ворьём, обсевшем подыхающую на фронтах клячу вооружённых сил, победа по своей осуществимости могла иметь только форму чуда, это понимали генералы да и все остальные люди в Эрлене.

Генерал Шерг был блестящим профессионалом, но раскручивая дело о сговоре банкиров он перестарался: запугивание и силовая обработка свидетелей, некоторые из которых по своему положению в обществе не должны были ей подвергаться, гигантские взятки (сам он не брал, но людям своим не мешал, полагая, что большую рыбу не ловят на дохлого червяка). Теперь грязный ураган газетной компания компании понёсся в обратном направлении.

Всё тогда висело на волоске.

В Национальном Собрании было произнесено несколько речей о "безответственном влиянии", о министерской чехарде, а один средней руки эрленский писатель либерального направления и депутат, всё сильнее склоняющийся в сторону радикальной журналистики, назвал её: "особой". "Известная всем нам особа, злой гений государства и Императора..."

В тот же вечер, в театре, он был вызван на дуэль армейским капитаном, графом и известнейшим путешественником. Капитан недавно вернулся с фронта и пожалуй навсегда: пелетийская шрапнель и боевые газы уполовинили его батальон, сам же граф всего лишь утратил кисти обеих рук. Но перчатку бросить тем не менее смог.

Второй акт был сорван. Десятки присутствовавших там офицеров, многие - фронтовики, догуливающие отпуска по ранению, и немало женщин молча стояли в фойе вокруг господина писателя - ничего не говорили и тем более не делали. Стояли, мешали пройти.

Депутат, который не был трусом, смешался, что-то пробормотал, глядя на багровые после недавней ампутации культи, торчащие из обшлагов щегольского мундира человека, который хотел с ним стреляться. Вызов он, конечно, не принял, общественная карьера его закончилась, и даже во времена Первой Республики выше откровенной синекуры директора Музея Свободы подняться он не сумел.


А императрица - она выиграла.

Высшее эрленское общество не полностью лишилось чувства самосохранения. Министр двора не оправдал ожиданий серьёзных людей, это стало совершенно ясно. Серьёзные люди плевать хотели на проигранные сражения, но утерянные победы и всё то, что пришло вместе с этим, расшевелили великого хама, раздразнили мужиков-медведей. А вот это было совершенно ни к чему.

Теперь при дворе партия Императрицы стала первой.

Теперь уже она через своих людей в военном министерстве распределяла подряды на трёхдюймовую шрапнель: золотое дно, для разработки которого не нужны были заграничные станки. Теперь деньги на полотне для солдатских палаток, на зажигательной смеси, на прикрое от офицерских папах и на бронеавтомобилях делали её люди. Теперь через её секретные фонды проходили миллионы - в том числе и на собственную службу безопасности; прикормленные газеты теперь всегда готовы были пойти в атаку в указанном направлении.

И это чувство, что ножом режешь воду. Бессмысленность усилий.

Откуда-то взялись, выползли, выломились на поле политического поединка совсем новые люди. Что там министр двора... Дело оборачивалась слишком серьёзно. Чёрный человек не хотел уходить обратно в детскую страшную сказку.


Три Шага До Ада


Последнюю четверть века экономика Эрлена росла неутомимо. Долгие годы профицитных бюджетов, устойчивый спрос на мировом рынке на основные товары экспорта и разумное управление финансами привели хозяйство страны в очень приличное состояние, и лет за пять до войны там без особого труда ввели золотой стандарт.

Много строили железных дорог (их считали уже километрами, не вёрстами) в том числе и прежде всего в западных районах. Но мобилизованного эрленского солдата всё равно нужно было в среднем везти в четыре раза дальше, чем пелетийского, такая уж страна.

Падала детская смертность, рос уровень образования, благам цивилизации осторожно, но непрерывно входили в дома и выходили на улицы. Мир узнал имена эрленских учёных и писателей, "эрленский роман", "эрленский балет", "эрленская школа живописи".

Да что там балет! Ведь даже убогие социальные отношения - и те не стояли на месте, усложнялись. Министерское управление и пусть жалкая, но парламентская монархия, общественное самоуправление, судебная реформа и даже, в конце концов, факультативный брак и постановка на цивилизованный лад тюремного дела - всё это были отнюдь не слова, всё это было на самом деле, но именно это и подвело Эрлен.

Великая Война прихватила страну на прыжке через пропасть. Война началась на сломе эпох, на переходе от общества традиционного к обществу индустриальному. Это всегда непросто, а уж когда в мировой бойне, в страшном напряжении затрещали кости и связки социального организма...

Конечно, Пелетия активно и изобретательно поддерживала (да просто финансировала) народолюбскую агитацию, но ведь и Эрлену никто не мешал поступать точно так же, да только кого он мог прельстить в Пелетии и что пообещать обиженным?

Да и не в агитации было дело. Весь социальный мусор, вся дрянь, накопившаяся в истории, закупоривала сосуды, сердце страны билось с перебоями, а так называемые элиты оказались ни к чему не годными.


Из синекуры и механизма распределения мелких и средних взяток эрленский парламент неожиданно для всех превратился в политический орган. Депутаты произносили зажигательные речи, научившись угадывать настроение ошеломлённой и озлобленной военными неудачами толпы лавочников, настроение испуганных погромами провинциальных баронов, настроение требующих чужой земли крестьян.

Чиновники императора поначалу попытались прикрикнуть, но было поздно: шакалы увидели слабость гиен. Тогда качнулись в другую крайность, но и убедить, уговорить или просто переспорить Национальное Собрание не получилось. Правительство выглядело глупо.

Кардиола понимала, что нужно делать.

Она теперь хорошо понимала, что никакой общественности, да и политики, в Эрлене нет, а есть лишь чиновники двух видов - способные и удачливые, получающие содержание от казны, и их более глупые коллеги, от казны ничего не получающие, но к деньгам или там земле, ревнивые не менее первых. Она как могла старалась помочь колеблющимся депутатам, каковых было большинство, не оставляя их на произвол собственных страстей и интриг, благо с деньгами стало гораздо проще. Но и для "субсидий" было уже поздно. Время было упущено.


При этом дела в армии - до войны - обстояли не так уж плохо.

Очередную военную реформу долго запрягали, но пошла она довольно бодро - уже в последние годы Старого Медведя. Увольняли в отставку ненужных более военачальников-стариков, уменьшали гарнизоны крепостей, увеличивали технические части и жалованье офицерам, улучшали питание солдат.

Стрелковое дело в Эрлене было поставлено очень хорошо, чтобы там не шипели народолюбы. Знаменитая же трёхдюймовка, пусть и не совсем эрленская - маневренная и скорострельная - являлась в те времена, наверное, лучшим орудием своего класса в мире. Эрленские артиллеристы были отлично подготовлены и многому научили своих коллег по ту сторону тонкой красной линии: уверенной стрельбе с закрытых позиций, например. Очень неплоха была и кавалерия.

Как показала мировая война, низший и средний офицерский состав тоже оказался вполне на своём месте. Что же касается солдат, то даже злейшие враги Империи не сомневались в их готовности умереть по первому приказу или так, без команды - из одной лишь неразделённой любви к царствующей династии.

Генералы же...

Что ж, и генералы ничего особенно ужасного из себя не представляли. Задумывали неплохие операции и на прорыв окружений ходили в батальонном строю, ходили и на пулемёты или стрелялись, когда не видели выхода. Тупые раззолоченные аристократы, сотнями тысяч гробившие солдат "в бессмысленных атаках", существовали главным образом в воображении революционных журналистов; высший командный состав имперской армии происхождения был самого скромного, лица же титулованные предпочитали служить Родине в другом качестве.

К современной войне, впрочем, ни они ни Империя не были готовы совершенно. И дело было даже не в отсутствии мер по предвоенной мобилизации промышленности: мало ктo из воюющих собирался это делать - война представлялась тогда делом быстрым. Дело было в самой промышленности.

Артиллерийский Комитет Империи за три года до войны одобрил - одним из первых в мире - создание специальной зенитной пушки, но за эти три года их было выпущено ровно три штуки.

Артком одобрил и даже выделил по чрезвычайной смете денег на тяжёлую гаубицу калибром в 260 мм. Проект был готов, проект был отличным, но если зенитки ещё как-то получалось производить самим, то такое орудие заказать можно было только в Пелетии (для солдат которой оно как раз и предназначалось).

Империя имела в шесть раз меньше чем та батарей тяжёлой артиллерии. Совершенно недостаточным оказалось и количество пулемётов. Даже производство винтовок и снарядов в достаточных количествах оказалось огромной проблемой, как выяснилось уже через полгода через начало войны.

Да что там промышленность: четыре пятых населения Империи жило в деревне и кланялось барону, да дважды - священнику. Что могли они противопоставить быстро растущей в землях иных стран "цивилизации знаний"?

Мужик был устойчив в обороне, мог жрать почти подножный корм, мог умирать и умирал многими тысячами. К сожалению это не слишком помогало в отношениях со сколько-нибудь сложной техникой; мужик легко терялся в отступлении, да и в наступлении особенной инициативы от него ждать не приходилось.

Провинциальное дворянство уже давно и бесстыдно предавалось самому отчаянному народолюбию, по моде времени, в промежутках между травлей оленей и обедами со звоном древних кубков и танцами на истёртых мозаичных полах. Но в последнее время бароны всё чаще просыпались, разбуженные своим древним кошмаром: радикальной аграрной реформой.

Обычную, и без того не слишком быструю, война окончательно отложила на потом, на после победы. А "травяные сапоги" начинали уже бить цветные витражи, палить резную мебель, резать барский скот и выкидывать иные неприятные штуки.

Вместо политического диалога и компромиссов, дворянство начало организовывать "боевые союзы землевладельцев". Произошла маргинализация ещё одной страты эрленского социума.

Вдобавок, уже на второй год войны начались перебои с поставками в деревню потребительских товаров. Сначала пропали иголки для примуса, потом - керосин, потом - исчез и сам примус, как товарное явление, да заодно и обыкновенные уже иголки. Мобилизация промышленности на войну шла тяжело, но ломать уже имеющееся в Эрлене умели хорошо. В ответ деревня начала придерживать продукты, цены поползли вверх, а чёрный рынок - вширь.

Так называемые деловые круги тоже ничем особенным не могли порадовать. Слабая и нецивилизованная, эрленская буржуазия выросла в теплице протекционистской политики, да и финансировалась из-за границы. Против мировой войны они ничего не имели ещё и потому что не без основания полагали - в случае чего, отдуваться придётся "режиму".

Конечно, в первые годы делались удивительные дела. Золотое наступило время для воротил, их лакеев, любовниц и пуделей. Придворные ювелиры, модные портные, поставщики деликатесов, разного сорта шлюхи светили отражённым светом пролившегося над Эрленом, над некоторыми его местами, золотого ливня. "Все спешили хватать и жрать, в страхе, что благодатный дождь прекратится, и все с негодованием отвергали позорную идею преждевременного мира", - напишет позже один из лидеров эрленских радикалов.

Время шло, основные фонды изнашивались, истрепался транспорт, сырья и топлива стало не хватать. Деловые круги попытались решить проблемы посредством их отчуждения. Мы хорошо заработали, теперь вы покрутитесь, сказали они рабочим. Начались снижения зарплат, повышение норм выработки, всё большая часть зарплаты выдавалась талонами на лавки при фабриках.

В ответ, несмотря на законы военного времени начались забастовки. Владельцы предприятий вызывали войска, объявляли локауты, завозили на работу людей с диких окраин империи.


В середине войны, после очередной катастрофы на фронте, они выбили у императора рескрипт о формировании - до окончания боевых действий - Комитетов Гражданского Спасения. Создавались те во всех провинциях, губерниях и крупных городах - вообще везде - вне зависимости от наличия промышленности. Здания предоставляли местные органы власти, оборотные средства для финансирования военных заказов поступали из сметы Военного Министерства. Комитет же занимались распределением казённых дотаций на техническое перевооружение.

Украденные авансы, невыполнение поставок в срок, низкое качество, переплаты - всё это были мелочи. У Комитетов имелся центральный орган (ЦОКГС), набитый самыми известными общественными деятелями. Письма ЦОКГС открывали тогда все двери: от министерств до биржи. ЦОКГС получал 1% от размещённых через местные отделения заказы. Революция была сделана на деньги, украденные у монархии - смеялся потом в прессе первый президент Первой Республики.

На стенах и башнях этой "цитадели прогрессивной общественности" удобно разместилось до полумиллиона, усердных тружеников, последней надежды родины. ЦОКГС финансировал кампанию в прессе, для начала поставив целью показать полную несостоятельность военного ведомства и собственные подвиги в деле работы на оборону и ликвидация голода вооружений. Очень быстро их главной мишенью стала Императрица и сгруппировавшиеся вокруг неё фигуры, которые не собирались проникаться новыми веяниями, а потому и были виноваты во всех бедах.

Председатель ЦОКГС был человеком честным, умеренным в замыслах, но ограниченным ("весьма скромных политических качеств" - ухмылялись за его спиной радикальные сотрудники). За его же сотрудниками стояли совсем другие люди: агитаторы и террористы. А за теми, пусть они и не любили оборачиваться, стояли не только пелетийские деньги. За ними стоял - и молчал до срока - Чёрный человек.

Вот так из ниоткуда, совершенно для всех неожиданно в семейный диалог плутократии, подрядившей себе в приказчики народолюбов, со старой, полуслепой и полуглухой к голосу рассудка чиновной монархией влез грязный Хам в травяных сапогах. А ведь совсем уже близок был "кабинет доверия" и полный контроль над бюджетом.


Что же касается армии, то на четвёртый год войны в ближайших фронтовых тылах уже давно бродили тысячные толпы дезертиров, скапливаясь у полевых кухонь, ставших местными биржами труда. - старшие офицеры здесь нанимали воинов в полк - за еду, на время. Появились армейские комитеты, а там и самосуд над офицерами. Куриный бред о любви к родине больше не был интересен никому.

Бригадный генерал Цед Паллар писал в эти дни товарищу на Северный фронт: "Армия обезумевших темных людей бежит. На полях, которые нельзя даже назвать полями сражения, царит сплошной ужас, позор и срам, которых эрленская армия не знала, с самого начала своего существования.

В ответ офицеры, сержанты и немало рядовых создавали боевые союзы: "Огонь и Кровь", "Имперский Сокол", Союз Кавалеров Ордена Спасителя. Армия пока не развалилась, но уже начинала колоться - пусть пока и большими кусками.

В Столице молодые полковники генерального штаба имели свои представления о прекрасной дороге в будущее, радикальность каковых представлений одобрил бы не всякий народолюб.

В том же городе разного рода маршалы и многозвёздные генералы, по большей части уже в отставке, обсуждали схожие планы только с обратным знаком.

Мужикам же в окопах надоело дохнуть от боевых газов, снарядов чудовищных калибров и беспощадных пулемётов. Тем более, что на четвёртый год доехал, наконец, до фронта известный нам всем полковник, со своей молодой женой Конституцией, с зарёю нового мира и прогрессом, даже, кажется, наукой, да и со всем остальным, в комплекте. Полковник рассказал мужику на фронте такие вещи, такие открыл горизонты...

Ничего мужик из барских речей не понял, но поверил в них сразу, да и сообразил кое-что и даже, пожалуй, главное.

