# Воспоминания моего дедушки Павлова С. С. Часть 5

Pleischner Professor

Два с половиной года между двумя длительными командировками


Отпуск на Валдае


Первые дни после возвращения из Парижа я был занят докладами о проделанной работе, а главное - отчетами за три с лишним года о финансовой деятельности. По ряду вопросов приходилось отчитываться перед УМВС, а часть полномочий уже была передана в новое управление под началом В.Ф. Башкирова, и надо было ездить в Шереметьево, где был создан отдел по работе с загранпредставительствами. В.М. Данилычев принял меня весьма радушно рассказал о происходящих изменениях в международной деятельности Аэрофлота, говорил как о само собой разумеющейся работе в КИО УМВС. Новый начальник Контрольно-Информационного отдела Николай Матвеевич Грачев так же подтвердил, что должность инспектора КИО меня ждет, и отправил меня в Управление кадров, чтобы я оформил отпуск и написал заявление, что с предложенной мне должностью согласен.

Все три с лишним года во Франции я отпуском не пользовался, и мне насчитали три с небольшим месяца отпуска с выходом на работу в двадцатых числах апреля. Я зашел к новому заместителю начальника УМВС Василию Васильевичу Рыбалкину, чтобы поблагодарить за поддержку в вопросе излишков багажа при возвращении из Парижа. Зашел разговор о предстоящем отпуске, и В.В. Рыбалкин подал мне интересную идею: провести отпуск в доме отдыха "Валдай", расположенном на берегу озера Валдай в центре Валдайской возвышенности между Москвой и Ленинградом. Путевки в дом отдыха можно приобрести в медико-санитарном управлении Кремля. Я не знал, как провести свалившиеся на меня три с лишним месяца отпуска и по дороге домой зашел в это управление на улице Грановского. Если идти по этой улице от проспекта Калинина (ныне и ранее ул. Воздвиженка), то с левой стороны находится высокий длинный дом с множеством мемориальных досок в честь живших здесь партийных, государственных деятелей и военноначальников, а с правой стороны во дворе - несколько невысоких строений, в которых в то время размещалась Кремлевская больница, а после въезда во двор находилось довольно длинное двухэтажное здание, на второй этаж которого я и попал. В большой коридор выходили комнаты с таблицами: "Крым", "Сочи", "Кавказские минеральные воды", а чуть ли не на последней двери я увидел надпись "Валдай". В комнате меня встретила молодящаяся женщина, весьма вежливо пояснившая мне, что путевки в дом отдыха можно приобрести на определенные дни заезда, желательно иметь письмо - заявку, можно брать с собой детей. Один из таких дней заезда был совсем рядом, путевки на него еще оставались, хотя мне было сказано, что лучше поспешить.

Вечером на семейном совете было решено, что "парижане", т.е. Эллочка, я и Маша поедем в ближайшие же дни, а если нам понравится, то в следующий заезд отправится баба Оля с Ваней. Чтобы не упустить возможность отдохнуть в хорошем - как многие нам говорили - доме отдыха, я взял деньги и пошел на улицу Разина за письмом. Василий Васильевич быстро подготовил мне письмо на красивом бланке УМВС, и я пошел за путевками.

Мне объяснили, что ехать в дом отдыха надо на поезде Москва - Таллинн, который ежедневно отправляется около четырех часов дня с Ленинградского вокзала, а на станцию "Валдай" прибывает незадолго до полуночи. К поезду приходит автобус дома отдыха и везет отдыхающих по хорошему шоссе, подстроенному специально до дома отдыха. Оформили нас довольно быстро, но спать мы легли лишь во втором часу ночи.

В доме отдыха нам рассказали, что он был построен, как дача И.В. Сталина, но Иосиф Виссарионович побывал здесь лишь один раз, а привезли его в весьма неудачное время, когда в районе было много комаров, вождь был ими искусан и тут же уехал. Правительственная дача "Валдай" понравилась второму человеку в партии Андрею Александровичу Жданову, который часто приезжал сюда, а в сентябре 1948 г. здесь и скончался. После смерти А.А. Жданова дача была переведена в разряд дома отдыха, в который путевки в первую очередь получал контингент, прикрепленный к кремлевской больнице, оставшиеся путевки продавались за полную стоимость, однако все же по письменному обращению учреждений. В летнее время путевки в этот дом отдыха в свободную продажу не поступают. В доме отдыха было четыре корпуса: первый корпус стоял отдельно от остальных корпусов на выступающем в озеро мысу с прекрасным видом на озеро и город Валдай, отстоящий от дома отдыха по прямой километров на пять. Второй и третий корпуса находились недалеко от первого; в них были номера улучшенного комфорта и своя небольшая столовая, а четвертый корпус, ранее предназначавшийся для охраны, т.е. изначально был казармой, располагал примерно тридцатью двухместными номерами с удобствами; в нем же размещался кинозал, столовая и администрация.

Отдыхающие, приезжающие по платным путевкам, размещались в четвертом корпусе. Когда мы вошли в указанный нам номер, то решили что охранники не так уж плохо были обеспечены жильем: номера были большие, высота потолков - четыре метра, широкие окна, в номере тепло.

Первое же посещение столовой нас приятно удивило: всё, что было на столе и горячие блюда были очень вкусными, а горячие блюда к тому же были действительно горячими. Это впечатление подтвердилось и за обедом, и за ужином. Очень милые соседи по столу объяснили нам, что в доме отдыха работает один из известнейших в стране поваров, который знает множество рецептов и всё, что он готовит всегда очень вкусно. Первое впечатление подтвердилось, и в течение всего срока путевки мы с большим удовольствием ходили в столовую.

В те годы, когда телевизионные "ящики" еще не получили сегодняшнего распространения, основным развлечением для отдыхающих в домах отдыха или санаториях было кино. Обычно демонстрировались фильмы, давно вышедшие на экраны. Однако в этом доме отдыха мы смотрели, как правило, картины, только что вышедшие на экраны страны, а были и такие, которые еще не поступали в прокат даже в Москве. Кроме кинофильмов администрация дома отдыха предлагала отдыхающим беседы и лекции известных писателей, художников и других деятелей культуры, отдыхающих по путевкам или специально приглашенных. Особенно запомнилась лекция-беседа писателя Казанцева, отдыхавшего в доме отдыха и сидевшего в столовой недалеко от нас. Темой его лекции была его же книга, написанная им по результатам глубокого изучения природы известных и малоизвестных загадок в истории земли.

Обычно на лекции и беседы в домах отдыха или санаториях отдыхающие или совсем не ходят или уходят с мероприятия через несколько минут, максимум через тридцать-сорок минут. Лекция же Казанцева привлекла в кинозал на восемьдесят мест, по-моему, поголовно всех отдыхающих и весь свободный от работы обслуживающий персонал. Были принесены стулья из столовой и из номеров; вскоре стало душно, и пришлось делать перерыв для проветривания помещения, но после возобновления лекции народу не убыло. Пожалуй, наибольший интерес вызвал разбор тогда малоизвестного факта падения тунгусского метеорита, лектор очень подробно рассказал о различных гипотезах, объясняющих этот феномен. Он подробно обосновывал каждую гипотезу так убедительно, что все слушатели мысленно становились ее сторонниками, а затем он также убедительно развенчивал эту гипотезу.

Кроме подробного анализа гипотез по тунгусскому метеориту, лектор рассказал и еще о ряде таинственных знаках, явно когда-то и кем-то оставленных на земле. Такие знаки были обнаружены в пустыне Сахара в Африке, а также на высокогорных плато в южно-американских Андах. Об этих явлениях в то время вообще мало кто знал. Поэтому слушатели попросили лектора продолжить лекцию. Он согласился, и на следующий день показ фильма был заменен на лекцию, и все отдыхающие с удовольствием прослушали продолжение лекции.

Эллочку и Машу сменили баба Оля и Ваня. Казанцев продолжил свой отдых, и вновь приехавшие отдыхающие также с удовольствием прослушали его лекцию. Бабе Оле, как и нам с Эллочкой, лекции Казанцева очень понравились, правда, Ваня не всегда позволял ей спокойно их слушать. Баба Оля много гуляла с Ваней не только по территории дома отдыха, но и выходила за ее пределы и они гуляли по дороге, которая вела в деревню Долгие Бороды. Дорога шла по лесу, и баба Оля с Ваней часто видели зайцев, который в феврале играют свадьбы и почти не боятся людей, и даже лису.

Не помню, как проходила смена Эллочки на бабу Олю в доме отдыха - видимо, Иван Михайлович давал машину. Но обратно мы с бабой Олей и Ваней ехали на поезде, причем нам достались боковые полки в конце плацкартного вагона. Мы с Ваней спали, а баба Оля даже не прилегла, сидя рядом с Ваней, так как мимо всё время ходили пассажиры, направляясь в туалет.

Приехав в Москву, я, сразу же пошел за очередной путевкой, взял пешню и ящик для зимней рыбалки с удочками, и вновь поехал в дом отдыха, где с удовольствием провел еще один срок, продолжая ходить на лыжах, и обошел все окрестные заливы озера в поисках окуня, но так хороших мест для ловли окуня на мормышку и не нашел, зато в одном заливе прямо против дома отдыха ставил самодельные жерлицы и стал ловить щук, правда, небольших. Я провел в доме отдыха почти три месяца, но среди отдыхавших трех заездов так ни одного рыбака и не появилось.

