# Запретный Аккорд Старого Кичкаса

Рома Владимирович Пряников

Каждый день в Кичкасе открывает маленькое чудо горькой реальности рабочих кварталов. Строго 18+

Однажды меня удостоили звонком хозяева. Те самые, в чьей квартире я имел глупость чувствовать себя как дома. Голос из трубки источал фальшивое, бюрократическое сожаление. Такой интонацией в итоговом выпуске новостей обычно констатируют поражение нашей сборной по футболу.


Я сразу понял расчёт: этот тон был специально разработан, чтобы лишить меня возможности выражения возражений.


Оказалось, их дочь вышла замуж. И чтобы молодая семья могла в комфорте и уюте практиковать взаимное отвращение друг к другу, им требовалась отдельная клетка. Моё убежище сочли подходящим местом для их пьяных кулачных разборок с искромётными триадами брани.


Великолепно. Вся моя зыбкая конструкция благополучия, собранная из тишины, привычек, знакомого расположения супермаркетов и автобусных остановок, испарилась в одночасье. Мгновенно и бесследно исчезла, оставив после себя лишь оглушительную тоску в телефонной трубке.


И вот главный урок, который преподнесла мне эта история: чтобы пострадать от брака, в нём даже не обязательно состоять. Меня сделали потерпевшим в деле, где я даже не был свидетелем.


После непродолжительной, демонстративной скорби я перешёл в прагматическую фазу активного поиска новой квартиры.


Я собрал все нажитые за годы жизни вещи. Они, к моему счастью, умещались в одну небольшую сумку через плечо.


По большей части мой жизненный багаж состоял из накопленных неудач и разочарований, а не из материальных вещей. Я был бледен и беден. По причине последнего я был вынужден искать ту самую, условно пригодную для жизни квартиру в самых низах ценового диапазона.


Что, по иронии судьбы, и привело меня прямиком в социальное гетто. Так я и оказался в районе Кичкаса, или, как его ещё здесь называют - Кичман. Здесь был рассадник непризнанных поэтов, нераскрывшихся писателей, спившихся артистов, сколовшихся музыкантов и других, до упора напичканных скрытыми и до сих пор не найденными талантами личностей.


Новая квартира оказалась неожиданно обустроенной. Электричество давали по 2-3 часа в день, чего с лихвой хватало, чтобы зарядить мой гаджет. По средам вечером в ванной комнате из крана текла тёплая, почти горячая вода, а еще на кухне стояла газовая плита, которая при наличии газа могла бы исправно работать. К тому же в дом уже два раза попадали ракетой, а это значит, что дом ракетоустойчив. Это давало особое, стойкое чувство безопасности при наличии комфортных бытовых условий.


Переезд прошёл с подозрительной, почти оскорбительной простотой. Я испытал чувство, которое обыватели, не искушённые в горьком опыте, наивно называют удачей.


Теперь моим истинным желанием стало постичь Кичкас, его суть и философию. Для этого требовалось полное, безоговорочное внедрение в шкуру рядового обитателя Кичмана. Данный акт тотальной мимикрии предполагал крайнюю меру: отказаться от принципа внутренней отдельности, позволив толпе и месту поглотить себя без остатка.


Я прошёл по всем злачным закоулкам Кичкаса, как парфюмер, собирающий запретные ноты для своего букета. Моими цветами стали использованные шприцы, хранившие исконный дух этого района. Аккуратно выцедил из них остатки растворов и смешал всё в одной колбе, где и родился багрово-красный, маслянистый концентрат. Этим концентратом я пропитал табак. Так на свет появилась финальная композиция "Запретный Аккорд Старого Кичкаса". Ядовитая курительная смесь с отчётливым металлическим привкусом окислившейся крови, обнажавшая на выдохе всю горькую правду рабочих кварталов.


Подъезд соответствовал стандартам Кичкаса. Заселённый спивающимися мужиками и гримированными женщинами с закрашенными гематомами на лице.


Но настоящей загадкой моего подъезда, его вишенкой на торте, была моя соседка напротив. Женщина лет сорока с хвостиком, окончательно и с непоколебимой решимостью выжившая из здравого рассудка. Покинувшая нашу беспонтовую реальность ради построения на обломках здравого смысла однокомнатного, суверенного кошачьего государства.


Точное количество подданных в её кошачьем королевстве было неизвестным, но раз в два-три дня она выходила на охоту. Возвращалась, неся в руках нового, обречённого на вечное томление в аммиачных парах, животное. Она была одержима навязчивой идеей заполнить каждый метр собственной тоски пушистыми, мяукающими тварями.


И всё бы казалось ничего, мы здесь все самое необычное и странное зовём нормальным, но существовала одна деталь, методично подтачивающая мой, как мне казалось, здоровый рассудок. Каждую ночь сквозь стену просачивался хохот. Не сдержанное скромное хихиканье, а полновесный, гомерический рёв, заполнявший мою комнату и мешавший уснуть.


Конечно же, мне приходила в голову идея приобрести беруши. Но моя интуиция нашептывала зловещую альтернативную версию событий. А что, если эта женщина, не сумасшедшая кошатница-затворница, а и не женщина вовсе, а переодетый в женщину мужчина. Это может быть неуловимый серийный маньяк-садист, снимающий по ночам снафф ролики для даркнета.


Мой разум выстраивал безупречную цепочку доказательств. Я восхитился: какая продуманная практичность в каждом элементе. Кошки - идеальные мясоеды-утилизаторы, чьё естественное зловоние служит алиби для сокрытия запаха от трупного разложения. Каждая деталь работала на общую идею, образуя безупречный контур зла.


Стало очевидно: так может хохотать только тот, кто обвел всех вокруг пальца и упиваясь своей безнаказанностью, заливается леденящим душу, триумфальным хохотом победы.


И если это так, то беруши были бы не просто затычками для ушей. Они стали бы инструментом моего молчаливого соучастия в кровавых преступлениях.


Мой долг перед лицом общества вывести преступника на чистую воду или по крайней мере договориться с ним о взаимном ненападении.


Я регистрировал все выходы из квартиры, анализировал содержимое мусорных пакетов.


После недель слежки пришлось отступить. Версия с маньяком была отброшена за отсутствием состава преступления. Но факты оставались фактами: замкнутое пространство, десятки кошек, специфический химический запах. Люди так жить не могут.


К тому же, ночной смех не прекращался. Теперь в его интонациях я отчётливо слышал ехидную насмешку надо мной и моими попытками найти истину.


Тогда я пересмотрел все улики через призму холодной, беспристрастной логики. Она никакой не маньяк, а извращенный токсикоман с нездоровым пристрастием. Теперь всё встало на свои места. Моё новое заключение было безупречным. Её смех, это приступ химической эйфории.


Она никак не утилизирует кошачьи экскременты. В условиях повышенной температуры и влажности, при ограниченном доступе кислорода, происходят процессы разложения с выделением летучих токсинов. В высоких концентрациях они вызывают эйфорию и неконтролируемые моторные реакции.


В пик опьянения она воображает себя кошкой: ест с ними, припав к миске на четвереньках, делит с ними лоток, спит калачиком забравшись на шифоньер и торжествует свой побег из нашей трёхгрошовой реальности раскатистым смехом.


Мой разум принял эту версию без сопротивления. Она была достаточно логичной, удобной для личного применения и, что важнее всего, не требовала от меня никаких действий.

С тех пор я не обращаю внимание на смех и сплю спокойно.