Начальство: оно вот-вот переменится. Да и нету его, начальства, похоже, вышло всё, кончилось. Разве эти, которые и расстрелять-то теперь не могут, - начальство? Разве нужно их бояться?

И началась под этим небом, в очередной раз, кровавая маята.


По началу было даже немного весело: рутину размеренной рабочей жизни оборвала гигантская забастовка в Столице, когда сотни тысяч не встают по гудку, пьют с утра чай или лучше и не выходят на улицу чтобы каплей влиться в человеческие реки. Да, все реки текут, но не переполняются заводы и фабрики. А сегодня там и вовсе - засуха.

Зато раздражённые до последнего предела крайней революционной журналистикой истерические дамочки чуть не из корсетов выпрыгивали от радости и в предвкушении. Да ещё градоначальник Столицы уже почти заканчивал сочинение очередного верноподданнического доклада, в котором живым пером излагал до какой степени единодушны все сословия империи в пламенной привязанности, коею они питают к Императору и всей Августейшей фамилии.

Но так или иначе, а человеческие тучи сгустились, заполнили улицы, и - бахнуло.

Механизм происходящего известен ещё со времён Крейгера: "... я присоединяюсь к ним. Люди видят моё рвение; меня окружают; меня заставляют подняться на стол; в течение одной минуты вокруг меня собралось шесть тысяч человек. "Граждане! - говорю я тогда...".

Народ лавой лился по широким проспектам, избивая между делом не успевших спрятаться полицейских. Люди кидали в военных пока присяге военных камни и лёд, но было ясно, что дело зайдёт гораздо дальше. Воинские же команды на улицах уже начали стрелять друг в друга. Синдики городского совета Столицы, прозаседав сутки напролёт, приняли воззвание о низложении монархии большинством в два голоса.

Беспорядки, периодически стихая, продолжались несколько дней. Телеграмма ЕИВ: "Повелеваю завтра же прекратить в Столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны.", не вызвала ни у кого даже улыбки.


Сила ненависти народа, однако, была такова, что залпы встречали чуть ли не смехом, разбегались по подворотням, собиралась снова в блестящие ртутные шарики непокорства ("вызывающее отношение буйствующих скопищ к воинским нарядам").

Вечером третьего дня рота запасного батальона одного из гвардейских полков выбежала с криками на плац, стреляя в воздух. Долго будут потом рядить историки, что там у них случилось, неужели кровавые палачи захотели отправить несчастных солдатиков на фронт? Полковой священник и несколько младших офицеров, пытавшиеся вернуть солдат в казармы и заставить их сдать оружие, были убиты на месте. Старшие же офицеры уже давно отсиживались на частных квартирах, спрятав мундиры поглубже в стенных шкафах.

Уже ночью толпа, впереди которой шли мятежные гвардейцы, смяла заставу у Императорского Моста. Одновременно нижние чины вывели из строя дивизион блиндированных автомобилей, на пулемёты которых возлагал большие надежды начальник гарнизона, пьяница, наркоман и большой дурак.


Карди застряла на севере, в Регате, там заканчивалось формирование 2-го кавалерийского корпуса из надёжных частей - именно на такой вот случай. В этот раз она опоздала.

Забастовки, рабочие беспорядки, митинги протеста против войны мгновенно покрыли всю империю красной сыпью. Агитаторы, пораженческая литература, смута. Все требовали немедленного конца войны и "искали крайних результатов".

Старый Медведь оставил молодому Императору огромную страну и полную неспособность что-либо с ней сделать, включая и неспособность внушить к себе уважение. Или хотя бы страх.

Молодой император был прекрасно воспитан, всегда сдержанно любезен, только неизменная полу-усмешка вырожденца несколько портила дрябловатое фамильное лицо. Основным качеством его характера было упрямство - не твёрдый, пусть и тупой, мускул воли, но унылое и упорное сопротивление гнилого зуба усилиям безрукого дантиста. И даже не упрямство это было, а ущемлённый ещё в детстве нерв самолюбия, неуважение к себе. Не веря в свои силы не мог он верить и окружающим. А понимать, он всё понимал, и ненавидел всех, кто его презирал.

Оказавшись без военной защиты, император отрёкся.

Отрёкся, но почти сразу начал вываживать в мутной воде рыбу-реставрацию, но был убит. И не потому что попытался украсть у революционного народа священный огонь свободы, а так, по ошибке. Убийцы даже не знали, в кого они стреляли в том вокзальном туалете.


... К никем не охраняемому Небесному Ларцу торжественно двигалась огромная толпа, а впереди россыпью медленно шла полусотня гвардейских конных гренадёров, тоже из запасных частей. Из толпы к ним то и дело подскакивали какие-то хорошо одетые, в котелках, или даже барышни с огромными красно-чёрными бантами в открытых причёсках и что-то громко и восторженно кричали. Толпа отвечала утробным гулом. Солдаты, полуоборачиваясь, с глупыми улыбками кланялись в сёдлах, а офицер, в очередной раз вскидывал обнажённую шашку в приветствии.

Офицером этим был штабс-капитан Руссель Боргса.

Ещё вчера - верный слуга императора, сегодня же - противник монархии, республиканец и сторонник социальных реформ, человек этот останется для обеих сторон начинающейся гражданской войны символом, хотя и не совсем одного и того же.

Через два дня он станет первым народным военным комендантом Столицы, через две недели - Военным министром Народного же правительства. Даже стихи такие успеют про него напечатать: "Сыны народа, я приношу вам сегодня присягу! ...". А ещё через месяц, когда дело в Столице будет решено уже окончательно, он будет пойман карательной офицерской частью в рабочем квартале и после чудовищных пыток и издевательств утоплен в одной из многочисленных в тех местах выгребной яме.

Но до этого было ещё далеко. А пока новый, с иголочки, народный министр подавал руку швейцару при входе в здание министерства даже тогда, когда рядом не было задыхающихся от счастья фотографов.

А с продовольствием дело становилось всё хуже, да и с топливом начались задержки.

Но это пока воспринималось как временная трудность, пустяк, который очень скоро исчезнет в лазоревом завтра великой, потому что свободной, страны.

В грозном же сегодня нижние чины открыли охоту на офицеров. Не зная (пока), что делать с изловленными, ими набили все тюрьмы. Уголовных же выпустили в угаре братской любви всех ко всем, за вычетом слуг кровавого режима. Уголовные были единственными полностью счастливыми людьми в эти непростые времена.

А вот народолюбам пришлось нелегко.

Заседания фракций, комиссий и бюро, простых и центральных продолжались сутки напролёт. Полным ходом шла кооптация, институциирование и выработка регламента. Фракционные склоки подавлялись беспощадным майоризированием. Горели глаза, сжимались кулачки. В старые партии, находящиеся в скелетообразном состоянии плохо связанных, полуавтономных нелегальных групп, нахлынули добровольцы, смело держащие нос по ветру. Вернулись из эмиграции лидеры (со своими присными). Бывшие политические заключённые и ссыльные широкой рекой потекли в Столицу.

К концу месяца восставшие смогли конституировать Национальное Собрание. Нельзя сказать, чтобы здание монархии сильно от этого пострадало. Говорили много, но всё больше по процедурным вопросам (кому первым выступать с экстренным сообщением не по повестке) и уже начинали ссориться.

Дела между тем шли чем дальше, тем хуже. Пресловутая свобода и равенство не желали заботиться о народе непосредственно. Многим становилось постепенно ясно, что сами собой дела не сделаются. Но вот, что именно требовалось... Кроме того, парламентские краснобаи вовсе не собирались заниматься такой чепухой, например, как поставки продовольствия в Столицу. Это дело лавочников, полагали они.


Кроме народолюбов, однако, в стране действовали и иные силы.

Рано утром первого дня весны те из жителей Столицы, кто вставал рано, могли увидеть на улицах, идущих параллельно главным бульварам, небольшие, на одно, примерно, отделение группы солдат, которые, кажется, вовсе не ложились. Это были явные последыши старого режима: дисциплинированные, козыряющие начальству, мгновенно исполняющие приказы, аккуратно одетые. Судя по тому, как они держали себя и оружие, как контролировали окружающую их территорию - фронтовики.

В город входила, выбросив перед собой многочисленные разведгруппы, 16-ая пехотная дивизия "Северная Ретта", чьё имя (и даже номер) скоро навсегда будут заклеймены позором и проклятием в сердцах всех сколько-нибудь думающих граждан Эрлена. 16-ая пехотная, которая развертывалась сейчас на западных окраинах Столицы, вовсе не была какой-нибудь гвардейской бригадой из настоящих или сводным офицерским отрядом, горящим местью, которые как раз тогда начали входить в моду.

Обычная фронтовая часть, выведенная на отдых дней десять назад, с толковыми офицерами, твёрдо держащими своих людей в руках, и историей побед на Великой Войне.

В тот день 16-ая пехотная прошла через Столицу, как скальпель проходит сквозь сгнивший мочевой пузырь. Их, конечно, было слишком мало для многомиллионного города с многотысячными "народными легионами", недисциплинированными, но хорошо вооружёнными из арсеналов гарнизона. Вместо того, чтобы пытаться удерживать за собой территорию их командир, полковник Стипп Тайн (который даже аристо не был) избрал тактику точечных ударов.

Один из батальонов дивизии, усиленный несколькими батареями и пулемётной командой, нанёс тем утром визит в Центральный Чрезвычайный Законодательный Съезд (расположившийся в Столичном цирке): к прямым конкурентам и соперникам Национального Собрания. Его депутаты, выбравшие себя сами, жили в комплексе гостиниц и служебных зданий вокруг обширного здания цирка.

Несмотря на сравнительно ранний час в здании - перед напряжённо ожидающими своей очереди коллегами - уже распевался Лиллипин Цуг: худощавый, гибкий господин, один из лидеров партии радикалов, а в недалёком прошлом то ли театральный кассир, (обокравший, как говорили, кассу), то ли актёр (с успехом исполнявший до самого недавнего времени роль мартышки в пьесе "Лако, или Обезьяна с Островов").

Тогда все хотели говорить и никто не хотел слушать.

Впрочем, гражданина Цуга выслушать стоило: в своей утренней речи, последней на этом свете, он предлагал любопытнейшие вещи: выезд из Столицы только по письменному разрешению городской коммуны, получаемое по месту жительства; на каждом доме должен висеть список всех совершеннолетних лиц, проживающих в нём, а если во время обыска найдут посторонних...; хоронить покойников можно только по решению суда, который должен признать их достойными погребения; общественное воспитание детей и "... каждый гражданин должен иметь при себе карточку с удостоверением десятью свидетелями своих патриотических убеждений!".

После визита батальона карателей здание цирка больше походило на скотобойню. Вообще же, расстреливали тогда в Столице сотнями, из станковых пулемётов, хотя часто и не того, кого нужно.


Из многочисленных сцен насилия современникам врезалась в память и вот такая.

Фабричный район за Коровьим Валом, серая стена заброшенных складов Соляного управления: высокая и даже на вид несокрушимая. Как-будто нарочно её здесь поставили - для известно каких дел. На стене везде щербины и много бурых пятен в нижней части, под стеной - трупы. Много трупов и ещё больше мух, намного больше. Некоторые трупы уже начали разлагаться.

Офицеры, юнкера, которые никогда не станут офицерами, какие-то заведомо университетского вида люди, оборванцы с окраин, рабочие, сволочь революционных клубов, народные гвардейцы Лиги Торговых Городов, редкие тела в тёмно-зелёном пехотном обмундировании фронтовых частей.

Выгребная яма революции...

Сначала те, убивали здесь этих. Потом наоборот. Потом снова. Уж больно место было удобное.

А чуть в стороне, но на той же самой стене, на аккуратном белёном простенке конторы заводоуправления кто-то пьяной рукой вывел:


Никогда вы не воскреснете, не встанете

Из гнилых своих гробов!

Никогда на Божий лик не глянете,

Ибо нет восстанья для рабов -

Тёмных слуг корысти, злобы, ярости

...

Дальше было не прочитать - мешали тела, скатившиеся с большой кучи трупов справа.


***

Кроме 16-ой пехотной к Столице с редкой в военных операциях степенью координации (тем более - на войне гражданской) уже на следующий день вышла двигающаяся с севера добровольческая бригада Паллара. В основном кавалерия и отличная пехота: общим количеством раза в два больше, чем в обычной бригаде.

Армия, великая молчальница, готовилась сказать своё слово.

Вместе с бригадой добровольцев, где даже рядовыми во многих ротах шли офицеры, в Столицу прибыла и Кардиола Галлаж. Начиналась "Большая Уборка".

Бывшая императрица принимала в боевых действиях непосредственное участие. Так, во всяком случае, писали в некоторых газетах. Писали там и о том, насколько милостива она была к неразумным, но кое-что происходило и так, без участия журналистов. Иногда это кое-что случалось в грязных, залитых кровью подвалах. Кардиола давно уже освободилась от многих условностей.

Кроме того, ей нужно было узнать у лидеров народолюбов, имевших несчастье попасть в её холёные ручки - в личном разговоре, почти без свидетелей - некоторые подробности новейшей истории своей страны. Интересовали её не их безумные планы, а главным образом контакты на той стороне, у денежных мешков. Она была явно настроена на второй этап гражданского противостояния.

Действительно, сначала денежные мешки продали аристократам - по самой сходной цене - своих боевых наёмников-народолюбов, совместно подавив восстание в Столице и в остальных крупных городах страны. Затем они все вместе кое-как закончили войну - капитуляцией, через аннексии и контрибуции, но - чего уж там...

И встал вопрос о том, что делать дальше. Во весь рост встал.

Авторитет вдовствующей императрицы был тогда чрезвычайно высок. Но монархии-то больше не было, а избираться "президентом" или ещё каким-нибудь демократическим чучелом Кардиола Галлаж решительно не собиралась.

У неё остались люди, с которыми она провела штурм Столицы: к этому времени Цед Паллар и Стипп Тайн оба стали генерал-полковниками и контролировали то, что осталось от армии - в равных, примерно, долях. Соперничество, неизбежно возникшее между ними, виделось Кардиоле тектоническим разломом, самым слабым местом в её обороне. Да ещё кажется в рамках любовного треугольника.

Она давно уже миновала стадию вздыхающей под луной дурочки, она была готова использовать всё полученное от природы оружие, но разорваться на две половинки было ей, к сожалению, невозможно.

Императрица поставила на Цеда Паллара имея в виду его рыцарственность и готовность выполнить любой её приказ и даже каприз. Генерал Тайн был, кажется, поумней своего благородного соперника, но его крестьянская хитреца и, самое главное, неготовность внимать её приказам, как если бы они исходили от Искупителя непосредственно, вызывала у неё раздражение сама по себе; кроме того, не имея даже личного дворянства он не мог рассчитывать на положение принца-консорта или кого-то подобного в случае победы. С точки зрения Кардиолы это сильно ограничивало его надёжность - вот он-то как раз вполне и мог побороться за пост президента. Стиппом Тайном она собиралась пожертвовать и уже в самом ближайшем будущем.

Неизвестно, что думали об этом её оппоненты-буржуа, но и они поставили на Цеда Паллара, собираясь вышибить из под гражданки Галлаж самый прочный стул, решив партию в один ход. При этом их сторона генерала Тайна в расчёт тоже не принимала.

Поставленный в безвыходное положение тот решился на что-то вроде превентивного военного переворота.