Ваня здорово подрос. Уже в три года он очень любил ездить по городу на автобусах, именно на автобусах, а не на каких-то других видах транспорта. Видимо, это ему передалось от меня: Ведь я в детстве тоже предпочитал автобусы, старался не ездить на троллейбусах, пренебрежительно называя их "ползучками", а среди автобусов признавал какие-то "особые", которые всегда всех обгоняли, и заставлял иногда папу ждать по 15-20 минут такого "особого". Ваня ездил на автобусах с бабой Олей. Ему купили схему маршрутов автобусов, и он ползал на разложенной, на столе, а чаще прямо на полу карте, изучая маршруты и выбирая следующий маршрут поездки. При этом, как вскоре заметила Эллочка, он слишком низко склонялся к карте, так как плохо различал цифры, которые благодаря маршрутам автобусов он уже хорошо знал, и другие условные знаки, имевшиеся на карте. Эллочка подняла тревогу и повела его к глазнику, который тут же определил, что у Вани - астигматизм и что ему надо носить очки. При этом приговор окулиста был суров: очки следует носить всю жизнь. Врач объяснил, что это наследственный изъян, причем передается он не по прямой линии. Сразу же стали искать виноватого. Им оказалась баба Таня, бабы Олина сестра Татьяна Сергеевна, у которой также в детстве был найден астигматизм. В дальнейшем астигматизм был обнаружен и у Машиного старшего сына Сережи, что полностью подтвердило правоту окулиста.


Снова на работе в КИО УМВС


На работе серьезных изменений не произошло. А вот в КИО, кроме смены начальника отдела - В.М. Рогова на Н.М. Грачева, почти полностью поменялся и состав отдела. Еще до моего отъезда во Францию Василий Максимович стал активно подбирать в отдел молодых ребят со знанием английского языка. Помогала ему в этом политика Никиты Сергеевича Хрущева на сокращение Советской армии. Василий Максимович, как опытный руководитель, которому был поручен подбор кандидатов на должности представителей Аэрофлота за границей и их помощников, быстро понял, что в капиталистические и развивающиеся страны направлять специалистов без знания иностранного языка нельзя. Никакая специальность или опыт летной работы не может помочь будущему представителю авиакомпании решать поставленные перед ним задачи без знания языка страны пребывания или английского даже в вопросах безопасности полетов. Подтверждение этому стала катастрофа самолета ИЛ-14 в Копенгагене, где представитель Аэрофлота Валицкий из-за незнания английского языка грубо нарушил обязанности представителя, а направлен на работу в Данию он был с должности начальника политотдела Северокавказского управления гражданской авиации без какой бы то ни было языковой подготовки.

Развитие в конце 50-х гг. международных линий Аэрофлота требовало наличие резерва специалистов со знанием иностранного языка, желательно английского, который становился к этому времени в мировой гражданской авиации основным рабочим языком.

Еще в 1957/58 гг. были приняты на работу в КИО в основном молодые ребята с прицелом направления их в дальнейшем представителями Аэрофлота. Пожалуй, больше, чем с другими я сдружился с Виктором Константиновичем Новашем, молодым человеком не намного моложе меня, прекрасно знавшим английский язык. У Виктора в семье случилось большое горе: в детстве его дочь заболела полиомиелитом с осложнением на руку. У нас осложнения после этой болезни не лечились, а на Западе все-таки что-то делали. Поэтому, уволившись из армии, Виктор хотел попасть на работу, хоть не в Америку, то хотя бы в Западную Европу, однако соглашения о воздушном сообщении заключались в это время больше с азиатскими странами, а в европейские страны уже были намечены кандидатуры: Ковшова в Амстердам, Евдокимова в Брюссель, Яроцкого в Лондон. Виктор решил не ждать открытия новых представительств, и его с удовольствием взяли в МИД, и вскоре он уехал референтом в Вашингтон. Еще один новобранец Василия Максимовича Миша Запорожец жил с нами в одном доме - его отец (или дед?) был большим чином в политорганах Красной армии, но умер вскоре после окончания войны, и Мишу уволили из армии. С Мишей мы часто ходили на работу вместе, а после работы почти всегда. Когда было заключено соглашение с Индонезией, началась подготовка к регулярным полетам в Джакарту. Так как из Дели до Джакарты самолет ИЛ-18, ставший в те годы основным самолетом Аэрофлота, долететь без промежуточной посадки не мог, было получено разрешение Бирмы на посадку в Рангуне, и Мишу назначили представителем в эту страну. В Джакарту же уехал представителем Гриша Заржицкий, также бывший офицер, неплохо владевший английским языком, человек с очень сложным характером, ни с кем в УМВС так и не подружившийся.

Жена Миши Запорожца так к нему в Рангун и не поехала, а он писал отчаянные письма, правда, не без юмора описывая свой быт в квартире, где с ним соседствовали ядовитые пауки и змеи. Миша был в Рангуне два года, наладил там контакты с послом, и после вращения в Москву перешел на работку в МИД и как и Новаш, уехал за границу, правда, не знаю в какую страну. Так как самолету ИЛ-18 после каждой посадки требовалось техническое обслуживание, в штат представительств в Джакарте и Рангуне была введена должность инженера и направлены соответствующие специалисты, а в Джакарту еще и представитель в аэропорту.

К моменту моего выхода из отпуска на работу в нашем отделе оставалось всего три человека: Н.М. Грачев О.К. Сапунов и вернувшийся из Амстердама К.К. Ковшов. Оставалась вакантной еще одна должность, но вскоре и на нее был принят тоже офицер запаса Георгий Андреевич Усачев. Он был на год старше меня, как и я служил в Германии, в Берлине, но не в сороковые годы, а вначале 50-х, причем имел прямое отношение к авиации, так как работал в четырехстороннем Центре управления полетами. В отличие от Заржицкого и Запорожца Г.А. Усачев быстро вошел в коллектив КИО и всего УМВС. Подружились мы с ним и семьями, причем мы с Эллочкой очень долго не знали, что его супруга Маргарита Дмитриевна была родной племянницей жены Л.И. Брежнева Виктории Петровны.

На втором или третьем партийном собрании УМВС, которое состоялось в начале июля и было отчетно-выборным, меня совершенно неожиданно выбрали в партийное бюро, а партийное бюро - секретарем. Вскоре после этого случилось несчастье с Василием Васильевичем Рыбалкиным. Он жил в доме Аэрофлота у Сокола, ездил на работу на машине, уже довольно старенькой "Победе", ездил без лихачества, очень аккуратно. И надо же было так случиться, что, когда он ехал по Ленинградке на работу в левом ряду, т.е. рядом с бульваром, шедшим тогда между полосами движения, и вдруг перед ним вышел на проезжую часть из-за деревьев пожилой человек, и Василий Васильевич его сбил, причем насмерть: пострадавший оказался генералом в отставке.

Это происшествие моментально стало известно руководству ГУГВФ. В.М. Данилычев находился в командировке. Исполнял обязанности начальника УМВС сам виновник происшествия. Тогда Политуправление, которому было поручено разобраться в этом деле, пригласило меня, как секретаря партийного бюро. На заседании партийного бюро мы все трое решили выехать на место происшествия и ознакомиться с фактами и выводами милиции. Там нам подробно рассказали об этом ДТП. Но свидетельству прохожих и выводам милиции очень старенький и больной генерал сошел на асфальт далеко от перехода в заросшем густыми кустами месте. Водитель никак не мог этого ожидать, а ехал он в пределах сорока километров в час, никак не нарушая правила движения, машина исправная, тормоза работают нормально, к водителю никаких претензии нет. Получив эти сведения, мы вернулись на работу и продолжили заседание партбюро, на котором мы еще раз заслушали В.В. Рыбалкина и офицера ГАИ, которого мы привезли с собой, затем единогласно приняли решение: ограничиться обсуждением. С этим протоколом я пошел с докладом в Политуправление. Меня принял лично начальник этого управления Евтеев, которого я в тот день видел в первый раз. Он был страшно недоволен нашим решением - он явно хотел какого-то обвинительного заключения. Но я не изменил наше решение, оставив ему копию протокола заседания партийного бюро.


Первые переговоры с США о воздушном сообщении


В начале июля МИД согласовал с Госдепартаментом США срок проведения межправительственных переговоров о заключении соглашения о воздушном сообщении. Н.М. Грачев сообщил мне, что я включен в состав делегации в качестве переводчика. Я тут же пошел к В. М. Данилычеву и сказал ему, что на таких ответственных переговорах не могу быть официальным переводчиком и, зная, что Виктор Новаш уже около трех лет работает референтом в советском посольстве в Вашингтоне, подсказал Виктору Максимовичу вариант: подключить В.К. Новаша к переговорам, обосновав это тем, что он два года проработал в ГУГВФ и хорошо знает авиационную терминологию. В.М. Данилычев согласился с моими доводами и заверил, что в тот же день направит соответствующий запрос нашему Послу в Вашингтон. Через несколько дней было получено согласие нашего Посла.

Е.Ф.Логинов придавал этим переговорам большое значение, и поэтому в возглавляемую им делегацию включил практически всех начальников ведущих управлений ГУГВФ, а УМВС кроме В.М. Данилычева, было представлено начальником валютно-финансового отдела А.В. Лебедевым, юрисконсультом управления Грязновым и мной.