Путч его был подавлен в самом начале. Сам же генерал-полковник Тайн был арестован и выдан в Анклав, который уже тогда начал потихоньку переходить под руку бандитской вольницы. Он в своё время походя расстрелял большую группу анклавских уголовников и их главарей во время большой уборки в Столице. И вот теперь пришлось умирать очень нехорошей смертью.

Генерал-полковник Паллар, которому успешно заморочили голову оппоненты гражданки Галлаж, воспринял некоторые действия, которые Кардиоле пришлось предпринять для подавления мятежа генерала Тайна, как предательство со стороны женщины, которую он не столько любил, сколько боготворил. Второй генерал-полковник действовал решительно, беспощадно расправившись с теми её людьми - от контрразведки до журналистов - которых смог захватить. Саму же Кардиолу заключили в военную тюрьму. Тут не было никакой жестокости: тюрьма полностью контролировалась генералом. Так что ни в какую камеру её, конечно, не швыряли, поместив в большой и светлый кабинет, чуть ли не устланный коврами, на время - чтобы была под руками, но в безопасности.

Впрочем, через несколько дней генерал Паллар сообразил, что его провели, как дурачка на ярмарке. Но было поздно: такой несколько сумбурный образ действий скомпрометировал его уже и перед верхушкой армии Вместо того, чтобы попытаться выскользнуть из нелепого положения он написал владычице своих дум письмо на десяти страницах и застрелился.

... В своих мемуарах Кардиола Галлаж уделила генералу Паллару полтора предложения, назвав его при этом "нагадившей кошкой, которой удалось сбежать". Что же касается Стиппа Тайна... То, что осталось от её совести, и десятилетия спустя не могло забыть об этом человеке. И не потому что "это была величайшая ошибка в моей деятельности на благо Родины", а потому что "это было мерзко".


Записки Современника


"Говорит, кричит, заикаясь, со слюной во рту, глаза сквозь криво висящее пенсне кажутся особенно яростными. Галстучек высоко вылез сзади на грязный бумажный воротничок, жилет донельзя запакощенный, на плечах кургузого пиджачка - перхоть, сальные жидкие волосы всклокочены... И меня уверяют, что эта гадюка одержима будто бы "пламенной, беззаветной любовью к народу", "жаждой красоты, добра и справедливости"!


Великолепные дома возле нас (на Осенней) реквизируются один за одним. Из них вывозят и вывозят куда-то мебель, ковры, картины, цветы, растения - нынче весь день стояла на возу возле подъезда большая пальма, вся мокрая от дождя и снега, глубоко несчастная.


Как это говорится в Книге Древней: "Честь унизится, а низость возрастет... В дом разврата превратятся общественные сборища... И лицо поколения будет собачье..."


На этих лицах прежде всего нет обыденности, простоты. Все они почти сплошь резко отталкивающие, пугающие злой тупостью, каким-то угрюмо-холуйским вызовом всему и всем.


Бешенство слухов...


Непрерывно шли совещания, заседания, митинги, один за другим издавались воззвания, декреты, неистово работал знаменитый "прямой провод" - и кто только не кричал, не командовал тогда по этому проводу! - по Императорскому проспекту (переименован) то и дело проносились правительственные машины с чёрно-красными флажками, грохотали переполненные воинами нового мира грузовики, не в меру бойко и четко отбивали шаг какие-то отряды с чёрными знаменами и музыкой... Проспект был затоплен серой толпой, неработающими рабочими, гулящей прислугой и всякими ярыгами, торговавшими с лотков и папиросами, и чёрно-красными бантами, и похабными карточками, и сластями, и всем, чего просишь. А на тротуарах был сор, шелуха подсолнухов, а на мостовой лежал навозный лед, были горбы и ухабы.


Статья известной пропагандистки: репрессии правительства не успокоят деревню. Её нужно просвещать. Футбол, крикет, общества трезвости... Вчера получил письмо из соседней провинции: мужики, разгромившие осенью одну баронскую усадьбу под Истером, ощипали, оборвали для потехи перья с живых павлинов и пустили их, окровавленных, летать, метаться, тыкаться с пронзительными криками куда попало.

Но что за беда! Меня убеждают в том что "к революции нельзя подходить с "уголовной меркой", что содрогаться от этих павлинов - "обывательщина". Крестьяне осуществляют свою мечту о земле. Разумность всего действительного... Да и в павлинах ли дело.


"Съезд Народных Представителей". Речь Лиллипина Цуга. О, какое это животное! Читал о стоящих на дне моря трупах, - убитые, утопленные офицеры.


Мне наш знаменитый критик признался однажды:

- Я никогда в жизни не видал, как растет рожь. То есть, может, и видел, да не обратил внимания.

А мужика, как отдельного человека, он видел? Он знал только "народ", "человечество". Даже знаменитая "помощь голодающим" происходила у нас как-то литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство, подвести под него лишний подкоп. Страшно сказать, но правда: не будь народных бедствий, тысячи народолюбов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, протестовать, о чем кричать и писать? А без этого и жизнь не в жизнь была.


В "Эрленском Слове": "Убит бывший начальник Генерального штаба генерал Эльстрих. Он был арестован в провинции Риенн и, по распоряжению местного революционного трибунала, препровождался в Столицу в крепость Иппольвег. В пути генерала сопровождали два народных гвардейца. Один из них ночью четырьмя выстрелами убил его, когда поезд подходил к станции Орбеж.


По улице идет дама в пенсне, в солдатской бараньей шапке, в рыжей плюшевой жакетке, в изорванной юбке и в совершенно ужасных калошах. Много дам, курсисток и офицеров стоят на углах улиц, продают что-то. В вагон трамвая вошел молодой офицер и, покраснев, сказал, что он "не может, к сожалению, заплатить за билет". На площади Инвалидов бледный старик генерал в серебряных очках и в черной папахе что-то продает, стоит робко, скромно, как нищий... Как потрясающе быстро все сдались, пали духом!


Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то ведь гораздо легче, чем работать.

Какая это старая наша болезнь, это томление, эта скука, эта разбалованность - вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает: стоит только выйти на крылечко и перекинуть с руки на руку колечко!

Это род нервной болезни, а вовсе не знаменитые "вопросы", будто бы происходящие от наших "глубин". "Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного".


Боже, небывалое в мире зрелище - моя страна!"


Вечерело.

В тот темный, короткий, ледяной и одновременно мокрый день поздней осени, хрипло кричали вороны. Столица, жалкая, грязная, обесчещенная и уже покорная, принимала будничный вид.


4. Пустой Остров


В философии Нарт был не силён, да и кто в ней силён, как это говорится, ныне, когда вокруг нас столько профессиональных болтунов и обманщиков, а технический прогресс обеспечил им всем прямой доступ в наши мозги. Собственно, плевать он хотел на эту самую философию, говоря откровенно, пока одним угрюмым зимним утром его почти не вынесли с зачёта по "Истории национального культурного наследия".

Пришёл он туда сильно мятым после какой-то невнятной пьянки, да и готовиться в данном случае полагал ниже своего достоинства. Уже год назад, переделав услышанную где-то фразу, он иногда с отвратительным высокомерием говорил так: "Мир делится на две категории: есть люди, знающие зачем нужен функционал, когда уже есть функция, и имеются все остальные, имеющие диплом." (А как же все остальные "остальные", спросите вы? Ведь это какой-то фашизм...)

Он - образованный, эрудированный человек. А тут культурное наследие, кошка-мать!

Что ж, первый вопрос: эсхатологические представления в религиозных мифах народа картуш, он просто уничтожил, беспощадно забил ногами, стараясь, впрочем, дышать в сторонку. Поначалу перепутал эсхатологию с экуменизмом, глуповато вышло, но быстро исправился. Да и не одна ли в самом деле хрень- когда всё наконец закончится, то и эта, религия, у всех будет одинаковая, потому что всем она, наконец, встанет ортогонально.

К тому же незнакомый препод - на зачёт их потока нагнали дюжину худосочных молодчиков с философского - не слишком-то к нему и прислушивался. Совсем ещё молодой, но уже с заметной лысинкой-прогалинкой и с конституцией кузнечика, он явно провёл вчерашний вечер в том же ключе, что и Нарт, и сейчас ему тоже было - нехорошо. Тем более, что господин Раст, махнув на всё рукой, всё-таки похмелился утром какой-то остаточной кислятиной из тяжёлой, грубо отлитой бутылки, а препод, видимо, не решился - всё же зачёт, официальное мероприятие.

- Второй вопрос... - прошелестел человек-кузнечик, не переставая озираться и морщиться. Что-то он такое искал в обширной и светлой аудитории. Графин затхлой воды, не иначе.

Что ж, второй вопрос - категория свободы в постсовременном мире (чтобы это ни значило) - был уничтожен ещё быстрее, чем картуши, тем более, что был он по нынешним временам несколько сомнителен, и размазывать по нему сопли было совершенно ни к чему обеим мучающимся сторонам.

Перешли, наконец, к пункту третьему и последнему: о пяти доказательствах бытия бога (господи, какой бред), который тоже не представлял собой принципиальной проблемы. Во всяком случае для Нарта, который что-то когда-то читал по этому поводу и даже помнил сорок а то и все шестьдесят процентов этих самых доказательств.

И снова полилась негромкая, солидно растянутая (чтоб надольше хватило) речь. Препод вяло кивал своим мыслям, а у Нарта перед глазами медленно таяла огромная шапка белоснежной пены над могучей кружкой прохладного и светлого (да! с него начнём, со светлого!), что оросит его исстрадавшуюся душу и зальёт горящие шланги уже в самом ближайшем будущем.

И вот тут-то бес тщеславия и пнул его распустить хвост и предстать. Верно было писано о таких: вместо того, чтобы стать лучше себя, стремятся стать лучше перед другими - для того чтобы стать сильнее этих последних. Фраернулся он, если говорить проще, и немедленно был за это наказан.

- ... однако, как доказал, ну, как писал в своё время Герон Райнер, известный нам как Райнер Горонтий, третье доказательство, переработанное известным деятелем Инквизиции отцом, то есть не отцом, а братом, братом Мартоном, ну, это, которое через движение, нет! через необходимость, так вот оно не может считаться удовлетворительным так как...

Мир, к счастью, так и не узнал, чем собирался закончить этот блестящий период несчастный студент, нагло углубившийся в вещи, о которых не имел ни представления, ни понятия, потому что тут Нарт наконец поперхнулся и умолк.

И было от чего.

Синюшного оттенка преподаватель уже не озирался в поисках графина, а разглядывал мерзкого недоучку во все четыре глаза.

- Я полностью с вами согласен, молодой человек, - ухмыльнулся препод. - В том смысле, что всё, что может представить себе человек, пусть это всего лишь студент на зачёте, где-нибудь да существует, но вы что же, полагаете, что Герон, а скорее Генон, Райнер и Райнер Горонтий, известный - некоторым из нас - как Горонтий Грамматик, это одно и тоже лицо? - кротко поинтересовался он. - И вам кажется, что оно, это лицо, существовало после или во времена брата Мартона и могло что-то об этом просветлённом брате писать? И что этот самый брат, не имеющий к богословию и теологии ни малейшего отношения, и есть собственно автор хотя бы и одного из этих доказательств?! - тут шибздик слегка повысил голос, и Нарт, которому так и казалось, конечно, и который совсем уже собрался было двинуть в дело свой последний резерв: мужика со звучным именем Сигериус Брабантор, замычал и зателился в том смысле, что конечно же нет, его не так поняли, но вот третье доказательство, оно ведь тем не менее...

- Э-э-э, кхм, господин студент! - быстренько заткнул его оппонент. - Давайте оставим эти не слишком нужные всем нам доказательства навсегда, если вы не возражаете, конечно. Но вы объясните мне, как сами понимаете.

- Э-э-э, угм, что именно? - в максимально тактичной форме поинтересовался довольно глубоко уже к этому времени втоптанный Нарт.

- Ну как бы вы сами доказали, что бога, например, нет. Сегодня это будет гораздо проще, чем в прошлом. Да и вообще... Итак?

Приободрившийся Нарт попытался в меру сил сформулировать сразу несколько самоочевидных доводов, но мерзкий препод с кривой улыбкой назвал их эмпирическими; в том смысле, что эта рыба, она второй свежести.

Нарт собрался и родил ещё парочку ублюдочных идей, о которых что-то слышал. Препода же теперь было поленом не унять. Парадокс всемогущества является вполне разрешимым, сообщил он Нарту и даже многими способами. Насчёт свободы воли - только плечами пожал: чьи, мол, это проблемы. Вопрос же о происхождении зла в мире не требует даже теодицеи, попытайтесь сами об этом подумать, но вот не прямо сейчас, а так, на досуге.

Нарт на некоторое время замолк: погрыз ручку, потёр шею... В затылке почесал и наконец вспомнил: известные теоремы математической логики о неполноте. Или о полноте?

Шибздик только тяжело вздохнул и сообщил Нарту, что с помощью этого инструмента можно, как иногда кажется, доказать, что бог есть, а не то, что Нарту сейчас задали. А потом разразился мини-лекцией, не имеющий никакого отношения к логике и тем более к математике: в ход у него пошла "мёртвая голова", бог-щелкунчик и ещё какая-то хрень, о которой Нарт, человек для третьего курса действительно довольно образованный, никогда не слышал (да и слышать не хотел).

Жалкая попытка сменить тему и прикинуться агностиком тоже не принесла успеха. Минут через десять он окончательно выдохся, вспотел и покраснел до неприличия - от идиотизма ситуации.

- Н-да. Ну-ну. Вы с какого отделения? - вежливо прикрывая ладонью зевок спросил его с великолепным презрением опять заскучавший препод. - А, таблицы и графики. ... Статистика это не только таблицы и графики? Да, бог с ними, с таблицами. А тем более с ... Читайте классику, молодой человек. Классики были неглупые люди, хотя графиков обычно и не строили. Зачёт я вам, впрочем, поставлю. Заслужили. - ухмыльнулся он, явно обкатывая в голове очередной анекдот о кретинах с почти законченным техническим образованием, который будет рассказан коллегам в ближайшем пивном баре.

"Генон Райнер как Горонтий Грамматик! Что там зачёт, тут и госэкзамена не жалко.", - ухмыльнулся он в спину Нарту, который покидал зону контакта разумов на негнущихся ногах.


Па-а-а-зор...

Иетиху иху мать, какой позор! Нет, но этот гуманитарий, но этот ядовитый гад. Чтоб ты умер страшной, отвратительной и бессмысленной смертью. Чтоб у тебя ... на голове вырос! Чтоб тебе только мужики давали!

Какое там, вашу мать, пиво. Со скоростью грешной души, по недосмотру охраны вырвавшейся из чистилища, прямо с зачёта помчался он в университетскую библиотеку. Неописуемо униженный и оскорблённый, он решил разобраться (во всём этом религиозно-философском дерьме), но - окончательно, пополнив образование самостоятельно, из первых рук.

Нет, а что - если человек может сообразить насчёт алгебры Ито, то и априорные суждения, хотя бы и синтетические, не составят для него проблемы, полагал Нарт. Главное - за правильную нитку дёрнуть, к первоисточникам припасть, а то всех этих обезьяньих выкидышей с ихней метафизикой за грядущее лето не прочитать...

... и за год не осилить, думал он бродя между тяжеленными томами, мрачно скалившимися на наглого щенка с уходящих в бесконечность полок.


Начал он, как разумный человек, с работ обзорных, дающих перспективу и позволяющих классифицировать предмет. Всё оказалось не так уж страшно, но уж больно этого всего было много. Осподи-и-и, сколько ж было выдумано всякой целокупности и прочих идей об идеях за три-то тысячи лет! Нет бы им сходимостью рядов заняться или раскрытием неопределённостей пределов, например - там тоже много ума не надо.

Потом его повело немного не туда, он краем зацепил "естественную" теологию, и чтобы отряхнуться от лабуды про тотальную войну откровения с рацио с отвратительной самоуверенностью взялся за современные периодические издания, сразу больно ударившись головой об эпистемологии, феноменологический конструктивизм, аргументацию презентизма и даже хорошо, казалось бы, знакомую логику, которая, в этом мире треснувших зеркал (где человеку предлагалось подумать, возможна ли казуальность без дескриптивизма - и оказывалось, что да, натурально возможна) была "формой подавленного желания" (?!), а юридическое право - симптомом желания вытесненного, но это хотя бы было остроумно.

С горя взялся он тогда за пыльные талмуды с известными всем фамилиями. И пошло-поехало: философия ценностей против философии благ - и обе похерены философией жизни, а из-за этой неопрятной кучи уже лезет философия здравого смысла, но это совсем не то, о чём вы подумали; парерги, паралипомены да четвероякий корень (сначала показалось, там - опечатка) закона достаточного основания.

Да они же сами ни хрена не знают, наконец догадался он. Один другому противоречит, третий над вторым смеётся, да как всё это можно понять и выстроить непротиворечиво? Что ж это за наука такая, кошка-мать?!

Оскорблённое немытым гуманитарием самолюбие, тем не менее, не давало плюнуть на это переливание вакуума, и всё лето шлялся он вечерами (днём - работал на стройке) в библиотеку, вырывая их, тёплые и ласковые вечера, из своей жизни с мясом, кровью и лимфатической жидкостью. Тем более, тогда наконец произошло то, что давно уже должно было произойти у него с деревенской шлюхой Данчи, и он пал столь низко, что искал в трухлявой мудрости тысячелетий чуть ли не смысл жизни и что же делать человеку в связи с этими распроклятыми бабами.

Со смыслом жизни получилось не очень, но вот что он заметил, тем более, что сделать это было легко: все эти светочи имели сложные, чтобы они там не писали на первой странице, отношения с религией.


Разумеется, этот самый бог, адекватность веры, как инструмента познания мира, или обустройства собственной жизни, были ему, Нарту, - хотя бы в силу возраста - глубоко безразличны. Неземные откровения, вроде того, что мы должны всё своё принести Искупителю и молиться за окружающих, как за самих себя, были ему неизвестны. Да и на уровне здравого смысла - всё было понятно: ну какой может быть бог, если ты не старушка в преддверии?

Но если подумать, то ведь действительно: любопытная логическая задача. Есть он там или нет его.

Сложись жизнь иначе, из него мог бы получиться неплохой учёный. Во всяком случае к очевидным вещам он относился с инстинктивным недоверием, а пожимание плечами в том смысле, что "ещё в прошлом веке наука доказала, что бога нет" казалось ему несколько легковесным. Глуповатой казалась ему такая линия рассуждений хотя бы потому что он и сам так думал, но только в начальной школе: раз летают спутники, то не могут летать ангелы или архонты, или кто там у них есть, якобы.

Бог превзойдён, он устарел, да его, собственно, и не было никогда?

Он ни с кем не собирался спорить, он ни в коем случае не был готов даже обсуждать это с окружающими: стыдно было, да и слишком много толпилось вокруг людей, принимающих секущую за хорду, а бесконечность - за смешную закорючку на бумаге.

Он всего лишь хотел разобраться.

В конце концов, открыватель силы тяготения и дифференциального исчисления - у которого в одном ногте мозгов имелось больше, чем у всех современных Нарту знатоков вопросов религии во всех местах разом - был упёртым богословом, а создатель аксиоматики теории множеств - воинствующим теологом, с которым и отцы церкви старались не связываться.

Поэтому позиция его была скорее выжидательная: "наука - это разговор о том, как что-то неизвестное делает неизвестно что", а спор о доказательствах бытия сверхсущества - есть разговор ни о чём, который и не имел для его жизни никакого значения. Но вот презирать людей, которые мучаются этими делами (мир полон зла и страданий - разве он сотворён благим богом?) он не мог. Хотя к собственно служителям культа относился с большим недоумением, как к мокрицам или тараканам - эти-то нахрена нужны на свете?

... В конце концов наступила осень и всё закончилось. Осталась только возможность щеголять цитатами десятка великих умов прошлого и выправлять широко распространённые заблуждения по поводу этих цитат, пока он сам потихоньку не забыл, что там было к чему.


Но вот сейчас, когда тусклое зеркало швырнуло его из допросной камеры не в какие-нибудь серые пределы или сразу - в чёрные бездны хладного мрака, а вот куда-то туда, в мокрое, солёное и шумное, то он всё это вспомнил, всё это и многое другое, до последней запятой всех цитат. И он совсем уже уверовал в жизнь после смерти, только всё никак не мог решить, что ж теперь делать: пасть на карачки или умереть стоя?


... Сознание постепенно выгребает из омута, уже можно утереть ладонью мокрое лицо. Сон, думает он, стараясь отдышаться. Потерял сознание на допросе, и это всего лишь сон.

Но это совсем не сон и вот уже вместо "ничего" он видит пятно живого света в океане тьмы, где одинокая свеча и женское лицо, на кого-то очень похожее, волна тяжёлых чёрных, с отливом в тёмную прозелень бронзы волос, пьяные глаза глядят в никуда, подбородок покачивается на сложенных ладонях.

Кажется она сидит за чем-то вроде стола с зеркалом. Сидит, медленно качает головой и что-то тихо говорит самой себе и наконец замечает его, Нарта, стоящего совсем рядом.

Лицо у неё, у этой мучительно на кого-то похожей женщины, становится радостным и немного испуганным, как будто совсем не его ожидала она увидеть.

- Алеф! Ты сошёл с ума! - голос сдавленный, и для чего-то прикрывает лицо ладонью с тонким запястьем.


... Она вскочила, очень женским движением убрала тяжёлые локоны с лица, на лбу в перебежке теней он даже при таком освещении заметил шрам; руки её беспокойно забегали - то ли запахнуть то, что было на ней надето, то ли наоборот... От всего этого свеча почти совсем погасла, и женщина досадливо махнула ладонью так, что всё вокруг вдруг вспыхнуло, взорвалось светом и цветом, и оказалось, что они находятся у моря, теперь его было видно и слышно.

А потом произошло странное - мир на бесконечно долгое мгновение замер, а он, он увидел ту, которую не видел уже очень и очень давно.

Хотел крикнуть, но не успел - она всё время менялась.

Вот тут она была - надувшаяся, на него и весь мир, а здесь: что там твой сверлильный станок - настоящая женщина, спутница жизни и устроительница домашнего гнезда; а там ласковая, совсем немного ласковая и (очень много) насмешливая, Как тогда - на горном озере, среди оранжевых деревьев и чёрной, погибельной воды - доверчивая и ... и тут он больше не смог, сердце чуть не лопнуло, а голову прихватил горячий тугой обруч.

А когда он зацепился за её губы - хорошо ему знакомые, алые, припухлые и с этой чёрной полоской, что оставляет к утру красное вино, да бессмысленные пьяные глаза... Вот тогда и пришла настоящая боль, - опять, опять как раньше, опять ложь во всём, опять жизнь проваливается в ничто, распадаясь на ниточки, и лезут изо всех углов слюнявые рожи, ужас лжи и одиночества давит горло.


Но декорации возвращают его к таинственной незнакомке.

Да ведь никакая это не Лайта, вдруг сообразил он, совершенно чужая баба, к тому же оказавшаяся вдруг огромной, чудовищно, невероятно высокой. И ей, видно, несладко пришлось: боль и страх скомкали это холодное, надменное лицо, и испуг - когда и она поняла, что перед нею - совсем незнакомый человек.

И тогда испуг, а тем более радость ложного узнавания, очень быстро куда-то исчезли.

- Ты что здесь делаешь, одноклеточный?!

Если и было ей больно, то она очень быстро справилась с собой и - как захохочет на всё море:

- Гляди-ка, светлое небо, кто к нам пожаловал! Нартингейл Раст, сильный в словах теорем сочинитель, сказочник! И как ловко у дурака получилось. Ну, здравствуй, милый! - и тут же на совсем другой язык перешла, аж почернело всё кругом:

- Ничтожество! Трус! Подлец! Болван! Тупица! Шизофреник! Тряпка! Баран упрямый! Похотливый козёл. Бабник! - замолчала на секунду и добавила какие-то чужие для неё слова: - Дерьмо и дешёвка!!

Так она ещё немного поговорила, а потом выпрямилась - огромная, величественная, литые из ночи волосы летят по злому ветру. На левом плече - Чёрная Птица Памяти, в правой руке зелёный бич, а в глазах - ненависть и боль.

- И чего же ты, собственно, хочешь, смертный? Уж не за Лайтой ли пришёл?

А Лайта никуда, как оказалось, не делась: вот она, клок тумана, что под ветром опасно полощется. А из человеческого - лицо одно только и видно было, на левом виске огнестрельная рана, кровь запеклась. Видно стреляла в упор - волосы обгорели. И глаза какие-то странные, пустые, но испуганные. Он не успел понять, отвёл взгляд, испугался. Этого он испугался гораздо сильнее, чем сумасшедшей зелёной бабы и корочки красного вина на губах, что топтала его душу.

- В крепости своей спрятался, в замке. В яме живёшь, как крыса - всё под стеной под стеночкой! - Она кричала на него, даже орала, так что серой моросью лопались облака, незаметный вначале шрам на лбу налился багровым. Она видел его насквозь и не скрывала своих впечатлений. - В норке угнездился, а тебе - мешают! Мёртвый груз.

- Отдай! - крикнул Нарт, преодолевая неловкость. Он совсем не боялся. Что ему может сделать эта чёртова женщина-переросток? Ведь Лайта сейчас разлетится под ветром, развеется. - Отдай, ты! Она моя!

- Тво-я-я! - передразнила его ОНА, и снова орать. - Как заговорил! Ты ещё волшебное слово скажи! И Права у тебя на неё нет - не ты у неё первым был!

А потом она вдруг снова успокоилась и ласково так, хотя и непохорошему улыбаясь, сообщила:

- А знаешь, это даже хорошо, что Я тебя встретила, носитель чужих личин...

- Отдай. Зачем тебе. Она ведь несчастна.

- Да-а-а?! А с тобой она счастлива была! - расхохоталась ТА.

- Да. - также тихо, но твёрдо ответил Нарт. - Недолго. Может час один. Но - была.

Но на слезу ЕЁ не возьмёшь, и жалость ЕЁ давно закончилась, только губы презрительно дрогнули.

- Что смертный, хлебнул горя? Но ведь нет на свете справедливости и заслужить нельзя ничего, кроме уважения. И тебе, милый, никто ничего не должен. За все-то твои подвиги во имя любви или ради чего ты там старался. Раньше надо было думать! Ведь тебе говорили. Писали даже, осёл!

- Я бы тебя, конечно, пожалела ... как женщина, - тут ОНА провела розовым язычком по ярко-красным губам, слегка их вытянув, полыхнуло зелёным под длинными ресницами и стало видно, что ОНА на самом деле совсем голая, и совсем как нормальная женщина, даже и не слишком высокая. Хотя и очень красивая, конечно.

- Пожалела бы. Но меня-то кто спросит? Не моё это дело! Да и тебе - ох как не поможет. Да и пора нам всем, милый! - и ОНА лёгкой рукой с изящной кистью и тонкой длинной розовой ладонью подняла свой бич сочного зелёного света, пробивший, казалось, навалившиеся на них штормовые облака и ...

- Давай, сущность, - совсем вдруг спокойным, хотя и осипшим немного голосом ответил ей Нарт и коротко сплюнул в сторону. - Мне всё это тоже надоело.

- Вон ты какой. А вторая попытка?

- Себе оставь, дура. Пригодится.

Дрогнуло что-то на прекрасном лице. Но - ненадолго. Победить ЕЁ нельзя и у НЕЁ на всё ответ есть, а жалость, да - жалость давно кончилась. Вся у Хозяина осталась. В разбитом кристалле.

- Твёрдый ты человек, Нартингейл Раст. Как дерево. Будешь просить, как надо, сволочь упрямая?

- Да п-пошла ты, шлюха зелёная! - рявкнул он в ответ, Чёрная Птица взмахнула крылом, лопнуло багровое солнце, и Нарт наконец проснулся.


Зрение его сейчас обострилось необыкновенно. Зрение да и остальные чувства, да и кроме чувств появились, пока - намёком, какие-то ... возможности, каких у людей обычно не наблюдается. Он вздохнул поглубже, приготовился, но вместо слов силы и тайны, вместо какого-нибудь самого последнего, завалящего колдунства с моря пришла здоровенная волна, швырнула солёным холодом в лицо, окатила. Он, хрипя и отплёвываясь от солёной ледяной воды, то ли плакал, но скорее всё же смеялся.

А за спиной у него явно кто-то был, но обернуться он не мог, уж слишком много всего упало на него в эти минуты. Боялся, но пришлось, а там, до самого чёрного массива близкой скалы - никого не было. Только одиноко лежала на кирпичного цвета ровном галечном овале бронзовая пуговица от любимого, ими обоими, зелёного платья его Лайты.


Место это, небольшой остров, нельзя было назвать совсем уж пустым, хотя имелось там не слишком много - мокрые валуны у линии прибоя, похожие на умерших в муке людей, угрюмый тёмный базальт, круто, почти от самого берега уходящей в низкое небо, шумные, крикливые чайки, неровная куча плавника у маленького, в десяток шагов, песочного пляжа и - море в сердитых белых барашках и солёных брызгах, на все четыре стороны. Покой, ветер и тишина. Несмотря на чаек и мерный грохот прибоя это был очень тихий мир. Затихший.

Застывший в последнем мгновении перед концом.

Вот такая ему досталась бесконечность - вполне себе приличная, а совсем не маленькая и сморщенная, с пауками по тёмным углам.

Сюда мало кто мог попасть кроме чаек, китов и касаток, хотя где-то недалеко от его острова жил Большой Япп, легендарный Зверь-из-Моря. Медведь этого леса, он оказался не так уж быстр на суше, но зато был заметно крупнее Нарта. Познакомились они не очень удачно, одним ранним утром, и с тех пор поддерживали вооружённый камнями и палками нейтралитет.


Несмотря на Яппа события здесь происходят редко, никогда они не происходят, и потому время летит быстро, проскальзывая в промежутках между его взглядами, шагами и мыслями. Сжимаясь, местное время несётся по кругу, и в том, большом мире всё ещё длится его последний миг. Мир ждёт Нарта. А тут, казалось ему, не было ничего - ни какого бы то ни было бога, ни волшебства, ни законов Вселенной, доступных его пониманию. Только синяя от вечернего холода тишина да иногда - толстый и почему-то грязный лёд у берега.

Пустой Остров.

Он легко примирился со странной метрикой пространства и времени, но всё здесь, на этом острове, было какое-то серое - и скалы и галька, и высохший избитый волнами плавник, и чайки - наглый этот намёк, последнее унижение поначалу безмерно раздражал его.