В те годы из Москвы в Вашингтон без посадки мог долететь только флагман Аэрофлота ТУ-114, и Евгении Федорович решил лететь спецрейсом на этом самолете, назначив вылет делегации на утро одного из будних дней конца июля. Многих начальников управлений, включенных в состав делегации, я знал по техническому рейсу в Стокгольм и Копенгаген и чувствовал себя в их обществе намного лучше, чем А.В. Лебедев и В.С. Грязнов, которые мало кого знали в этой высокопоставленной делегации.

Полет проходил очень хорошо, был подан неплохой завтрак, после которого мне страшно захотелось спать. Я облюбовал одну из по-моему четырех кабин с двумя кроватями, размещенными одна над другой, вспомнил полет из Монреаля в Париж, где у нас были спальные места, правда, тогда мы так и не заснули - и попросил бортпроводницу постелить мне на верхней полке. И должен сказать, что примерно половину полета я прекрасно поспал, причем заснул почти сразу, а проснулся только когда стали приглашать к обеду. Обед был накрыт на большом столе в переднем салоне. Евгений Федорович был в хорошем настроении и даже разрешил налить по хорошей рюмке и пожелал всем успехов. Никто, кроме меня, не воспользовался спальными местами, хотя все пассажиры разбрелись по самолету и дремали в креслах. Надо сказать, что с тех пор я девять или десять раз пересекал на самолете Атлантику, но только при этом перелете, когда я четыре часа поспал на кровати, а не в кресле, хорошо перенес разницу в часовых поясах, не хотел спать в течение всего дня после прилета в Вашингтон, выспался ночью, а на следующий день был полностью в рабочем состоянии.

Перед посадкой я сел у окна с левой стороны самолета и с волнением смотрел на многочисленных встречавших. Когда самолет остановился, лопасти двигателя перестали вращаться, подогнали трап к переднему выходу, и можно было разглядеть встречавших, я с огромным облегчением увидел среди встречавших высокую фигуру с начавшей лысеть головой Виктора Новаша. Когда мы поздоровались, он подтвердил мне, что получил указание Посла принять участие в переговорах и быть на них переводчиком.

Нас разместили в гостинице недалеко от посольства в двухместных номерах, начальники управлений довольно долго разбирались между собой, кто с кем будет делить номер, а мы с Вячеславом Сергеевичем Грязновым разместились в одном номере и оставались в нем до конца поездки.

На следующее утро вся делегация целиком отправилась в Посольство, где был организован завтрак (а также обед), конечно, за плату, правда, небольшую. Затем мы поехали в здание Госдепартамента, где было назначено проведение переговоров, В переговорном зале стоял большой довольно широкий стол, за которым и разместились обе делегации, как всегда на двухсторонних переговорах, друг против друга. Делегацию США возглавлял заместитель госсекретаря. Делегация состояла из работников Комитета гражданской авиации (Civil Aviation Board - CAB) и государственной или вернее полугосударственной авиакомпании Пан-Амэрикен (PANAM).

Евгений Федорович Логинов занял место напротив главы американской делегации, посадив вправо от себя В.М. Данилычева, а слева - В.К. Новаша. А.И. Семенков сел сзади и чуть левее главы делегации, а я сел рядом с ним то же сзади и чуть левее Виктора. Остальные члены нашей делегации разместились по обе стороны от Е.Ф. Логинова, кто в первом, кто во втором ряду.

Открыл заседание, как хозяин, глава делегации США, очень кратко заявив о значении этих переговоров для развития отношений между двумя странами и представив лишь руководителя Комитета Гражданской Авиации и Президента Пан-Амэкикен. Говорил он небольшими фразами, делая паузы для перевода, который по договоренности делал Виктор и на английский и на русский. Затем слово взял Е.Ф. Логинов. Он говорил без пауз не менее пяти минут, не обращая внимания на попытки Виктора перевести его речь. Сначала Виктор начал что-то записывать, затем стал делать лишь небольшие пометки, а под конец выступления вообще положил карандаш и посматривал то на главу делегации, то на меня. Когда, наконец, Евгений Федорович остановился, Виктор произнес по-английски лишь три или четыре фразы и умолк. Е.Ф. Логинов косо посмотрел на него и как бы про себя, но довольно громко, сказал что-то вроде того, как можно перевести в трех фразах то, что говорилось в течение нескольких минут. Глава американской делегации сделал вид, что все нормально, и предложил перейти к обсуждению проектов соглашений, заранее представленных делегациями.

Всем стало ясно, что у Е.Ф. Логинова нет опыта ведения двусторонних переговоров, при которых необходимо делать паузы, оставляя время для перевода. Что же касается самой речи главы нашей делегации, то, по-моему, Александр Николаевич Островский вложил в уста одного из героев своих пьес слова, смысл которых сводился к тому, что "они сами не знают, что хочут сказать, а потому говорят о непонятном". Очевидно, эти слова великого русского драматурга очень верно отражают состояние Евгения Федоровича при его вступительном заявлении на переговорах.

Когда глава американской делегации дошел до приложения 2 к Соглашению в проекте советской делегации, Е.Ф. Логинов предоставил слово В.М. Данилычеву, который очень доходчиво объяснил, что СССР не является членом Международной Организации Гражданской Авиации, но придерживается основных правил полетов, принятых этой организацией, и в Приложении 2 перечислены эти правила и подтверждается, что обе стороны будут придерживаться этих правил.. Полученное разъяснение полностью удовлетворило американцев, и глава их делегации предложил создать рабочую группу из технических специалистов для выработки согласованного текста такого Приложения. Е.Ф. Логинов согласился с этим предложением, назначив советским руководителем в этой группе А.И. Семенкова и включив в нее всех прилетевших с ним руководителей технических управлений.

После перерыва с советской стороны остались участвовать в переговорах, кроме Е.Ф. Логинова и В.М. Данилычева, помощник начальника Г'УГВФ С.К. Еремин, А.В. Лебедев и В.С. Грязнов, а все остальные члены делегации во главе с А.И. Семенковым отправились в соседнее помещение. Так как в американской делегации не было русскоговорящих (по крайней мере - официально!), то роль переводчика в обе стороны досталась мне. Не помню, в какой момент и почему, но произошел скандал между А.И. Семенковым и новым начальником Управления связи Верещагиным, как оказалось весьма амбициозным человеком, имевшим какие-то научные достижения. Видимо, он претендовал на место руководителя советской части в Рабочей группе. Дошло, чуть ли не до рукоприкладства, но вмешались другие члены делегации, и разгоревшийся инцидент был быстро погашен.

В течение последующих трех-четырех дней работа основной делегации по согласованию самого Соглашения и Приложения 1 была закончена. Также завершила работу и наша Рабочая группа. Переводить четкие формулировки технически грамотных людей обеих делегаций было не только легко, но и приятно, да и поучительно. Формулировки, выработанные на этих переговорах, использовались нами при заключении последующих соглашений.

Наша Рабочая группа работала ровно, без особых споров. Алексей Иванович Семенков весьма достойно выступал в качестве главы советской делегации в группе, не давал другим членам делегации вмешиваться в диалог, который он вел с Председателем Комитета Гражданской Авиации США, весьма компетентного человека, не позволявшего - как и А.И. Семенков - другим членам американской делегации вмешиваться в диалог двух председателей. Рабочая группа довольно быстро согласовала первую половину Приложения 2 и решила уже на второй или третий день переговоров работать только до обеда, и тем не менее закончила согласование документа до окончания работы глав делегаций.

Согласование текста самого соглашения прошло спокойно. По статьям, по которым имелись отличающиеся друг от друга формулировки В.М. Данилычев, который в основном и вел переговоры, и глава делегации США довольно быстро находили приемлемые для обеих сторон редакции. Согласование Приложения 1 потребовало большего времени, хотя основные параметры этого Приложения были согласованы весьма быстро: назначенные авиапредприятия - Аэрофлот и ПанАмэрикен, маршруты полетов Москва - Нью-Йорк, частота полетов - один рейс в неделю, тип самолета - ТУ-114 для Аэрофлота и Бонг-707 для ПанАмэрикен.

К началу 60-х гг. из Москвы в Европу регулярные рейсы Аэрофлота выполнялись на самолете ТУ-104, а ТУ-114 летал по расписанию только в Дели. Регулярные же рейсы из США в Западную Европу выполнялись авиакомпаниями ПанАмэрикен и ТВА (TWA) на самолетах Воинг-707. Однако если ТУ-114 мог долететь из Москвы в Нью-Йорк без промежуточной посадки, то Боинг-707 долететь из Нью-Йорка до Москвы не мог. Необходимость промежуточной посадки для американской авиакомпании и возможность прямых беспосадочных полетов для Аэрофлота вызвала продолжительные дискуссии, однако жесткая позиция, занятая Виктором Максимовичем и поддержанная главой советской делегации, вынудило американскую делегацию принять наше предложение в записи: беспосадочные полеты для Аэрофлота и с промежуточной посадкой для ПанАмэрикен. Безусловно, это обстоятельство давало Аэрофлоту значительное преимущество перед ПанАмэрикен в конкурентной борьбе за пассажира.