И ещё было там одно место. Он самого начала знал о нём, хотя и старался держаться подальше.

Пещерка. Маленькая, едва протиснешься. Холодная и мрачная, слизь на полу и тусклый свет каких-то, кажется, мокриц. Узкая, как душа, забывшая о щедрости. Но пещерка эта всё никак не кончалась, ход вёл всё ниже и он знал, что ведёт она в комнату без окон и дверей, где живёт на голой сетчатой кровати человек с грязью под ногтями. Что там, над пещеркой вовсе не мокрые скалы или холодные зелёные волны, но развалины его детской крепости, где вместо гордых башен, лишь осевшие кучи мусора, вместо башен торчат там ломанные пальцы похороненного под всякой дрянью гиганта, тянутся из-под земли.

Душа - как клинок, тяжеленный и узкий, отсекает всё, чем не может овладеть вполне, боится всего, что не помещается в карман пальто. Как тяжело быть гордым, когда ты слаб. Какой кошмар - жить с самого начала зря, быть более никем, как тлей.


А однажды на остров легла огромная тень, серое небо раздавила безжалостная Птица Памяти - и началось. Вот когда он пожалел, что душа его не потеряла себя, пролетая мимо Белого Утёса.

Лайта? О Лайте он давно уже не вспоминал. Человек ко всему привыкает - на время или навсегда - и так и живёт со своим увечьем, если уж не убили сразу. Привыкает беречь больное место, не наступать на него, не есть им. Перестаёт замечать.

Но однажды, в глухой тоске, в усталости и страхе она ему всё таки приснилась. Цветные камешки улеглись перед глазами по-новому, умело пряча царапины и щербинки скальной поверхности. Он снова её увидел. Оказывается, она не осталась в той старой жизни вместе с Институтом,

Ничего такого особенного ему не снилось, женщины, как таковые, уже не слишком заботили этого человека. А этот сон был печальным, тихим и почти беззвучным, как отражение жёлтого осеннего листа в чёрной воде горного озера.

Снилось ему всего-то, как она тогда уснула у него в комнате, под старым красным пледом. Он тогда сначала прибрался на кухне, потом заработался над этим письмом, интересные вопросы они там ставили, как и не военные, а потом, как током прошило - а Лайта где?! Сбежала по-тихому, пока я тут, как му...

Топая как слон по скрипучему паркету он ввалился в комнату.

Нет, сегодня она не убежала от него, нигде не шлялась и ни с кем не трахалась по углам. Она тихо посапывала, улёгшись неудобно, у стенки, вдалеке от подушки, с книжкой в руках. Голова в спутанном шёлке волос далеко откинута, обнажив беззащитную нежную шею. И ещё он заметил, какая тонкая у неё рука, с косточкой на запястье. И даже смог разглядеть в полутьме, в полоске света из коридора, как прижались там к золотистой коже прозрачные волоски.

"Что же я делаю... Она сюда как в шахту ходит - только сначала душ, а потом работа. И хорошо если накормят. Неужели я такое сокровище? Разве ей эти уроки от меня нужны? Ведь она по нитке ходит. Как она живёт в этой кутерьме с бароном и со всем остальным?".

- Ой, - сказала вдруг Лайта тихим и хрипловатым со сна голосом, не открывая глаз. - Я сейчас, Нарт... - и начала непослушными пальцами расстёгивать блузку, отворачивая от него заспанное лицо. - Я в ванную сначала... Я быстро...

И открыла, наконец глаза.

А он ничего не отвечал, только смотрел на неё непонятным, тяжёлым взглядом, так что ей сразу стало ясно, что о ванной не может быть и речи. Она смешалась, замолчала, замерла, так до конца и не проснувшись.

А он с непривычной мягкостью объяснил ей, что да, ни в какой душ не надо, а надо вот под одеяло, сейчас я дверь закрою, а то свет из коридора; слушай, а можно я с тобой посижу немного, нет, раздеваться не надо, бес с ней, говорю, с одёжой! пусть мнётся, барин новую купит, давай так просто посидим пока, почему не хочу, хочу, я всегда хочу, но вот сейчас давай просто... Да угомонись же ты, господи.

И она наконец угомонилась, свернувшись калачиком под пледом и одеялом, согрелась, и он погладил её по волосам, осторожно, даже робко. "Мяу", - тихо сказала она, и - "ещё". "Да ведь ты не уснёшь", - шёпотом ответил он.

Но она, не открывая глаз, только зашуршала, завозилась в своём тёплом коконе, показывая, что именно так она и уснёт быстрее и лучше всего. Он что-то вспомнил, невесело усмехнувшись.

И продолжил очень мягко, почти неслышно касаться её волос, казавшихся сейчас чёрными. А она, конечно, не спала, смотрела сквозь неплотно смеженные ресницы на его лицо и сама не заметила, как уплыла куда-то на паутинке Повелительницы Снов. И утром ничего этого не помнила.

Он долго ещё сидел в темноте, замерев на краешке скрипучей кровати; ему показалось тогда в первый раз, что кроме него самого и Лайты, кроме мира, который весь умещался в ничтожнейшем кубике его мозга, кроме едва различимых на старых гардинах теней - в комнате есть ещё кто-то или, скорее, нечто: сейчас вынырнет из складки жизни, ухватит, подденет, как карася, огромным тусклым когтем за подбородок - ты мой. И заберёт далеко-далеко. И хорошо, если его одного.

Он проснулся в холодном зловонном бараке среди ночи и, кажется, заплакал тогда, во второй раз.


А здесь, на Острове сон его всё не кончался.

В голову лезла всякая муть.

Во времена его юности холодные ветры длящейся индустриализации заносили в огромные города Материнских Провинций самых разных людей с далёких эрленских окраин. Вот и эти двое - отец и сын, судя по всему - были из далёких соседей по империи: жёсткие чёрные волосы волосы, коричневая кожа, странный разрез глаз, на ногах - сандалии из автомобильных покрышек, выше навёрнуто тряпьё и ещё что-то надето, на манер короткого пончо. Не так давно в учебнике таких называли: "дикокаменные". Эти двое милостыню просят, поедая какую-то дрянь, добытую в недалёком мусорном ящике...

Нарт проходил совсем рядом, когда "отец" - небрежно, но сильно ударил полезшего не в свою очередь за едой "сына" по лицу. Тот, нартов ровесник, дёрнулся, увидел, что Нарт заметил, со стыдом опустил голову, из носа быстро запало красное. Какой ненавистью сверкнули опухшие чёрные глаза, когда он зыркнул не на отца, а на свидетеля своего унижения.

И что ты сделал? Выбросил деньги, которые дала Таши для какой-то покупки, а Таши что-то соврал, а потом, когда она не поверила, и наорал на неё, в первый раз. Гер-рой. В первый раз он тогда понял, а скорее ощутил эту простую и грязную правду: не научишься вовремя отворачиваться - ослепнешь, превратишься в соляной столп, не выдержав боли и несправедливости мира.


В самом начале гимназической карьеры, его - маленького, всегда угрюмого, жмущегося к стенке - товарищи полюбили дразнить "приютской крысой" и некоторыми другими словами. Он ничего не имел против крыс: до бабы Таши он и возился с ними, и обедать ими приходилось, но "приютским" его звать не стоило. У него есть мать и отец. Пусть он не знает имени женщины со скрипкой, но она - была, а значит и есть - до тех пор, пока есть он сам. И он помнит, как больно ей было тогда, в последний вечер. И вряд ли бы ей понравилось, что её сына... В общем, за "приютского" он без разговора давал в рыло, много их было или мало.

Это создавало немалые трудности, но в конце концов всё как-то устроилось. Он довольно быстро окреп, вытянулся, стал одним из лучших учеников, и наезды стали выглядеть глупо и обходились всё дороже. Маленькие зверёныши, в которых так легко перекидываются дети, сделали вид, что его нет в их мире. Он не имел ничего против, но - не забыл. Он не был мстителен или злопамятен, но в копилку его презрения к людям упала, радостно звякнув, ещё одна монета. Полновесный золотой.


Позже, много позже, он встретил стихи неизвестного человека и поразился тому, как точно был схвачен его стыд, беспомощность и отчаяние перед лицом несправедливости жизни - вечной, непреодолимой несправедливости:


По сторонам взор бросив, опускать лицо,

в детали не вдаваясь, чтобы не окаменеть, -

о смрадный сад! о город саблезубый!

о, тошнотное приморье, гадкий, гадкий горизонт!


Но бывало и иначе...

На работе Нарт обычно обходился без обеда, но в тот день всё же заскочил в столовую - позавтракать не успел, а сидеть сегодня придётся долго; ухватил пережаренные котлеты с недоваренным пюре и ненавидимый им томатный сок в липком стакане поскольку пить было больше нечего не совсем.

Разделав вилкой котлетины он начал есть: быстро, сноровисто, как привык это делать в поле под нудным дождём, в горах, в закутках товарных станций во время коротких перекуров - и почти сразу у его столика возник со своими прихлебателями Леганд имея на себе всё тот же пиджачок, вызывающе окрашенный в жёлтое.

Полюбовавшись индустриальным процессом поглощения пищи тот спросил:

- Я присяду?

- Можешь хоть прилечь. - буркнул Нарт, покосившись окрест: свободных столиков имелось в избытке. Что ж тебе нужно, урод?

Урод, не обращая на него внимания и аккуратно разложив на бумажной скатерти принесённые из дома судки, болтал со своей массовкой о чём-то богемном: вот прошла в Драматическом премьера авангардного спектакля ("Ну, надо же! А мы-то тута..." - злобился Нарт, делая вид, что не слушает), да вышел новый роман модного писателя (этот Нарту был знаком хотя бы не только по имени, он даже пытался читать его самый первый полу-шедевр). Быстро отвлёкшись на собственный, богатый переживаниями, внутренний мир, и уже добирая последние куски он наконец услышал:

- ... и в нашей луже, как и везде, есть гад между другими гадами самый иройский. Или как там у классика, мастер Раст?

Нарт медленно поднял глаза от тарелки с выцветшим голубоватым ободком, отложил вилку, тяжело оглядел собеседника:

- Давно хотел спросить тебя, дружище. Тебе не тяжело? Не трудно? Целый день ходить, как в кино. Ещё бы зрителей, способных оценить... Ты можешь, впрочем, продолжать тщательно пережёвывать пищу.

- Шизоиды начинают и выигрывают. Действительно, кино. - едва слышно пробормотал Леганд, глядя сквозь мастера Раста с безмятежностью человека, абсолютно покорного судьбе. Да и на что там смотреть, говорило его искривленное "я", ведь это всего лишь разделанная на четыре части котлета, не более, сидит на уродливом стуле в этой уродливой столовой в этом уро...

Нарт на мгновение взглянул ему в лицо, не удержался: тусклые сонные глаза, узкие фиолетовые губы, острый подбородок и эти мягкие бесформенные уши; кожа желтоватого оттенка, навевающая мысли о серьёзном нарушении обмена веществ, капельнице и "сестра, судно!". И смеяться этот Леганд не умел: вместо улыбки - только рот перекошен. Весь какой-то вязкий, нарочитый, жил он с холодными влажными руками, побелевшими от непонятной болезни ногтями, был непоздоровому худ. Одевался, на взгляд Нарта, странно: видимо, "изысканно". Внутренний аристократ. А может и не внутренний, а самый настоящий: вон как со столовым прибором управляется. Красиво, как работает. Нарт ему сильно - и тоже болезненно - завидовал: лёгкости этой, изяществу.

... Просто удивительно, откуда в небольшом, сравнительно, коллективе возникло столько откровенных фриков. От Статуя до этого экземпляра. Собственно и он, Нарт, тоже, конечно, стоял-посвистывал у самых дверей кунсткамеры, но от данного Леганда отделял себя категорически, не любил его и был к нему несправедлив. Да и не один он, впрочем, и вот стоять рядом и вместе с улюлюкающей толпой, плюющей в отверженного, было Нарту особенно неприятно.

Как бы то ни было, а разговор этот добром кончиться не мог. Свою женщину он к этому конкретному уроду никогда не ревновал, но...

- А как поживает мистресс Лайта? - небрежно, как о чём-то совершенно естественном, тут же осведомился Леганд, будто умел читать мысли. И пусть смеяться или улыбаться этот странный парень и не умел, но сейчас - попробовал.

За столом стало тихо. Никому из прихлебателей не пришло в голову хихикнуть или иначе обозначить своё отношение к происходящему. Нарт молчал, рассматривая собеседника. Ждал.

- Да-а-а, - протянул Леганд, ни к кому как будто и не обращаясь. - Эта осень - такая заячья. Неплохо поживает? Вы её с Бароном как котлету делите или последовательно употребляете? - и гордо выставил острый подбородок.

Не в первый раз получал Нарт от жизни грязной тряпкой по морде.

Не то чтобы привык, но понял главный секрет - нельзя, нельзя делать то, что хочется в это мгновение, нельзя чтобы багровая мгла заволокла глаза, запечатала уши. Нельзя отшвырнуть стол и забить суку ногами. И вовсе не потому что вокруг - свидетели и можно поднять срок. Не в этом дело... Нужно оставаться правым.

Он спокойно дожевал, ласково улыбнулся Леганду и только тогда поднялся из-за стола. "Г-гастроном, зубочистка сраная." - и выплеснул чужой стакан поганого томатного сока в жёлтое лицо.

Драться Леганд совсем не умел, но Нарта это не остановило. Это не было состязанием. Это должно было быть наказанием. И стало.


... Сердце бьётся как у пойманной руками птицы, а Нарт всё вспоминает этого Леганда. Он не хочет его вспоминать, он хочет вынырнуть, проснуться, сбежать от своих кошмаров и не может, лёжа на куче не вполне высохших водорослей в кривой избушке, сложенной им из плавника на пляже Пустого Острова.

А Леганд всё лежит перед ним у перевёрнутого стола, под самыми ногами, забрызгав пол красным, пусть и главным образом соком. Неловко торчит сломанная рука, из свороченного носа ползут кровавые сопли, всё лицо в липком и красном, но он улыбается и казалось просит ещё, пока Нарт, задыхаясь от злобы, наконец не останавливается.

Да, не смог остаться правым, но было уже наплевать...

"Трус!", - хрипло выдавил Леганд сквозь разбитые губы. И засмеялся. А у Нарта потемнело в глазах и захотелось бить, топтать, выбить ботинками зубы, убить наконец, только бы эта гадина заткнула поганую варежку.

... А ведь он, Леганд этот, догадывался тогда, что его должны арестовать и в самом ближайшем будущем - либы всегда знают, когда уже всё, конец, поэтому с ними довольно легко иметь дело. Да и болезнь, страшная и неизлечимая, давно глодала его изнутри, как ясно видел из нынешних своих далей Нарт. Леганд потерял Лайту, которая никогда ему не принадлежала, он во всём тебе проиграл, это был его прощальный плевок, а ты... Конечно, ты не виноват, ты же ничего не знал. Да и не хотел.


Он думал, что это был его глобальный минимум унижений. Оказалось - совсем нет. Всё, кажется, только начиналось.

В следующую ночь она пришла в первый раз, шарила слепыми глазами, чёрная кровь запеклась на виске. Безумие стучалось каменными копытами в хрупкие кости черепа, топтало обломки Замка. Мальчик с серыми глазами вырос. Вырос и тоже проиграл. Вместе с Легандом и многими другими людьми и заготовками людей. Теперь в Замке живёт человек с грязными ногтями.

Он решил, что вина его слишком велика.

В пещеру, где жизнь закончилась бы легко и незаметно идти ему не хотелось, стыдно было, и ранним, как ему показалось, утром он ушёл от острова по песчаной косе в море, туда где вечно умирало солнце.

Коса всё не кончалась, уходила в никуда, холодные зелёные волны легко перекатывались через неё даже в слабую погоду, но смыть, разметать песок почему-то не могли.

Она привела его в такие места, что вернулся он оттуда нескоро. Там, оказывается жили другие люди. Или кто-то, имеющий образ людей. Нарту они не обрадовались.

Он и не вернулся бы из той мясорубки - это Япп, морское чудовище, принёс его на остров перекинув через широкую пупырчатую спину. Долго выхаживал, терпел колючий воздух земли, слишком громкие для него звуки, замазывал рваные раны на груди и правом плече. Всё срослось, только на левом мизинце оказалось на одну фалангу меньше, чем положено. Нарт понял так, что это была шутка его нового товарища.


А потом у него случился гость.

Его старый, пусть и целиком книжный знакомый, из сказки о прелестной принцессе и неудачливом принце. Нарт потом говорил с ним - в подвале разорённого замка; правда это было во сне и не считается, если считать не хочется. Совершенно было непонятно, откуда он тут взялся: Нарт обнаружил его однажды вечером у костра, тихо глядящим на вечный танец пламени, в том же самом плаще мрачных цветов.

Они долго молчали, но не злобно, а так - устало, отрешенно. Потом разговорились - об охоте на касаток, кракенов и человеков, о том, есть ли у мира начало, кто такой был Алеф Кадмон - и не правильнее ли будет "Алеф Адам", и как у них там было дело с Искупителем, и может быть это одно и тоже лицо или, скорее, сущность.

Атмосфера этого странного места как-то влияла и на Хозяина тварного мира. Они тогда немало выпили: сначала Нартова пойла, потом его гость вытащил из глубин багровой хламиды какую-то хитрую фляжку, что никак не кончалась, разлил в тщательно отмытые в солёной воде раковины...

Нарт всё искоса приглядывался к своему казавшемуся когда-то страшным визитёру. Тот, уже порядком захмелев, сердито выговаривал узнику бесконечного моря, что та история с Чёрным Лордом произошла совсем по-другому, что он, Нарт, ничего не понял, а что понял - переврал, и неужели ему, Нарту, в конце концов не стыдно. Ну вот просто по человечески...

Говорят, что он лжив, что никогда не выполняет обещаний, думает Нарт. А ведь это всего лишь затянувшееся на тысячи лет недоразумение. Глупцы и ничтожества, неудачливые карманники, пытавшиеся срезать кошелёк с пояса судьбы, плачущие, когда их поймали за руку и ... Маленькие грязные люди, увидевшие себя в зеркале. Хозяин-то чем виноват? Ведь он, собственно, и есть зеркало, что честно покажет всё то, чего ты в себе боишься и ненавидишь до такой степени, что не признаёшь своим.

Зачем он пришёл? Отпустил меня тогда, в пещере, а теперь куда меня отпустишь, на дно только.

Видимо, всё это кто-то из них говорил вслух - то ли Хозяин пытался объясниться с Нартом, то ли наоборот, но когда Нарт вынырнул из пьяной одури, то обнаружил, что они, раскачиваясь и пьяно толкаясь, подняв кулаки, стояли у самого костра, и уже пахло палёным.

Багряная хламида куда-то исчезла, да и сам Хозяин странно изменился - теперь вместо него был мужик неуловимо восточной внешности лет тридцати и отчётливо бандитской повадки. Сходство с Князем мира прослеживалось, но только самое общее.

Потом они неплохо подрались, вроде помирились, дальше он не помнил, только утром ныла челюсть и болела рёбра.

С тех пор Хозяин стал у него нередким гостем. Да и Зверь-из-моря, оказавшийся вполне разумным - не глупее этих двоих во всяком случае, - тоже иногда сидел у костра, и даже петь они научились, втроём: "Звезду Полей", например, и странные, почти без слов песни Хозяина. Больше молчали, смотрели на вечный закат, а может быть восход на далёком горизонте.

Но хорошее при Хозяине не длится долго.

Прошло время, понятие в этих местах вполне бессмысленное, и состоялся их последний разговор. Нарт уже и не помнил с чего там всё началось, о своих печалях задумался. Очнулся он когда Хозяин мрачно усмехнулся враждебному молчанию и продолжил развивать мысль:

- ... Я спускаюсь в чужие пещеры не для развлечения. Когда я срываю покровы и личины и не нахожу ничего, только линялые ткани, обгоревшую паутину, злобу и страх, мне не доставляет это никакого удовольствия. Когда человек моет золото, но вместо драгоценного металла получает всё ту же грязь...

- Так ведь с вами, уважаемый, - прохрипел сильно не любивший за что-то Хозяина Япп, - имеет дело одно дерьмо. Что же странного, что ...

- Добрые, хорошие люди никого не интересуют, мой пупырчатый друг. - проскрипел Хозяин ржавым голосом. - Мой учитель, который упустил тебя в своё время, не был добрым и хорошим. Он был - человеком, всего лишь. Я ищу не милые обёртки.

- Ну да, - скривился Япп. - Мы играем не из денег, только б вечность провести.

Хозяин шевельнулся, став вдруг огромным. Тень заслонила вечно серенькое солнце.

- Трусы, боящиеся сделать последний шаг. Не-на-ви-жу.


Человек в багровом плаще, вернувшись к нормальным размерам, резко встал и они увидели какое неприятное у него лицо. Мощный подбородок, белая и толстая губчатая кожа, приклеенные волосы. Но сейчас, по крайней мере, он был похож только на себя.

Нарт с огромным облегчением подумал, что ещё совсем недавно готов был спросить этого... это существо, древнее и опасное, причём тут Алеф и, самое главное, что же ему, Нарту, нужно сделать, чтобы всё это - закончилось. Весь этот ужас, когда стоишь над смрадной бездной на каменной полке шириной в ладонь.

- Ненавижу! - Существо пнуло остывавший на камне котелок с чаем, самым острым образом нарушая сложившиеся в их тесном мирке традиции, и Япп, глухо заворчав, начал подниматься с сырой гальки.

Хозяин сплёл пальцы левой руки в странном, нездешнем каком-то жесте, и Япп исчез, а сероватый денёк вдруг съёжился, скалы обступили их со всех сторон, и Нарту вдруг показалось, что он в театре, старом, полуразрушенном театре, да ещё и по ту сторону занавеса от публики. А сама публика замерла, перестала дышать в ожидании страшного.

- А теперь давай-ка с тобой разберёмся! - повернулось к Нарту это странное существо, которое было очень, очень опасно, но и вызывало, кажется, жалость.

По какому-то извиву человеческой психологии, он вспомнил одну из точек пунктира времени, который пересекал его остров.

... Было вечное в этих местах стылое утро или вечер, чайки медленно, и пока без криков резали солёный воздух над кромкой прибоя, а какие-то другие птицы, совсем на них похожие, с печальными воплями ныряли в ледяную воду за мелкой серебристой рыбёшкой. Летали они, на взгляд Нарта, не очень, но вот под водой оставались просто неправдоподобно долгое время.

И в промежутке между этими гулкими нырками, он сделал неприятное открытие.

Его жизнь не совсем принадлежала ему.

Она повторялась много раз. И повторится вновь. И принцесса Эрта будет лежать в Зале Мечей, пусть всё это и будет выглядеть иначе. И тонкий шёлковый поясок будет качаться в камере подземной тюрьмы. Да ведь и Лайта... Неужели это и есть - вечное возвращение? Не вечность, а коловращение, неумолимо-глупый бег жизни по кругу.

Тот, кем он был раньше, когда его звали братом Мартоном или Рагван-иром, и вереницей других, некоторые из которых смогли прожить в мире всего несколько дней или даже часов, ведь это был один и тот же человек. Это всего лишь капля великого океана, которая возвращается к породившему - чего их жалеть. Да там уже и новые стоят в очереди. "Вы были здесь прежде, чем вошли, вы будете здесь, когда уйдёте отсюда".

И вот теперь можно спросить: зачем всё это, зачем ты мучаешь нас, сволочь, чего же ты добиваешься? Можно было бы, но Нарт был в состоянии понимать очевидные вещи и без того, чтобы биться о них головой. Ничего ему сейчас не ответят: обматерит его эта тварь, заявит о бессмысленной трате ресурсов на бестолкового человечка, да ещё и задачи новые нарежет.

Но была одна вещь, о которой не спросить было невозможно.

- Та женщина... Которая играла на скрипке в доме у моря. Она ведь мне не мать. Или как?

Хозяин, который уже открыл пасть для первого залпа, поперхнулся и даже вздрогнул намного.

- Что за бред ты несёшь?!

- А как меня зовут на самом деле, всемогущий? Образец 16-85-02? Или как-то похоже? Я ни о чём не спрашиваю, но то, что вы делаете с нами - это ведь так ... мерзко. Мерзко и глупо. Отвратительно!

- Я иначе не умею. - неожиданно спокойно объяснил ему Хозяин.

Отдав что-то вроде едва заметного поклона, он исчез вслед за Яппом, а на Нарта навалилась каменная, больничная почти усталость, а вокруг всё стало, как обычно: холодно, сыро, одиноко.


А потом пришла она, Зелёная Богиня. И с ней тоже пришлось выяснять отношения.

Ложились на плечи руки, сплетались длинные тени от одинокой свечи на столе. Но как-то не заладилось у них; ещё солнце толком не село, а Зелёная выскочила из хижины, хлопнула перекошенной дверью, вернулась, крикнула что-то грозное и обидное, стирая слёзы с прекрасного лица. И совсем взбеленилась, когда кроме волн и ветра ей никто не ответил:

- Дурак! Что ты здесь высидеть хочешь?! Я же ...

Нарт тяжело поднял голову, оторвал взгляд от одинокого, смутного в предутренних тенях жала свечи над старым столом...

- Почему ты не помогла нам?

- Да... всем не поможешь, милый. Ты сам себе помоги. - Она даже растерялось на миг. Но быстро пришла в себя. - Да и кто ты такой, помогать тебе?!

- Не мне, - холодно и кажется брезгливо прервал её Нарт. - Не мне - это тебе нужно было. Понимаешь? Не понимаешь... Пошла вон.

Она набрала побольше воздуха. Помолчала, тихо выдохнула. Отвернулась, чтобы он не увидел хорошо теперь заметный шрам на лбу над переносицей.

- Чем хуже, тем лучше, - тихо сказал ей в голую спину Нарт, и она ушла и больше не возвращалась.

5. Понимание и дверь


Он бы просидел на этом острове, на своём последнем берегу, вокруг которого вращается колесо времени, вечность... Но в который раз она спасла его. В тихом шорохе гальки, в рёве зимних штормов, в сумасшедших воплях чаек он слышал её голос. Ему казалась, что она просила его. Просила о помощи. Вот тихим утренним туманом, слепая, вьётся она под ветром: хватит и паутинки для того, чтобы развеять тебя, милая моя.

Здесь происходит очищение, а не наказание, шептала ему Лайта. Изменение, если хочешь - самое главное изменение, доступное человеку. И уже поэтому этот самый ад - твой, личный - не вечен. Ведь ад, как и рай, впрочем, не есть конечная остановка, тупик, где не произойдёт больше ничего. Нет, это всего лишь мгновение, вспышка, в которой сгорает зло - часто вместе с его носителем. В который раз сгорает. Ведь так и должно быть, добавлял ещё кто-то, смутно знакомый: разве можно жить иначе, если не имеешь в своём мире Бога?

Что-то хотел тогда сказать ему мальчишка, что швырял в воздух пригоршни радужных брызг в той страшной и чудесной пустыне.

Долгими вечерами он смотрел, как уходит из этого маленького мира солнце. Оно не тонуло, не пряталось. Кто-то рисовал розовые ступени в облаках, солнце ступало, уходя всё ниже и они становились багровыми, а потом - гасло, выключалось. И он знал, что новый день может не наступить никогда. И радовался этому. И запрещал себе - ведь нужно ждать, нужно терпеть, сам же и смеясь над этим натужным подвигом.

Но что-то счищалось с души, какая-то дрянь вымывалось холодной солёной водой.

И наступил, наконец, день или ночь или просто - по небу полуночи летела над его островом большая белая птица, или чистая звезда качалась в пустом небе - когда он решился. Переступил через себя. Когда он спросил...

Да, я виноват и вины мои безмерны.

И поэтому я здесь - но что я делаю здесь? Я что-то делаю, но никак не могу понять - что.

Раньше я думал, что она где-то далеко, идёт своей дорогой. Что она вернётся. Когда сможет. Или захочет. Как принцесса Эрта. Как девушка кавалера Раша. Рано или поздно они вернутся. Нужно только ждать. Ждать и терпеть.

Раньше я думал, что человек заключает в себе Космос. А теперь я думаю, что этот мир - и все другие, сколько их ни есть - всего лишь наш сон. Наше желание. Миры, которые мы выбираем.

Единственный способ победить ужас однажды бывшего - это смерть. Ты уже умер, Нарт. Осталось сделать последний шаг. Осталось шагнуть вниз, чтобы вспомнить, как ты летал когда-то.

Ты увидишь, что ничего этого - уже нет, и делать тебе здесь, на пустом сером острове, пожалуй, нечего. И серый он не потому что здесь царство посредственности и вообще - отсутствие цвета. С серого ведь всё и начинается, когда первый утренний луч мешается с тьмой и небо на востоке бледнеет, им же всё и заканчивается, цветом свинца в висок.

Именно серый - цвет обещания и надежды.

Он стоит на нашем пороге, и всё возможно. Ты ещё не стал предателем, не совершил зла и все дороги открыты, и каждый цвет может быть самим собой - ведь как было сказано, в хмурый день ваши любимые краски особенно хороши. Цвет-ожидание, холст, беременный краской, что за картина возникнет на нём, пока ещё пустом и голом - что сменит его, что придёт из утреннего неба?

И он вдруг понял, - а это всегда так бывает, вдруг - что понимать тут нечего. Что это дело выбора и силы, а не разума. Пенистой, солёной и красной силы, - прав был Чёрный Лорд, хотя и не во всём. Избытка силы. Щедрости. Не сострадания, но - милости.

Есть ли у тебя право - быть?

Понял и засмеялся.

В тяжёлой серой воде не таяла изломанная волнами ярко-зелёная полоса. Что-то произошло с солнцем - оно теперь светило в полную силу. Чёрная Птица Памяти в вышине, что стерегла его изначально, скользнула в туманную даль. И море стало как ему и положено - синим и зелёным, тёплым, манящим, своим.

Солнечные лучи, пробиваясь через игольное ушко чуда, как-то там преломлялись, фокусировались и падали на стену так, что видна была девушка, бегущая куда-то с рукой, выброшенной вперёд - вся зелёная-презелёная. А вокруг неё порода оказалась темнее монолита скалы и можно было увидеть, если знаешь, что ищешь, чёрного всадника на чёрном коне.

А зелёная девица была как день этот, ветреный, прохладный и солнечный. Радостный. Да и всадник ему понравился. Ни на каких коленях он не стоял, конечно, напутал он тогда с Чёрным Лордом, но был как из сказки: из тех, кто от чудовищ защищает, а не подолы задирает.