К тому времени Аэрофлот летал в большинство стран Западной Европы, кроме Италии, Испании, Швейцарии и ФРГ. Естественно, что американцы выбрали в качестве пункта промежуточной посадки Франкфурт, рассчитывая получить коммерческие права на участке Франкфурт-Москва-Франкфурт. Однако и здесь позиция советской делегации была однозначной: никаких коммерческих прав между Москвой и пунктом промежуточной посадки. Но словам Виктора Новаша В.М. Данилычев вел переговоры тактично, но очень жестко. Е.Ф. Логинов брал слово редко, но по делу, во всем поддерживал Виктора Максимовича несмотря на попытки главы американской делегации обращаться к нему, как к третейскому судье.

Суббота и воскресенье были выходными днями в Соединенных Штатах, и переговоры в эти дни не проводились, при Посольстве был магазин, в котором продавались вещи, пользовавшиеся наибольшим спросом у советских командировочных. Магазин открыли специально для делегации. Наибольшим спросом у наших товарищей пользовались магнитофоны, видеомагнитофоны, и нейлоновые шубы. Некоторые предметы приходилось заказывать дополнительно. Меня "вещевой" вопрос не интересовал, так как я получил суточные по минимуму, а В.С. Грязнов, хоть и больше меня, но всё же до максимума не дотягивал. Продавцами магазина были жены сотрудников посольства, поэтому переводчика не требовалось, и мы с Вячеславом Сергеевичем знакомились с Вашингтоном с помощью ног, т.е. ходили по городу пешком, делая по 15-20 километров в день. В Посольстве всех нас предупредили, чтобы мы не ходили в негритянские кварталы, которые начинались не так далеко от нашей гостиницы. Конечно, мы заходили и в эти кварталы, но редко далеко вглубь.

Через пару дней после завершения переговоров в Посольстве закончили печатать Соглашение на договорной бумаге на русском языке, и мы с Вячеславом сверили напечатанные тексты и ждали английских текстов, которые печатались в Госдепе, где сказали, что тексты еще не готовы. На следующий день - а было это 1-го августа - все члены делегации пошли, как всегда утром, на завтрак.

Придя в Посольство, мы все сразу же поняли, что происходит что-то неординарное. Уже за завтраком мы узнали, что за прошедшую ночь в Берлине Германская Демократическая Республика построила стену между тремя западными секторами и советским сектором и на границе между этими секторами и территорией самой ГДР. Официальной реакции правительства США еще не было, но в прессе и по телевидению уже прозвучали антисоветские высказывания и угрозы. Стало понятно, что в ближайшие дни никакого подписания межправительственного соглашения ждать не следует. Прошло еще несколько дней, и наш Посол был приглашен в Государственный департамент, где ему было заявлено, что в ближайшее время подписание Соглашения о воздушном сообщении между США и СССР американской стороной не планируется.

После этого заявления Е.Ф. Логинов принял решение отправить большую часть делегации на самолете, который все это время находился на военно-воздушной базе Эндрюс, в Москву. Сам же Евгений Федорович решил остаться в Вашингтоне и ждать развития событий. С собой он оставил четырех человек: В.М. Данилычева, А.В. Лебедева, В.С. Грязнова и меня, т.е. сотрудников УМВС.

На следующий день после принятия этого решения самолет вместе с большей частью делегации улетел в Москву, а мы еще на полторы недели остались в Вашингтоне. Конечно, никакого изменения в американской позиции в отношении подписания Соглашения не произошло, и через десять или двенадцать дней мы отправились в Москву через Лондон на самолете ПанАмэрикен, выдавшей нам служебные билеты. За эти дни мы съездили на выделенной машине в Нью-Йорк, где никто из оставшихся членов делегации, кроме меня (если считать получасовую поезду на такси по городу пять лет назад за посещение города) не был. Кроме осмотра города, на этот раз более детального (мы даже поднялись на Эмпайр Стейт Билдинг и совершили прогулку по Гудзону к статуе Свободы), нас, конечно, привезли к известному всем советским командировочным в Северной и Южной Америке, магазину дяди Яши, в котором можно было купить по умеренным ценам - по крайней мере дешевле, чем в других магазинах - отрезы на пальто и костюм, а также женские шубы из натурального или искусственного меха. В остальные дни мы с B.C. Грязновым были предоставлены сами себе и продолжали бродить по Вашингтону.

6-го ноября 1961 г. скоропостижно скончался Иван Михайлович. Из-за октябрьских праздников похороны состоялись только 10-го. Прощание было организовано во 2-ом доме министерства обороны в здании ГУМа, а похоронили его на Новодевичьем кладбище. Церемония прошла торжественно, но от этого Марии Михайловне и Эллочке легче не стало.

Уже намного позже, посещая кладбище, мы заметили, что все могилы в том весьма большом секторе кладбища, где был похоронен Иван Михайлович (слева от центральной дороги) принадлежат генералам Советской армии, умершим в 1959-1962 гг. Было ли это совпадением, последствием военных лет, на протяжении которых эти люди работали на пределе человеческих сил - Бог весть, остается только гадать!


Служебные командировки в страны Азии и Африки


В ближайшие после возвращения из Соединенных Штатов месяцы я почти подряд летал в интересные командировки. Сначала вместе с В.М. Данилычевым и В.С. Грязновым в Ирак и Сирию для заключения межправительственных соглашений о воздушном сообщении, во время которых я продолжал перенимать опыт ведения переговоров у Виктора Максимовича. Кроме Багдада и Дамаска мы побывали в Каире и Бейруте; и надо сказать, что эти два города произвели на меня гораздо большее впечатление, чем столицы Ирака и Сирии.

Затем в декабре запомнился полет по освободившимся странам черной Африки - Гвинее, Мали и Гане - с А.И. Микояном. Фигура Анастаса Ивановича Микояна мне была знакома со школьных лет по рассказам моей мамы, которая встречалась на родительских собраниях в школе с его супругой и всегда отмечала ее простоту в общении и мудрость в вопросах воспитания.

Хотя со всеми пятью сыновьями А.И. Микояна я учился в одной школе, но близко с ними знаком не был. Старший сын Степан кончил школу за несколько лет до меня, и я познакомился с ним только в двухтысячные годы на встречах бывших учеников нашей школы. С Алешей мы учились в параллельных классах, а после войны встретились с ним дважды: в первый раз в 1972 г., когда заседание Секции СЭВ по гражданской авиации проходило в Ташкенте, где Алеша, будучи генерал-лейтенантом авиации, был Командующим ВВС Среднеазиатского военного округа, и второй раз в начале 90-х гг., когда мы встретились классом, в котором мы полгода учились с Володей, погибшим под Сталинградом в 1942 г., а Алеша пришел на эту встречу вместо брата. С Володей я учился в этом классе в первой половине 1941 г., когда я перескочил из 8-го класса в девятый после зимних каникул, а затем в начале 10-го класса в сентябре-октябре 1941 г. мы вместе работали на уборке картошки под Зарайском.

Серго и Вано были на несколько лет моложе меня. Одного из них по поручению комсомольской организации школы я учил игре в шахматы, хотя у меня самого был только пятый, т.е. самый низкий разряд.

В Аккре Б.П. Бугаев, бывший командиром корабля спецрейса А.И. Микояна, взял меня с собой в особняк, в котором остановился Анастас Иванович. Я познакомился с легендарным членом Политбюро, про которого через несколько лет говорили: "От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича", рассказал ему, что учился с его сыновьями в одной школе.

Этот полет запомнился мне двумя событиями: в Рабате, где спецрейс сделал остановку для заправки и ночевки делегации, я встретил Пашу Косоварова, который там работал в Торгпредстве, а при полете из Рабата в Бамако, когда мы летели над Сахарой, Б.П. Бугаев позвал меня в пилотскую кабину и поручил непрерывно вызывать по-французски диспетчерские службы африканских стран этого региона для определения нашего местоположения, мои беспрерывные полуторачасовые обращения увенчались успехом, и одна из станций откликнулась, и штурман уточнил наш маршрут.

Задание, которое мы получили с В.В. Рыбалкиным на эту командировку, а именно: уточнить возможность проведения переговоров о заключении соглашений о воздушном сообщении с Мали и Ганой, было выполнено с помощью Б.П. Бугаева, и уже в марте 1962 г. делегация во главе с Е.Ф. Логиновым провела переговоры в Марокко и Гане, а делегация во главе с В.М. Данилычевым в Мали, а также в Судане, привезя в Москву четыре соглашения. Запомнилась поездка с В.Ф. Логиновым на машине в окрестностях Аккры (Гана), где Евгений Федорович увидел мальчишек, продававших бананы, и велел купить большущую ветку. Бананы оказались неспелыми, и хоти мы продержали их в тепле все оставшиеся дни, они так и не дозрели.

Гане уже были сданы в аренду самолеты ИЛ-18 с нашими экипажами, которые выполняли рейсы авиакомпании "Гана Эрвейз". Делегация Ганы на переговорах почему-то отказалась принять предложенную советской делегацией формулировку, апробированную на переговорах со многими странами, согласно которой при полетах в СССР экипажи должны быть гражданами этого государства или гражданами стран, с которыми СССР имеет соглашение о воздушном сообщении. Е.Ф. Логинов попросил Посла организовать ему встречу с Президентом Ганы Н"Крумой, но и президент страны поддержал позицию своей делегации

Встал вопрос- подписывать Соглашение без этой оговорки или нет. Евгений Федорович собрал делегацию: В.М. Данилычева, П.Ф. Еромасова, Н.М. Грачева и меня и поставил этот вопрос на обсуждение. Все мы, кроме Николая Матвеевича Грачева, высказались за подписание Соглашения, и Е.Ф.Логинов его подписал.

Евгений Федорович в сопровождении инспектора КИО Н.С. Иголкина улетел через Лондон в Москву, а мы вчетвером полетели в Хартум, где прошли переговоры и состоялось подписание Соглашения о воздушном сообщении с Суданом.

После возвращения в Москву - а вернулись мы в канун первомайских праздников - мы узнали, что, находясь в Хартуме (или в Каире), где мы ждали нашего самолета двое суток Н.М. Грачев как-то умудрился дать "поверху"- телеграмму в Москву, в которой написал, что Е.Ф. Логинов превысил свои полномочия, подписав с Ганой Соглашение, в которое не вошло утвержденное Правительством положение о гражданстве экипажей назначенного Республикой Гана авиапредприятия. Больше других негодовал В.М. Данилычев, которому пришлось готовить объяснения Е.Ф. Логинова по существу жалобы. Реакция Е.Ф. Логинова была предсказуемой: кажется не сразу, но вскоре после этой командировки Н.М. Грачев был освобожден от должности начальника КИО и уволен из ГУГВФ, а начальником КИО был назначен вернувшийся из Хельсинки Павел Федорович Соловей.

Маша в Париже ходила во французскую школу, и хотя ей исполнилось семь лет, мы ее так в школу при Посольстве и не отдали. В Москве же встал вопрос о школе. Вадим Минаев, с кем мы, кажется, единственным из моих берлинских знакомых не только поддерживали отношения, но и сдружились, то же окончил языковой институт (Педагогический им. Ленина) и преподавал в школе. Так вот Вадим посоветовал отдать Машу именно в школу, где он преподавал, охарактеризовав ее как одну из лучших в районе. Мы приняли этот совет, тем более, что школа находилась в нашем Киевском районе на Дорогомиловке. Не помню почему, но чтобы Машу приняли в эту школу посреди учебного года, нужно было разрешение Отдела образования района. Хорошо, что учреждение находилось почти рядом с нашим домом в Серебряном переулке рядом с домом, куда я ходил заниматься с Евгенией Арсентьевной и в котором во время войны стал размещаться госпиталь им. Мандрыки. В перерыве между двумя сменами отдыха на Валдае, когда мы вернулись из дома отдыха с Эллочкой и Машей, я сходил в этот отдел и получил направление. По Арбату тогда, как и сейчас (правда, по Новому Арбату) ходил троллейбус No 2, который останавливался прямо у ворот школы, и Машуня стала ходить, а вернее - ездить - в школу сначала с бабой Олей, а затем самостоятельно.

Ребята с бабушками провели лето на даче. Я приезжал на дачу каждый день, выполняя задания по закупке продуктов. В начале лета я вновь поехал отдыхать в так понравившейся мне санаторий "Эшери", море было отличное, но ставрида не ловилась. К нам в гости собралась приехать с Дальнего Востока Эллочкина Двоюродная сестра Бэлла, и мы решили свозить ее в Ленинград и Прибалтику. Так как мне был положен отпуск в 28 календарных дней, а путевки в те годы, да и вообще при советской власти, были рассчитаны на 24 дня, надо было на несколько дней сократить пребывание в санатории, чтобы доехать на поезде до Сухуми и обратно и осталось бы шесть-семь дней на поездку. Ехать решили на "Москвиче" - ведь я уже неплохо водил машину, а на своих колесах можно было больше посмотреть, да и дешевле. "Москвича" мне помогал выбрать пожилой пенсионер Леонид Леонтьевич - бывший автослесарь, двигателист. Не помню, кто его рекомендовал, но он весьма качественно ухаживал за машиной. И на этот раз он целый день провозился с машиной, но гарантировал, что с механической частью все будет в порядке.

Незадолго до моего возвращения из Сухуми к нам на дачу заехала знакомая Марии Михайловны Анна Никаноровна, то же вдова генерал-полковника, жившая на даче на Трудовой-Южный. Она мечтала съездить в Ленинград, и попросила Эллочку включить ее в состав экипажа.

Таким образом, я с вокзала заехал за машиной, а на следующий день утром мы двинулись в путь, взяли Анну Никаноровну, доехали до бетонки, соединяющей Дмитровку и Ленинградку, и поехали в Ленинград. До Торжка дорога была мне знакома по поездке на охоту на Селигер, а затем ехали уже по незнакомому, но весьма приличному шоссе. В Ленинград мы приехали часа в четыре дня. Анна Никаноровна предложила остановиться у ее знакомых, живших в самом центре города в большой квартире, что и соблазнило Эллочку взять ее с собой.

Действительно, нас очень любезно встретили и предоставили в наше распоряжение две комнаты с кроватями. В Ленинграде мы провели два полных дня, объехали на машине и прошли пешком полгорода, а в один из вечеров даже сходили в БДТ на какой-то известный спектакль.

На утро третьего дня, когда мы попрощались с хозяевами и вышли во двор, где оставили машину, оказалось, что местные "доброжелатели", увидев московские номера, прокололи колесо (хорошо хоть одно!). Пришлось ставить запаску и искать мастерскую для ремонта колеса. Справившись с этой проблемой, мы поехали в Таллинн, который объехали и обошли вдоль и поперек, осмотрев практически все достопримечательности города. Далее мы взяли курс на Ригу, куда приехали уже поздно вечером, хотя было еще совсем светло. В Риге мы в первую очередь озаботились ночлегом. Подъехав к гостинице, кажется, единственной приличной гостинице тогда в городе - гостинице "Интурист" - мы поняли, что, если нет брони - места не получишь.. Я пожалел, что не предусмотрел этого, а, наверное, смог бы забронировать места, ведь по Парижу знал многих "больших" начальников в "Интуристе". Около гостиницы на нас буквально посыпались предложения ночлега. Выслушав несколько предложений, мы выбрали предложение пожилой русской женщины разместить нас в своем доме, правда, километрах в тридцати от города.

Приняв это предложение, мы посадили хозяйку в машину и поехали за город. Нас неплохо разместили, даже накормили ужином. За день мы здорово устали, и на следующий день встали довольно поздно, но всё равно поехали в город, где провели целый день, пообедали и поужинали в латышских ресторанах.

Эллочка отдыхала в Риге, когда училась на первых курсах Института, и провезла нас по главным достопримечательностям Риги. На следующий день я захотел заехать на пляж. Кажется, мы жили недалеко от Юрмалы, а может быть, другого курортного городка. Мы подъехали к пляжу, на котором не было ни души: холодно. Но я всё же захотел искупаться и сравнить купание в Балтийском море с купанием в Черном, где я блаженствовал всего лишь неделю до этого. Пляж, конечно, под Ригой великолепный, но идти по щиколотку в воде, затем по колено, и только минут через девять такой прогулки при довольно сильном ветерке можно, наконец, окунуться и поплыть. Но это на любителя!. Никто, конечно, из моих спутниц меня не поддержал, и мы поехали дальше осматривать приморские городки-курорты. Вернулись мы рано и тут же легли спать. Я поднял дам в три утра, а в половине четвертого мы уже выехали из приютившей нас на три ночи латышской деревни.

В Латвии прекрасные дороги, правда, узкие, и поэтому обогнать медленно идущую впереди машину - трудно. Руководствуясь картой мы ехали по заранее намеченному маршруту и уже где-то в одиннадцать часов приехали в Минск. У Бэллы глаза разбегались, когда она заходила в магазины. Так было в Ленинграде, так было и в Риге. Так случилось и в Минске. Мы остановились, видимо, у самого крупного универмага Минска, и дамы пошли за покупками. Я съел пирожок и мороженое и решил поспать прямо за рулем. Разбудили меня где-то около трех, мы выехали из города, встали на Минку и поехали в первопрестольную. Где-то часа через полтора вдруг стали попадаться места, особенно в низинах, где стоял сплошной туман, и ехать стало тяжело и опасно. На одном перекрестке я пропустил вперед свернувшую на Минку и ехавшую в сторону Москвы "Волгу". Ехала она со скоростью 110-120 километров в час, у нее были очень сильные фары, да и за рулем сидел, видимо, опытный водитель, а может быть просто лихач. Во всяком случае, я уцепился за этой "Волгой", не отпуская ее из поля зрения. Оторвался я от нее только на пересечении Минки с только что построенной частью московской кольцевой автодороги, по которой мы доехали до Дмитровки, а там было уж рукой подать до Трудовой, куда мы приехали во втором часу ночи.

Супруг Анны Никаноровны, как и Иван Михайлович, служил в ВВС. Последняя его должность была Командующий ВВС московского Военного округа. Анна Никаноровна, когда говорила о муже, называла его всегда только одним словом - Командующий. Когда муж умер, она стала сдавать часть дачи. Через некоторое время после нашей поездки мы узнали, что се жилец как-то согласился подвезти Анну Никаноровну до города. И надо же было так случиться, что по дороге в Москву он попал в ДТП, вернее, чтобы избежать столкновения с другой машиной съехал в кювет. Анну Никаноровну отвезли в больницу, где ее продержали один или два дня, так как у нее было только несколько ушибов и небольшое сотрясение. Однако Анна Никаноровна, выйдя из больницы, потребовала от своего жильца компенсацию за причиненный ущерб ее здоровью, а когда он заплатил только часть требуемой суммы, подала на него в суд. Не знаю, чем кончилось это дело, но Мария Михайловна возмутилась ее поступком и прекратила с ней всякие отношения. А я решил никогда никого не подвозить, представив себе, что было бы, если бы такая Анна Никаноровна попала в аварию на моей машине.