Свет становился всё сильнее и ярче, он начинал жечь, и вот уже исчезла хижина, а потом и камни, и даже море - всё исчезало, как странички прочитанной книги. Осталась только комната без света и тепла, где женщина играла на скрипке и искалеченные пальцы сосен всё также стучали в огромное окно. Она навсегда, понял он. И многое другое тоже останется с ним. Так будет честнее.

"Кажется, это конец. Понимание - это хорошо, но ведь это только слова. А мир словами не меняют."

И остров вдруг вспыхнул, переливаясь жёлтыми жгутами энерголиний и рубиновым злобным провалом пещеры. А потом всё исчезло, хлопком - и солёные камни и застывшее над краем пропасти солнце, улыбающийся рыцарь и девушка, бегущая к счастью.


// 6. Пилот: Другая Сторона Медали.


Вот он, наконец, перед вами: невысокий коротко остриженный человек в лёгком скафандре, давно уже утратившим герметичность. Не очень хорошо выбрит и почему-то думается, что прихрамывает при ходьбе, хотя вот прямо сейчас он и стоит на манер кипариса, ровнёхонько, сохраняя полную неподвижность.

Бытие этого человека (его существование нельзя назвать жизнью) скоро закончится и он хочет нам что-то объяснить. Рассказать.


... Вот мы и встретились. Вот и всё.


Что я такое, станет яснее по ходу моего последнего рассказа.

Но, предваряя, вот откуда я взялся на самом, как говорят иногда, деле?

Что ж, я могу рассказать вам сказку о мире ослепительного света и обжигающего огня. О блистающих силой иерархиях творения и о гордых демиургах. О моём доме. О родине. Но - не буду.

Просто потому, что ничего ведь я не помню.

Да может быть и помнить нечего.

Кроме одного: я - пилот.

Я пилот в несколько ином, обобщённом смысле, но и собственно транспортные средства мне подвластны. Да и моя так называемая память начинается именно с этого - с того как я вхожу на форсаже в пламя вздутого нелепой случайностью костра какой-то звёздной заверти. Как говорится - бессмертья нет, материя конечна, число миров исчерпано давно...

Неуютно.

Вот это мне запомнилось - совершенно непонятно откуда взявшееся чувство - неприкаянности. Непришитости. И ещё самый краешек той - другой, родной надо полагать, стихии, пусть это будет снежная метель, из которой меня вышвырнули. Именно так, грубо, сапогом в зад. Осталось смутное ощущение того, что на той стороне не привыкли церемонится. Даже с такими, как я. А ещё остались у меня в дампе какие-то огрызки тестов, которые они прогоняли перед самым концом, то есть началом. Из огрызков видно, что некоторые системы оказались загружены некорректно.

Кем были эти "они", тут я действительно ничем не смогу помочь. И скажу сразу, всё эту хрень про большую белую птицу (я не собираюсь писать этот бред с большой буквы) нужно понимать иносказательно. Ни на каких птицах я никогда не летал и уже, видно, не придётся. А моё ... транспортное средство, оно не так устроено, чтобы его могли наблюдать какие-то хумансы. Включая и самого ловкого из них.


... Довольно долгое время я занимался, как смутно помнится, упорядочением пространства-времени в окрестности себя - то есть во Вселенной - и накоплением ресурсов. Время это пресловутое: вот ещё одно некорректное понятие, но раз уж связался с хумансами, то приходится выть не то что, как волку, а завывать уже прямо бродячим некромантом.

Сравнительно непрерывно я стал себя осознавать уже здесь, у вас. Земля, как планета, сформировалась, и я знал, что делать, хотя и не представлял - зачем. Не приходило в голову интересоваться. И есть у меня такое, как сказал бы хуманс, подозрение, ни на чём кроме самых общих соображений не основанное, что никакого прошлого у меня не было. Что кто-то запустил к вам новенькую, с иголочки, заводную машинку, а эта замечательная Вселенная - и есть её, то есть моя, гоночная песочница.


Если у вас по ходу этого сумбурного рассказа понемногу возникает ко мне розовое чувство жалости, то - зря. Напрасно. Дело не в том, конечно, что жалость мне не нужна (по моему теперешнему положению это уже не такой простой вопрос, к сожалению), а просто - смешно.

Но что-то со мной явно обстояло не так и с самого начала.

Я хорошо осознавал, очень ясно, в чём состоит моя целеполагающая функция, довольно сложная, кстати, но вот зачем её выполнять и надо ли - тут имелись сомнения. И это был хороший признак: ведь какие могут быть сомнения у заводной машинки.

Что ж, страх - тем более, страх наказания - мне тогда знаком не был, и я решил несколько расширить этот пресловутый конус своих возможностей. Забить, то есть на функцию и уйти в свободное плавание. Как я тогда думал.

О, с какой мукой далось мне это - обособить, пустить в параллель свой разум, а затем отделиться от распределённого сознания, которое, пронизывая Вселенную, ничего не могло сообразить, не считая какой-нибудь сверхновой или панспермии. Взглянуть на себя со стороны - по-моему у вас это называется "сойти с ума".

А существование моё при этом не прерывалось, весело пёрло куда-то кусочно-непрерывным способом: если всё это запоминать, если тащиться по вашей дурацкой стреле времени, то никаких ресурсов не хватит. События, однако, текли между пальцев, сменяли друг друга, и вот уже космогонические процессы сменяются на геологические.


Являлась иногда мысль, что я веду себя как тело, траекторию движения которого полностью определяют внешние воздействия. Нет воздействий - есть состояния покоя. Сиди и не отсвечивай. И какое это было счастье, как я теперь понимаю.

Но - нет! Хотелось абсолютной свободы, желалось этой способности - из себя начинать разные дела, весёлые и не очень, а не так, чтобы "всякое изменение исходит извне".

И вот оно, наконец, свершилось. Вот оно, первое ясное, как оттиск на очень горячем металле, впечатление.

Вот я стою (Что значит: "стоять"? Да, есть ноги. Но насчёт антропоморфности я бы не стал спешить. Это вы на меня похожи, вернее - на мои представления о не слишком мерзком, а не я на вас).

Вот я стою у самого уреза неглубокого морского, раз вода солёная, залива неподалёку от каких-то высоченных зелёных палок типа "я будущий каменный уголь", а ко мне тяжело шагает страхолюдное чудище, оглашая окрест пронзительными детскими криками. Фиолетовые тучи над головой на миг расступаются, и тонкий клинок солнечного луча ударяет в грязь под ногами.


...И почти сразу же кто-то молча и осторожно толкнул его - и он принял форму - теперь он мог. Нет, не форму солдата, и уж конечно не бабы с синими волосами. Ничего такого не было. А было то или тот, которого он сам только что придумал: какой-то мальчишка, с зелёными глазами. Который уже влез по пояс в тёплую воду этого залива, распихивая босыми ногами шипы, клешни и пасти кишащих там тварей отвратительно-палеонтологического вида. Что-то прячет он в сложенных ковшиком ладонях, что-то случится сейчас среди этого космического, как теперь ясно, холода одиночества, и вот в небо летит прохладная по летней жаре вода, сверкает изумрудами и кажется даже рубинами.

И заводная машинка вдруг с ужасом осознаёт, что она не абсолютно гомогенна, что "внутри" у неё - сложнейшая структура, пусть и не физиологическая, конечно. Что там есть какое-то метафорическое "сердце" и оно сейчас "переворачивается", что появился якорь, своя пещера, объём личности, новое измерение. Ведь что такое этот "мальчишка", худой, выпирающие ключицы, насмешливые и добрые глаза? Ведь это значит, что он, пилот, только-что стал на шаг ближе к конечному развоплощению, лишился чего-то очень ему ненужного, но надёжного.


Вот такие откровенно нелепые интерпретации элементарных физических явлений и привели в конце концов нашу заводную машинку в то печальное положение, о котором я всё никак не могу начать свой рассказ. Хотя время уже начинает поджимать.


... А вот и первая собственно пещера, первая, встреченная мной, стая будущих хумансов. Довольно омерзительное зрелище, кстати. Но - будем справедливы к моим подопечным: они - всё сами, всё - своим трудом и бесконечным кровавым приспособлением к изменяющимся условиям среды обитания. Потепление, похолодание, вулкан какой-нибудь загадит атмосферу, изменив климат до неузнаваемости... Но - живут, и даже не так уж и сильно мучаются. Просто не понимают, что можно и по-другому.

Моя помощь была практически неощутима. Так только: несколько раз пришлось подпихнуть их в окрестностях очередного "бутылочного горлышка": не начинать же всё сначала с этой туповатой эволюцией.

И ведь вылезли из болота полной зависимости от среды, выставили кривую морду над жижей обстоятельств, сопят себе в две дырочки, смо-отрят.

Объём мозга на разных видовых дорожках их первого олимпийского бассейна был неодинаков, но дело было не только в мозге, и далеко не сразу выяснилось, кто у нас будет - славный чемпион, но время меня тогда не ограничивало, да и не хотелось вмешивался. Зачем? Кто из них - первобытных - окажется наиболее пригодным для моих целей было мне совершенно всё равно. Главное не потерять их всех у очередной контрольной точки.

И вот, наконец, свершилось. Накопили мозговое вещество (начинали ниже одного килограмма), натренировали голосовые связки и мелкую моторику и - забрезжило. Полыхнуло даже.

Огонь. Огонёк. Искра.

И ведь я их даже не придумал, они были сами по себе. Я просто не сообразил, что в них заключена бесконечность со всеми её красными и белыми столбиками. А у меня... У меня совсем другое устройство.

Да, я играл ими, да, и убивал. Теперь-то я понимаю, что это были всё те же тесты, проверки. Только прогонял я их бездумно, не понимая, что веду селекционную работу. Да и не думал я о таких вещах. Относился ко всему проще, честнее. Был интерес, азарт и полное непонимание мотивов собственных поступков.

Я не пытаюсь уйти от ответственности. Но я действительно ничего не разумел. Хотя это и значит, что меня просто не было. А была заводная машинка, пусть и возомнившая о себе.

Одно помогло мне выжить. Остаться ... кем-то. Это совершенно не нужное мне существо, этот мальчишка с зелёными глазами. Господи мой Боже, зеленоглазый мой - кто же знал, что из этого выйдет. Но пока не будем об этом. Времени почти совсем нет, но надо же объяснить, нужно же как-то оправдаться!


А вот моя целеполагающая функция оказалось продуманной гораздо лучше, чем можно было ожидать. Она легко перенесла забивание на себя болта, она не мешала мне начинать и заканчивать войны, играть в богов и самому сходить к какой-нибудь Леде в виде страшно подумать кого. Да-а, я был такой мерзавец, блестящий и жизнерадостный, и "Почему бы нет?!" был мой девиз. Есть такое слово: "пошлость". Есть слова и попроще.

Но функция никогда и намёком не попрекнула меня за переодевания в чужие личины и накопление опыта, который был ... разным. Да и зачем ей? Стада четвероногих необозримы, а исполнитель тоже должен иметь свой фан, это мои хозяева понимали отчётливо. Кроме того, от меня потребовалось бы кое-что весомое, нетривиальное лишь в самом конце, а до того, в процессе, обязанности мои были довольно скромны. Никому я не был хозяином, такой же заключённый, как и все; только: форма, погоны и отличная дубинка. А вот ключей от камер у меня не было. Не было тогда, нет их и сейчас.

Моё дело не судить и миловать, а присматривать, наблюдать, создать адекватную систему мониторинга а затем и извлечения - именно этим я и занимался и даже с удовольствием, ничего не понимая в происходящем.

Пастух должен знать своё стадо.

Моим стадом было всё человечество. Вот такой я был пилот-ведущий, а они - ведомые. При этом игры, прости господи, с овцами не возбранялись, скорее наоборот: навесить самому круторогому висюльку за героизм, а самой тонкорунной повязать яркую ленточку - что в этом такого, противоречащего функции? Ведь анализ героичности или тонкорунности это всего лишь элемент оценки, да и селекция товару не повредит. И волки, режущие стадо, тоже дозволялись, по причинам самоочевидным.

Но вот когда появляются такие, как этот парень, который умирал на кресте, да и сейчас висит, скребя по необструганному дереву разбитыми в кровь пятками, функция делает стойку. Такие, как этот на нашей ферме совершенно лишние: начинали с того, что старались отманить от стада малое число, раскрыть глаза или хотя бы создать такие условия, а затем... А вот это никому не было нужно совсем. Товар вовсе не мессии предназначен.

Так что когда кто-то попытается не то, что отманить, а вот пусть только пасть раскроет... Вот пусть только попробует! Теперь я понял, от чего меня так тянуло к этому человеку. Не противоестественная страсть это была, но запах добычи. Да какой добычи - разве я охотник? Так, наёмный убийца из-за угла.

Впрочем, не будем забегать вперёд.


Эта самая искра, огонёк (о душе мы здесь говорить не будем, противно) - потребляться должна именно в таком виде: природном и не совсем развитом. Мы вот эдак, по старинке: каждой жемчужинке свой числовой контейнер, а я - всего лишь машина для их фасовки и переноса. А когда перенос закончится мне останется лишь прибраться - видимо всех тут расстрелять и сжечь трупы.

Впрочем, трупы шли у меня десятым пунктом, а главное - терабайты о товарных характеристиках продукта. Искра должна быть чуть ... сыроватой. Это трудно объяснить, почему так, но прошито во мне это дело было намертво. Она не должна дорасти до конца, не должна раскрыться. Вот тот парень с креста, например, показал нам всем, как на более высоких переделах из искры может возгореться такое, что хрен потушишь.

Так что целеполагающая функция, легко сломив моё сопротивление, продемонстрировала со всей очевидностью, что всякое изменение по-прежнему исходит извне. Напомнила, кто хозяин в нашем с ней доме, мгновенно загнав меня под лавку. И я, в крови и азарте, немедленно рванул выполнять свои обязанности, забыв о мальчишке с зелёными глазами.


Могут сказать - ты жесток!

Я не жесток, я разумен. Ведь те, кто прислал меня к вам в гости, они никуда не делись. К сожалению. Они не будут ждать вечно, хотя миллиарды лет, которые прошли с начала производственного цикла, интересуют их ещё меньше, чем меня. Но сроки уже выходят, а урожая что-то не видать. У них наверняка имеются независимые каналы получения информации, хорошо только, что оценить качество товара дистанционно невозможно в принципе. Что же касается, врагов и диверсий, то ясно только то, что мессия пусть и являлся местным жителям, но ничего у него с этими баранами не вышло. Поэтому время ещё есть.

Могут усомниться - не может быть, чтобы всё было так просто.

В том смысле, что мы не ракушки, а мир чрезвычайно сложен. Да и "межзвёздные силы", эта величайшая цивилизация, с которой, видимо, имеем дело, неужели она настолько примитивна, что опустится до банального воровства ресурсов?

Утверждение "мы - не ракушки!" я комментировать не стану. Что же касается чрезвычайно сложно устроенной таинственной цивилизации, то во-первых тут возможны варианты. Может это всего лишь природное явление (вы - для них, имею ввиду). Да и мало ли зачем вы им могли понадобиться - может личинки тамошних разумных избрали вот такой вот непростой способ взросления и им требуется то ли личный дух, какой-нибудь фамилиар, а может: развлекательная мелодия. Вот из ваших искр эти штуки и делают.

Во-вторых, при чём тут уровень вашей, а тем более чужой, организации? Вот представьте: он летит на пяти милях над уровням моря, бизнес-класс, а скорее - частный джет, наступает время поглощать пищу, стройная красотка с блядовитой улыбкой изящно толкает к его креслу тележку с переменой блюд и в конце концов с очередной тарелки убирают металлический колпак, и вот они - устрицы.

Узнаёте?

С тех пор, как первый разумный вкусил этой дряни, уровень технического развития вырос неизмеримо, да и социальное устройство несколько усложнилось. А вот двустворчатые моллюски с характерной асимметричной раковиной они - всё те же, что и пятнадцать миллионов лет назад, пользуются спросом. И продолжат им пользоваться в дальнейшем. Так что пусть вы с вашей асимметричной раковиной и не представляете собой ничего особенно сложного, вами всё равно могут заинтересоваться.


Могут спросить - почему ты выбрал ту сторону, которую выбрал?

Почему бы мне не встать хотя бы на собственную треть ринга в этом намечающемся конфликте? Или не продолжить существование в виде заводной собаки-овчарки при стаде сами знаете кого. Этот вопрос - уместен.

Не скажу, что сделал это из любви к человечеству. Что мне до вас, дорогие хумансы. Но будучи пусть и простовато устроенным существом, я всё же не из тех, кто стоит в стороне, из опасений. А тем более - держит, пусть ничего и не делая сами. Воротит меня от этого. Видно не зря часть тестов перед запуском не прошла.


Проклятым хумансам даже не было нужды травить меня своей этикой - мне всё стало ясно ещё там, когда мой сон прервался и я проснулся на плоской и голой вершине проклятого места.

Произошло это по вашим календарям тысячи две оборотов назад в одном замечательном месте, где сотворённые из человеческой ненависти, жертвенной ярости и сумасшедшей надежды на чудо фантомы можно было, кажется, трогать руками. Долго такие потрясающие воображение погоды к счастью не стоят, мощИ хумансовой не хватает, но вот в эти дни, да - они как взбесились там все!

Ожидание пришествия какого-то местного божка натурально сводило этих конкретных хумансов с их и без того невеликого ума. Огромное количество энергии, высокого качества и надёжно локализованной, подпитывало это дело и заставляло психо-этические метрики пространства достигать величин просто неприличных. Я тогда, из врождённого благородства, а скорее - тупости, не стал присваивать этот бесхозный пока источник, а как бы сейчас пригодилось...

А народишко тамошний всё искал мессию, водворённого в тело человека, а тот от них натурально прятался (я бы тоже не торопился обниматься с местными - все грязные, воняющие плохо выделанной кожей, потом, своим и лошадиным, да и просто немытые с момента сотворения мира). Да ещё эти, скитающиеся в огромных количествах проповедники пришествия в компании с отроковицами, которых туманно называли "приобщёнными девами" или даже "сожительствующими девственницами" (?!). Отроковицы кстати, были - ничего себе так, но ведь их пока отмоешь, а водопадов в тех местах немного.


Тут необходимо сделать очередное пояснение.

Явился я в это подлое место лично, как уже было сказано, и участвовал в известных событиях самым активным образом, но через посредника. Да, в своём "истинном" облике ухватить за тугую сиську какую-нибудь Леду мне было трудновато. И не потому, что я - какое-то страхолюдное чудовище, видали эти леды и пострашнее: у меня всего лишь нет внятного вашим органам чувств облика. Можете считать меня каким-нибудь полем, эманацией или, в конце концов, программным кодом. А для участия в событиях я обычно занимал чьё-то сознание, получая контроль над телом.

Не оправдываюсь, в моей ситуации уже не до оправданий, но я тогда был меньше, чем ребёнок, всемогущее существо - играющий живыми искрами, выжимающий смерть из человеков, как масло из оливок, при том, что люди - как верно было замечено - ничем меня не были хуже, а всего лишь казались слабее.

... Так вот, если входить и выходить в хуманса аккуратно и в период аренды не безобразничать, то никто ничего и не заметит. Хотя да, с Медеей тогда получилось некрасиво, но он, её муж, сам был виноват; впрочем, баг его знает, что на меня нашло тогда. С Тристаном и его девицей тоже вышло нехорошо, а уж Зигфрид Драконобойца с его псевдо-неуязвимостью... Но со временем я научился выбирать правильно!

Вот и в этот раз, последний, как выяснилось, нашёл я человечка на загляденье. Каналы входа энергии - я таких и не видел у них никогда, вполне сравнимы с моими собственными. Истинный возраст до двадцатки не дотянул, а это очень важно в смысле робастности нашей с ним совмещённой системы. Валентные этические нормы у кандидата обеспечивали мне широчайший выбор действий и почти без всякой дымки, мглы и прочей дряни, что проистекает обычно от нелепых, трусливых само-запретов. И положение он занимал в окрестностях того, кто мне был нужен, вполне прочное, несмотря на молодость. Бандит был какой-то, кажется, или погонщик бандитов.

Да он мне просто понравился, этот приятель. Безупречный или по крайней мере хорошо сбалансированный выбор.

Обрадовался я, как последний ... и - подселился. Помню, человек этот удивился, немного забеспокоился, а потом - угомонился, как умер. Я ещё подумал, какой странный абориген, как легко будет через него работать. После того, как закончу, нужно будет пообщаться: мне давно уже был нужен помощник-посредник. А вот самое главное сделать: нейтрализовать высшую нервную деятельность носителя, что в регламенте прописано 28 кеглем, я ... забыл.

Ну, не то чтобы прямо так взял - и забыл, я же не идиот да у меня и напоминалка по-другому работает. Не нравилось мне эта нейтрализация никогда: барьеры падают, и на тебя столько вываливается из богатого внутреннего мира носителя, что только успевай уворачиваться. Да и жалко их. Расслабился я: никогда же никаких проблем с этим не было, да и завертелось всё вокруг, закружилось. А потом уже было поздно.


Что ж, я конечно, нашёл этого... мессию. Мы поговорили, отвадив десяток уродов, что тёрлись вокруг него, не отступая и на мгновение. Как странно он глядел на меня тогда. Может в самом деле знал, что произойдёт в нашем ближайшем будущем.

Я ведь всего лишь хотел ему помочь. Моя целеполагающая функция пока была занята делом: занималась распаковкой штурмового "гарпуна". И вёл я себя, как цивилизованный человек. Думал, это очередной ситуативный тест со стандартно-локальным решением. И сам контрагент был нормальный, спокойный парень, и уже одним этим импонировал мне, нормальному, спокойному существу, на фоне всех этих галдящих, скрежещущих зубами и исступлённо интригующих персонажей.

Да, я хотел ему помочь.

Но потом подумал - что-то же он имел ввиду, когда вошёл в тот драный городишко через Золотые Ворота. Вербным воскресеньем.

Местные орали осанну, пихали в рожу пальмовые ветви и всё такое. А он - молчал, не препятствовал! А давай-ка посмотрим, как всё обернётся.

Теперь мне кажется, что мысли эти, весь этот злобный настрой, выдающий что-то личное, принадлежали не совсем мне. Да просто не могло так быть, понимаете? Я же не хуманс какой-нибудь в конце концов, зачем мне всё это!

Но отмониторить у носителя его реакции из группы "экстра" мне и тогда в голову не пришло. Было уже слишком поздно, как мне теперь кажется. Уже не совсем понятно было, кто кого кого контролирует.

Мне до сих пор тошно, до какой степени была эта мерзкая мысль, и пришедшее за ней гаденькое чувство самодовольства, чужой, принадлежащей кому угодно, но только не мне. Я, разумеется, тот ещё урод, но до такой степени мне тогда было ещё расти и тянуться. Потом уже наверстал.

Гнуснее же всего было то, что мне - по причинам чисто техническим - было удобнее выполнять все последовавшие действия, всю эту вольтижировку с нарушением закона причинности и локальными временными парадоксами. Да-да, пусть Медея была до Золотых Ворот, а Тристан со своей, хм, Изольдой и эти самые нибелунги были после, это не имеет никакого значения. Для меня, во всяком случае. Всё уже произошло: и не только с Медеей, но и с нибелунгами, и млад Гизельхер лихой уже благополучно склеил ласты вместе с братьями.

А я был пока жив.


А пока - в этом душном и пыльном городишке - для прочих участников нашего мерзкого действа всё выглядело не совсем тем, чем было. Прочие участники увидели то, что в классических источниках называется теперь предательством через целование. Доказывать кому-то, что я ни с кем не слюнявился, что всё было по-другому...

Они все увидели как ученик мессии, который и был моим носителем, совершает некоторые действия, целую последовательность действий, и чрезвычайно возбудились. Им ведь никто ничего не собирался объяснять, а в этом кубле очень тщательно обсасывали каждый шажок, каждое слово и интонацию, с которой оно было сказано. Кто из нас ближе к Учителю: с этой мыслью они засыпали и просыпались. Каждый ангстрем высчитывали; что такое десять в минус десятой не знали пока, но оперировать такими величинами умели отлично.

Да ведь по сути они и правы. В источниках этого нет, но я обещал ему помощь. Явку укрытия, а потом - побег. Верблюдов каких-то куда-то я должен был доставить, одежду бродяг-пустынников найти, помочь сгинуть из этих гипер-возбуждённых мест в безопасность пустыни.

И я всё сделал, хотя и пришлось повертеться.


И вот он настаёт, этот проклятый день. Он всё ближе, он со всех сторон, он падает на меня и в меня, как разбитый корабль в газовый гигант - медленно, но неумолимо. Да, торопиться сейчас не стоит, раз никто никуда не едет. И не потому, что наш парень уже висит, а вокруг креста какая-то стража, плюс местные из добровольческих формирований и просто ублюдки, кидающие в него гнилыми фруктами. Мне ли бояться материи, даже если она взяла в руки ржавый ножик...

Нет, тут произошло совсем другое.

Второй человек, этот проклятый трижды и семирежды хуманс, личину которого я так неосторожно надел, вдруг шевельнулся и вынырнул из того ничего, где он должен был пребывать. Он не вышвырнул меня обратно, в мировой эфир, если бы! Он оказался вдруг везде, он оказался внутри меня, а отнюдь не вовне. Я растерялся.

А тут ещё проснулась (наконец-то!) и целеполагающая функция - и я окончательно перестал что-либо понимать. Приказы, которые я от неё получал были хорошо известны, как известна дрессированной макаке плеть дрессировщика, но было там что-то чужое, непонятное... Я только потом, много позже сообразил, что этот гад эмулировал эту самую функцию, что он - в качестве моего носителя - не спал всё это время, а ждал, затаившись, испытывая чудовищную боль, расплачиваясь своей кровью да и самой жизнью за право ударить мне в спину.

Обманул меня.

Но при этом он вовсе не старался помочь человеку на кресте. Наоборот.


И вот я: мощный, потный, яростный влетел в чужое сознание, как чугунное ядро в баню. Штурмовые зонды, новенькая капсула локализации, якорь точки отсчёта и развёртка по шести осям да и океан ревущего пламени для полноты картины. Всё, как полагается.

А он не сопротивлялся, Он уже уходил, умирал, и невероятное облегчение, жалость к нам, лёгкая насмешка и пожелание удачи встретили меня на пороге. Пожелание было, кажется, искренним. Что было особенно мерзко.


Я тогда не сдержал выброс плазмы: вот только тогда она и появилась - по-настоящему Лысая Гора.

Он - исчез, а я - остался.

Но тот нежный, чистый голос альта, который звучал над миром незадолго до моего удара он не прервался, он длился ещё немного. Оказалось, что свободная воля чего-то всё же стоит. Я не мог противиться своей природе, не мог изменить происходящее, но что мог, я сделал.

Я занял его место.

Не знаю, сколько это длилось, если измерять в интервалах времени, но мои оперативные запасы энергии были исчерпаны почти сразу, как я подхватил чужую мелодию.

Я бесконечно долго, как мне тогда показалось, висел, где прибили, не мог вдохнуть от муки, когда изодранные ступни скользили по проклятому столбу, и чувствовал, как рвутся запястья под кромками (делать гвозди со шляпками - какая это была блестящая идея, найти бы того гада, который их придумал). Но я всё же успел что-то увидеть. Кое-что.

Перебор вероятностей, гигантские жгуты центральных тенденций, узлы и траектории событий. Он явно что-то такое умел и мог, это парень, которому даже на кресте не оставили места в этом мире. И часть этой силы была мне хорошо знакома: я хорошо видел знакомые обвязки и разводы по направлениям, стандартные приёмы обработки случайных величин, но в такой невероятной размерности, что... Лестница там ещё была какая-то. А в целом: ничего не было понятно.

Мир, как подарок - вот что пульсировало в умирающем теле. Недёшево обошёлся он дарителю, да и облагодетельствованным дорого выломился. Мир, как ошибка - вот что это такое!

Мелодия, летевшая над миром, замолчала очень быстро - меня хватило на какие-то "мгновения". Оборвалась струна, захлебнувшись хрипом и кровью. И на этом всё бы и закончилось тогда: для меня да и для вас, конечно. Был такой, как сказал бы поэт, миг - а на самом деле крохотный шаг в логике происходящего, да/нет, куда пойдёт исполнение.

Мир остановился. Мир никогда ещё не был так близок к смерти.

Есть такой угол мироздания, не очень сильно загаженный пока тёмной материей - так вот если посмотреть оттуда, из глубины Вселенной, с другого её конца, то можно было бы увидеть, как этот самый огромный блистающий мир застыл на острейшей игле. Застыл над бездной.

Удержался.

А я потом сидел под осиной рядом с этим ... человеком, с убийцей, а тело - уже непонятно чьё - висело над нами. Сидящий со мной рядом, имени его не хочу произносить... Он, этот как бы человек, только что уничтожил бога. Моими руками, понятно, но я уже не пытаюсь, оправдаться, пошло оно всё.

Нет, я к тому, что я его немного ... опасался в этот момент времени. Да и во все последующие.

А человек этот, с которым мы по-прежнему делили ментальное пространство, - уже моё пространство, - взял и предложил кое-что.

И что же мне было терять? Заводная машинка, наконец-то, с ломалась, остановилась, сгорела. Обстоятельства сложили её как мокрое полотенце и выжали всё, что хоть немного отличалось от камня пирамид. Но вокруг была всё та же песочница. И это убийство. Это предательство. Это неразрешимое в моей системе этических координат противоречие.

Да, от всего этого ужаса у меня откуда-то появилась этика. На уровне пацана-третьеклассника. Абсолютно последовательная и непримиримая. Идти вперёд я больше не мог, но и стоять на месте казалось невозможным. Я был полностью готов к прекращению существования - причем самым мучительным образом.

Но у собеседника была идея, одна на двоих. Смутная, не совсем мне понятная, но над миром разлилась тогда такая тоска, такая волна горя и ненависти всех ко всем, что я готов был на всё. И, самое главное: то, что он предлагал - было справедливо. Больше того, оно давало надежду. Конечно, надежда - это когда тебя ловят на дешёвый крючок: я прекрасно всё понимал, но...

Но это был не конец моей странной личности и не менее странного, как я теперь вижу, существования. К сожалению всё только начиналось.

Вот так и случилось, что я ушёл оттуда в чужом теле, ушёл работать к этим трижды проклятым хумансам, а он - занял моё место. Мы оба хотели одного. Нет, не жить: мы всего лишь хотели иметь на это право.