Осенью 1962 г. мир оказался на грани третьей мировой войны в связи с событиями на Кубе. И как раз в это время пришел запрос Посла СССР в Индонезии с настоятельной просьбой направить в Джакарту представителя Аэрофлота, чтобы разобраться в конфликте, который происходит между генеральным представителем и представителем в Аэропорту. Кажется, многократная виза на выезд из страны, кроме В.М. Данилычева, была только у меня. И Виктор Максимович поручил мне немедленно вылететь в Индонезию и погасить этот конфликт.

Перед отъездом во Францию в 1957 г. я пару месяцев работал в КИО вместе с Гришей Заржицким. Отношения у нас были чисто служебные. Я только понял тогда, что Г.Г. Заржицкий очень самолюбивый человек, весьма высоко себя, любимого, ценящий, когда было заключено Соглашение о воздушном сообщении с Индонезией, было решено направить в Джакарту генеральным представителем Г.Г. Заржицкого, а в представительство Аэрофлота, в Рангуне, на открытие которого и на право полетов до заключения Соглашения было получено от Бирманского Союза, - Мишу Запорожца. Так как полеты в Джакарту часто проходили в сложных метеоусловиях, а трасса Москва - Джакарта стала (и надолго) самой протяженной трассой Аэрофлота, в штаты представительства в Джакарте была введена должность представителя в аэропорту и инженера. Вскоре обе должности были заполнены. Представителем в аэропорту был назначен известный пилот, командир эскадрильи самолетов ИЛ-18 (эти самолеты и летали в Джакарту) заслуженный пилот СССР Петр Петрович Савин.

Посол в Индонезии не успокоился и направил повторную телеграмму, и меня буквально выпихнули из Москвы, направив в Дели, а оттуда на индийском самолете в Джакарту. В Дели я находился всего несколько часов, но встретивший меня представитель Аэрофлота успел показать мне центр города. Рейс Дели - Джакарта делал посадку в Сингапуре, в те годы крупнейшей в регионе военно-морской базе Великобритании. У меня, конечно, сингапурской визы не было, и меня единственного из всех пассажиров рейса отвели в отдельное помещение, где я провел в одиночестве около двух часов.

В Джакарте меня встретил Г.Г. Заржицкий и разместил в гостинице Посольства на его территории. В тот же вечер я имел продолжительную беседу с советником-посланником Посольства В.Н. Кузнецовым, а затем меня пригласил на "чашку чая" секретарь парткома. В беседе принял также участие дипломат, который разбирался в дрязгах между сотрудниками представительства. После этих встреч и бесед я укрепился в мнении, что никакого делового или производственного конфликта нет и в помине, а всё дело в характерах конфликтовавших мужиков.

К сожалению, Петра Петровича Савина в Джакарте не было - он улетел в отпуск. Побеседовал я и с инженером представительства, но ничего нового и интересного он мне не поведал. Выслушал я, конечно, и Гришу Заржицкого, убедившись в правильности моих предварительных выводов о непомерной и ничем не мотивированной "гордыней" этого новоиспеченного руководителя, который до этого никогда никем не руководил. Я провел с ним длительную беседу, стараясь убедить его в том, что только одно знание английского языка не может перевесить многолетний опыт известного летчика, к тому же знающего систему Аэрофлота не понаслышке, а изнутри, и надо набираться у П.П. Савина опыта, а не оспаривать каждое его предложение по улучшению работы представительства. Гриша в начале беседы пытался оправдываться, налегая на то, что даже в аэропорту, например, при заходе самолета на посадку П.П. Савин не может объясниться с работниками аэропорта, однако затем просил передать В.М. Данилычеву, что он все понял и обязался больше не конфликтовать.

После этой воспитательной беседы Гриша предложил поехать на берег океана. Поехала также его супруга и ребенок лет трех. Гриша тут же уехал обратно, а нам оставил бутерброды и коку-колу. Купаться в океане мне довелось в первый раз, вода была очень теплой, но здорово солёной. Событием на пляже стало объявление по громкоговорящей связи на индонезийском и английском языке о необходимости соблюдать осторожность, особенно в отношении детей, при купании как раз на том участке пляжа, где расположились мы: обнаружен электрический скат. Купающихся как ветром из воды сдуло, а многие отдыхающие побежали в то место, которое было указано в радиосообщении. Я, естественно, влился в эту толпу любопытствующих. Многого мы не увидели: на дне, а глубина в этом месте была метра два с половиной, лежало без движения серое существо; рядом с ним не видно было ни рыб, ни другой живности. Как объяснил кто-то из европейцев на английском, электрический скат представляет собой смертельную опасность в случае физического контакта с ним человека, причем не обязательно с телом ската, а достаточно прикосновения к телу человека щупальца или присоски, которые покрывают тело ската. Эта рыба накапливает в своем теле электроэнергию, и при прикосновении к другому живому существу происходит электрический разряд, и скат съедает неосторожно подплывшую к нему жертву. После обеда я вновь побеседовал с секретарем парткома и дипломатом-куратором представительства Аэрофлота, а также доложил результаты командировки В.Н. Кузнецову. Владимир Николаевич сказал, что лично Послу мне докладывать не надо, он его сам проинформирует; он пояснил, что Посол Михайлов, бывший первый секретарь ЦК ВЛКСМ, занят сбором информации о реакции властей Индонезии и некоторых других стран региона на события вокруг Кубы.

Моя поездка в Джакарту совпала с обострением советско-американских отношений в связи с обстановкой на Кубе. Накал страстей достиг высшей точки. Весь мир прильнул к радиоприемникам. Перед вылетом из Москвы Эллочка дала мне маленький радиоприемник, которым я пользовался только в посольской гостинице, да и то мог слушать только ВВС и СНН, так как Москву он не брал. В Москве же в эти дни все слушали наше радио и молили Бога, чтобы передача новостей не начиналась словами: "от советского информбюро" или "Заявление ТАСС", но... обошлось. Никита Сергеевич Хрущев принял в эти дни, по-моему, очень правильное решение, направив, на Кубу Анастаса Ивановича Микояна.

Примерно за год до этого я лично наблюдал, как этот удивительный политик сумел погасить пожар, вспыхнувший в отношениях между нашей страной и только что освободившейся от колониализма Гвинеей. Видимо, А.И. Микоян был наделен широкими полномочиями, так как он не только успокоил кубинцев, но и договорился с американцами, слетав в Вашингтон и повстречавшись с президентом Кеннеди.

В эти трудные дни Анастас Иванович получил телеграмму о смерти его супруги Ахшен Лазаревны, с которой он прожил больше тридцати лет и родившей ему пятерых сыновей. В телеграмме говорилось, что самолет находится в распоряжении А.И. Микояна, и он может вылететь в Москву, когда сочтет нужным. Несмотря на свое горе Анастас Иванович принял решение остаться на Кубе, и как показала история, во многом способствовал этим своим решением улаживанию кризиса.

Моя мама всегда очень тепло и большим уважением отзывалась об Ашхет Лазаревне Микоян, часто встречая ее на разных мероприятиях в школе, в которой учился я и все пять ее сыновей. Как говорила мама супруга Анастаса Ивановича никогда не приезжала в школу на машине, не позволяла себе в чем-то выделяться из родительской среды в отличие от жен гораздо нижестоящих по рангу мужей.

Когда мы с Гришей приехали в аэропорт, туда уже привезли экипаж и человек тридцать пассажиров в основном советских граждан, заканчивали оформление на вылет. Познакомился я и сотрудником из местных граждан, мужчиной средних лет, который довольно шустро успевал делать всё необходимое для подготовки рейса к вылету. А самолет Аэрофлота по расписанию должен был вылетать поздним вечером, когда аэропорт Джакарты был практически пуст, так как прилетов и вылетов рейсов других авиакомпаний в это время не планировалась.

После взлета нам подали легкий ужин, и я уже собирался немного поспать, когда бортпроводница сказала мне, что командир корабля просит меня пройти в пилотскую кабину. Видимо, экипаж узнал, что я работаю в ГУГВФ и решил показать мне, в каких метеоусловиях выполняются рейсы в районе экватора. Действительно, из окна пилотской кабины открывалась грандиозная картина: далеко впереди была видна черная стена, которая постоянно прорезалась десятками молний, по словам летчиков, эта стена находилась километрах в восьмидесяти - ста от нас, а высота ее достигала пятнадцати-шестнадцати тысяч метров, эта стена стояла с севера на юг, т.е. как раз поперек нашего маршрута, обойти ее справа или слева не представлялось возможным, так же, как пройти над ней, ведь ИЛ-18 летает на эшелонах в 8-9 километров. Пролетев еще несколько минут, командир дал команду радисту - в те годы английский язык для ведения связи знал в экипаже только радист, реже еще и штурман - доложить диспетчерской службе, что самолет разворачивается и возвращается в Джакарту. В этот момент я понял, что меня пригласили в пилотскую кабину не зря, не только для того, чтобы я полюбовался красивым зрелищем, но и как возможного свидетеля правильности действий экипажа. Правда, они не знали, что вряд ли мои "свидетельства" по этому сугубо летному вопросу были бы приняты во внимание, учитывая мое гуманитарное образование.

Через два с половиной часа после вылета самолет произвел посадку в аэропорту Джакарте. Гриша Заржицкий и инженер уже давно уехали в город, в аэропорту еще оставался работник из местных граждан, правда, выглядел, довольно растерянным. Видя это, я взял работу представительства в свои руки, отдав этому работнику распоряжения о размещении экипажа и пассажиров на ночлег и переносе вылета рейса на 24 часа. Когда экипаж и пассажиры были отправлены в город и были даны телеграммы в Рангун, Дели, Ташкент (пункт посадки рейса) и Москву, включая сведения о переносе рейса на 24 часа, приехал Гриша, которого работник представительства проинформировал по телефону о возврате рейса, а такой возврат случился впервые, и Гриша не имел опыта в таких вопросах.

Мое место в посольской гостинице было свободно, но до кровати я добрался только часа в три ночи. На следующий день Гриша провез меня по городу, показав несколько достопримечательностей, не произведших на меня особого впечатления. Запомнились же мне два момента: во-первых, огромный стадион, построенный незадолго до этого Советским Союзом в дар Индонезии для проведения азиатских игр в Джакарте - стадион был законсервирован в хорошем состоянии, входить на него было запрещено, можно было взглянуть на него и сфотографировать только в одном месте под контролем полицейского; а во-вторых, канал, который шел вдоль одной из центральных улиц города. В канале, видимо, была проточная вода, но пресная или морская - не знаю. Вдоль всего канала виднелись полуобнаженные люди, одни из которых умывались, а другие в нескольких метрах от первых, справляли свою нужду, причем ни сколечки не стесняясь.

Вторая попытка вылететь увенчалась успехом, и мы благополучно прилетели в Шереметьево.


Катастрофа ТУ-114. Второе совещание представителей Аэрофлота за границей


Кажется, это было зимой 1962 г. Я приехал на работу где-то в половине девятого. Во дворе было необычно много народа. Я встретил Антонину, ведавшую в управлении кадров загранпаспортами; она успела мне сказать, что в Шереметьево потерпел катастрофу ТУ-114. Я знал, что накануне должен был выполняться первый рейс Москва - Лагос, а возглавлял рейс начальник ТУМВЛ Вячеслав Филиппович Башкиров. Погода в аэропорту была очень сложная, дул сильный ветер, почти не прекращалась метель, техника еле успевала чистить взлетную полосу. По бокам полосы возвышались снежные валы, мои знакомые по Турину летчики Филонов и Валериус, прилетавшие в Италию за тиффози в 1960 г., долго не могли взлететь, но после того, как Иван Власович Орловец взлетел на ТУ-104, и они решились на взлет, а утвердил это решение В.Ф. Башкиров. ТУ-114 на взлете попал в сильный порыв ветра, видимость упала до нуля, самолет потерял ориентировку, - летчики не смогли точно выдержать направление взлета по оси полосы,- задел плоскостью снежный вал, его развернуло в другую сторону, и он потерпел катастрофу. Летный экипаж и одна бортпроводница погибли. Погибло и несколько пассажиров, в том числе и начальник протокольного отдела ТУМВЛ Смирнов, которого я часто встречал на Трудовой - он ухаживал за Мариной Красильниковой. Несколько пассажиров было ранено, серьезно пострадал и В.Ф. Башкиров, который долгие годы не мог до конца восстановиться. Е.Ф. Логинов, никогда, как говорили не питавший добрых чувств к начальнику ТУМВЛ, пытался отдать В.Ф. Башкирова под суд, но, видимо, звезда Героя и недоказуемость его вины в катастрофе самолета избавили его от уголовного преследования. Тем не менее, он был освобожден от должности, и некоторое время ТУМВЛ оставалось без начальника.

В связи с этим очередное совещание представителей Аэрофлота за границей в январе 1963 г. проходило не в Шереметьево, а в здании ГУГВФ в Москве, а к этому времени ГУГВФ переехало с улицы Разина, 9, на Ленинградский проспект , 37. Совещание проводил В.М. Данилычев, который вернул представителей Аэрофлота под свое начало. Это совещание сыграло большую роль в судьбе многих представителей Аэрофлота, в том числе и моей. Началось всё с Шереметьевской таможни. При прилете представителей на совещание их тщательно досматривали, и двое или трое из них здорово пострадали. Так, Генеральный представитель в Каире вез с собой несколько ящиков свежих помидоров и огурцов, видимо, не только дли себя, но и для подарков, но конечно же не для продажи! Когда мы с В.М. Данилычевым возвращались через Каир из поездки по странам Африки перед майскими праздниками мы также везли с собой помидоры и огурцы, но не ящики, а по несколько килограмм. У представителя же в Каире таможенники не только конфисковали привезенные овощи, но и написали письмо в ГУГВФ. Этого оказалось достаточно, чтобы его освободили от должности и уволили из гражданской авиации.

Попал под тяжелую руку таможни и Гриша Заржицкий. Он вез две женские меховые шубы: одну своей жены, а вторую его попросил передать жене, остававшейся в Москве инженер представительства.

Думаю, что таможенники получили сигнал из Джакарты, что Гриша везет одну шубу для передачи, что тогда было категорически запрещено. Когда его досматривали, Гриша категорически отрицал, что везет шубу для передачи третьему лицу, а когда таможенник его уже пропустил и как бы, между прочим, спросил: ну теперь-то ты можешь сказать, что мы были правы, Гриша признался, что везет шубу жене инженера. Его тут же развернули, отобрали шубу и написали соответствующее письмо в ГУГВФ. Его сняли с должности и уволили из гражданской авиации.

Владимир Иванович Землянский прилетел в Москву вместе с женой. В.М. Данилычев - видимо по традиции, вызвал его на трибуну первым. Он очень интересно доложил о делах представительства в Париже. Действительно, за два года он многого добился: открыл агентство Аэрофлота на авеню де л"Опера, заключил соглашение с Обществом Франция - СССР и организовал цепочку чартеров для перевозки групп туристов - членов Общества. Много интересного было рассказано и другими представителями.

Уже в ходе совещания выяснилось, что В.И. Землянский не зря привез супругу: она уже давно страдала глазами, а сейчас ей поставили диагноз, требующий операцию. Кроме того, ей запретили летать и менять климатические условия. И Владимир Иванович написал заявление о невозможности по семейным обстоятельствам продолжать работать в Париже. Он предусмотрительно собрал свои вещи и передал дела Александру Васильевичу Беседину. Встал вопрос о замене В.И. Землянского. Но все оказалось не так просто. На должность генерального представителя сразу же был назначен А.В. Беседин, но кадровики попросили В.М. Данилычева срочно подобрать кандидата на должность представителя в аэропорту, а также на должность генерального представителя, так как Управление кадров планировало уже летом назначить А.В. Беседина заместителем начальника московского управления. На должность представителя в аэропорту кандидата подобрали довольно быстро - заместителя командира правительственного отряда Евгения Петровича Барабаша, а что касается генерального представителя, то вопрос долго не решался. Наконец, в марте начальник управления кадров доложил этот вопрос В.Ф. Логинову, и кандидатура нашлась - С.С. Павлов. К этому времени единственным сотрудником УМВС, да и всего ГУТВФ, знавшим французский язык кроме меня, был Николай Сергеевич Иголкин, который после подписания Соглашения о воздушном сообщении с Марокко был назначен Генеральным представителем в Рабат. В.Ф. Логинов утвердил мою кандидатуру, и мне было приказано готовиться к командировке.

После инцидента с Г.Г. Заржицким на таможне генеральным представителем в Джакарте был назначен П.П. Савин, и надо было его представить местным властям, а также вывезти семью Гриши Заржицкого. С этим заданием я вновь вылетел в Джакарту, на этот раз рейсом Аэрофлота. Прошло почти четыре месяца с момента моей первой командировки в Джакарту, но я не поверил своим глазам, когда вновь попал на замечательный стадион. Вход на стадион уже был свободный, виднелись поломанные сиденья, стадион использовался населением города в качестве отхожего места.

Меня вновь разместили в посольской гостинице, встретился я с товарищем из Посольства, с которым беседовал в первый раз. Познакомился я и с Петром Петровичем Савиным, съездили мы с ним и с дипломатом, курировавшим в посольстве представительство Аэрофлота к руководству ведомства гражданской авиации и авиакомпании "Гаруда". На этот раз обстановка в мире уже была спокойной, времени для осмотра города было достаточно, чем я и воспользовался. Супруга Г.Г. Заржицкого была, конечно, подавлена случившимся с Гришей, но была готова к отъезду.

Как ни странно, но мой второй полет из Джакарты был в буквальном смысле копией первого только с той разницей, что на этот раз командир корабля не пригласил меня в пилотскую кабину, и я наблюдал за грозовой облачностью из пассажирской кабины, но самолет вновь вернулся в аэропорт Джакарты. Правда, на этот раз в аэропорту были и Петр Петрович, и инженер, которые, зная прогноз по трассе, ждали возврата рейса. У меня, правда, возник вопрос: зачем же было выпускать рейс? Но я не стал возникать.

К марту 1963 г. Е.П. Барабаш был оформлен и готов к вылету в Париж, стало также ясно, что генеральным представителем снова поеду я. Поэтому накануне отъезда Евгений Петрович пригласил нас с Эллой Ивановной на проводы. На его квартире мы познакомились с его женой Лидией Ефимовной и девочками Наташей и Олей. На проводах были и Борис Павлович Бугаев с супругой Верой Александровной, с которой мы также встретились в первый раз.

Мне было велено уйти в отпуск, который мне пришлось использовать в лечебных целях: сказывалась перенесенная в январе 1949 г. желтуха. И я взял путевку в военный санаторий в Трускавец, где попил водички. Погода была весенняя, очень хорошая. Съездил я в несколько экскурсии, одну даже с ночевкой на границе с Молдавией.

Возвращаться я решил самолетом из Львова, в котором я посетил центр и известное кладбище. Конечно, ни в Трускавце, ни в Львове никаких антисоветских лозунгов я не заметил, да вроде их и не было.

Когда я появился на работе, меня "обрадовали" новой командировкой - надо было временно заменить представителя Аэрофлота в Хельсинки, где Павла Федоровича Соловей сменил молодой человек Володя Серов. Его жена - балерина знаменитого ансамбля имени Моисеева серьезно заболела, и он был вынужден покинуть свой пост. В те годы выбор кандидата на командировку за границу чаще всего определялся наличием советского разрешения на выезд за границу. Казалось бы, проще всего в этом случае было послать Павла Федоровича Соловей, который проработал в Хельсинки пять с половиной лет и которого и сменил Серов. Но у П.Ф. Соловей не было многократной визы, и выбор пал на меня.

В Хельсинки я провел почти весь май, ожидая прилета инженера представительства, который был оформлен, но какие-то обстоятельства всё время задерживали его в Москве. В аэропорту Хельсинки работало два финских гражданина, которые говорили по-английски, а мужчина лет под шестьдесят и немного по-русски. Они приняли меня очень любезно, показали всё, что нужно для работы, а также провезли меня по маршруту аэропорт - квартира Серова, а также поселили в этой квартире, где оставались его вещи, которые они помогли собрать и отправить в Москву. Они передали мне и ключи от "Волги" представительства, на которой я и ездил все эти дни. Рейсы в Хельсинки выполнялись четыре или пять раз в неделю, и я почти каждый день ездил в аэропорт, а в дни, когда рейсов не было, я старался побольше посмотреть. Что меня поразило, так это как строятся дома, а строительные площадки были разбросаны по всему городу. Так вот: места под здания выбирались так, чтобы сохранить как можно больше деревьев; деревья на стройплощадке обшивались со всех сторон, чтобы не пострадало во время стройки ни одной веточки. Даже во Франции я не видел такой заботы о сохранении природы, не говоря о нашей стране.

Наконец, прилетел инженер представительства, и я получил разрешение вернуться в Москву, и следующим рейсом вылетел домой.


Вторая командировка во Францию


Ваня во французской школе. Маша во французском лагере


Эллочка уже собрала все вещи, Маша знала, что снова летит в Париж, а Ване ничего не говорилось, так как он совсем не хотел покидать бабушек. Володя Землянский уже работал в КИО.

Долетели мы хорошо: в салоне первого класса мы были одни, уже где-то в середине полета Ваня понял, что его везут куда-то далеко, а главное - от бабушек. Прилетели мы на аэродром Орли, так как в Ле Бурже проходил очередной авиационный салон, который проводится раз в два года по нечетным годам. Встретил нас Евгений Петрович Барабаш на микроавтобусе РАФик, чем немного улучшил Ванино настроение.

Володя Землянский арендовал в 1961 г. довольно большую квартиру (по метражу) в старом доме на улице Клебер на третьем этаже. Дом был шестиэтажный. С моей точки зрения квартира для двух с семей была неудобной, и весьма! От входа в квартиру шел довольно широкий коридор, с левой стороны которого было три двери: одна вела в кухню - столовую, вторая в - в гостиную, а третья в небольшой кабинет. В этих трех комнатах были большие широкие окна, выходившие на авеню Клебер. В конце коридора разместились ванная и туалет, а с правой стороны одна дверь вела в довольно большую комнату, в которой разместилась семья Барабашей, а вторая дверь вела в маленькую проходную комнату, а из нее еще в одну комнату, также небольшую. Эти две комнаты занимал Землянский, а теперь как бы по наследству разместились мы, в проходной ребята, а в другой мы с Эллочкой. Во всех трех жилых комнатах были небольшие окна, выходившие не на улицу, а во внутридомовой колодец, по которому шла довольно пологая лестница, и был расположен лифт, правда, с противоположной стороны этого колодца, но всё же в ночное время его было хорошо слышно, и даже очень! Единственным преимуществом этой квартиры над квартирой на улице Божон, которую я снял в 1957 году у мадам Байи - наличие в гостиной телевизора, конечно по тому времени черно-белого, но который мы все с удовольствием смотрели по вечерам.

Через два-три дня авиационный салон закончился, самолеты Аэрофлота вновь стали летать в Лё Бурже. Беседины задерживались в Париже только из-за салона, а после закрытия салона сразу же улетели в Москву. В квартире мы остались наедине с семьей Барабашей. Я быстро вошел в курс дел, познакомился с нанятыми Землянским двумя сотрудниками -французами в агентство Аэрофлота. Это были очень милые интеллигентные люди без каких бы тс ни было русских корней и не знавших русского языка и не члены французской компартии. Правда, начальник агентства г-н Брэн был каким-то небольшим начальником в прокоммунистическом профсоюзе СЖТ, а г-жа Пэрен вообще никакого отношения к партиям и политике не имела. Оба занимались рекламной и информационной работой, отвечая на вопросы посетителей и на телефонные звонки.

В Лё Бурже работники Эp Франс, прикомандированные для обслуживания самолетов Аэрофлота, не поменялись, а вот нашего сотрудника Ольгу Спечинскую, уехавшую с мамой в Ленинград, заменила Татьяна, также рекомендованная консульством, как в свое время и Ольга; Татьяна очень неплохо работала, к моему приезду уже полностью вошла в курс дела, неплохо помогала Евгению Петровичу, но, конечно, до Ольги ей было далеко. Какая-то она была несобранная, малахольная, мало инициативная.

Еще при мне в 1960/61 гг. Аэрофлотом и Эр Франс было введено по три рейса в неделю, летом с разворотом, т.е. без ночевки в Париже, а в зимний период с запланированной расписанием ночевкой в Париже. Евгений Петрович ездил в Ле Бурже встречать и провожать каждый рейс, очень умело водил микроавтобус, на котором в зимний период возил экипаж в городскую гостиницу. В Посольстве и Торгпредстве было, конечно, много новых сотрудников, но и Посол (О.А. Виноградов) и Торгпред (С.С. Никитин), а также ряд советников в Посольстве (Дубинин, Вдовин, Ерофеев) остались прежними.

То ли из-за незнания языка, то ли просто из-за нелюбви к экскурсиям, но Барабаши выбирались за город довольно редко, да и то ездили куда-нибудь поближе. Расписание было так составлено, что и летом и зимой выходным днем в представительстве было воскресенье. Поэтому, если у нас не было планов поехать куда-нибудь осмотреть очередной замок, мы объединялись с Барабашами и выезжали на РАФике с Евгением Петровичем за рулем куда -нибудь на природу. Чаще всего мы выезжали на посольскую дачу в Манте. Там был большой участок, принадлежавший Посольству, в большом доме в летнее время жило довольно много семей сотрудников посольства с детьми, а по воскресеньям туда приезжало много советских сотрудников, имевших служебные машины.

Недалеко от посольской дачи были пруды, на которых была организована платная рыбалка. Съездив на разведку на эти пруды, я вскоре приобрел необходимое снаряжение, и мы с Ваней уже целенаправленно уезжали с посольской дачи на эти пруды на рыбалку. Много мы не ловили, но несколько раз попадали на неплохой клёв и привозили по несколько десятков плотвичек и окуньков.

Маша с Наташей и Олей не особенно сдружились, а вот Лидия Ефимовна быстро поняла, что Эллочка знает гораздо больше магазинов в Париже, чем она, не говоря о знании языка, и буквально прилипла к ней и таскала ее по магазинам. Евгений Петрович был очень мало разговорчив. Когда он был дома, он очень педантично вел бухгалтерию представительства, т.е. кассовую книгу, делал финансовый отчет. Он садился за небольшую конторку в гостиной, где стоял телевизор, и мы старались ему не мешать, когда он колдовал над отчетом.

Два раза в неделю мы все ходили в Торгпредство, где демонстрировали советские фильмы. Телевизор мы включали почти каждый вечер, почти всегда смотрели новости, которые с помощью краткого перевода были понятны всем. В районе Торгпредства работала советская школа. Школьников было довольно много. Наташа и Ольга уже ходили в школу, записали мы и Машу. Как и в 1958 г. я получил разрешение посла отдать Машу и Ваню во французскую муниципальную школу. В торгпредство мы ходили пешком по улице, уходящей вправо и перпендикулярно авеню Клебер.

Где-то в середине этой улицы была муниципальная женская школа, мы с Эллочкой сходили к директрисе этой школы и договорились о том, что Маша будет посещать эту школу во второй половине дня после окончания занятий в советской школе. И Машуня быстро адаптировалась в обеих школах, быстро восстановила французский и, хотя во французской школе она пропускала большую часть занятий, проводившихся в первой половине дня, принимала активное участие на занятиях, на которые она попадала.

Отдали мы в школу и Ваню. Мужская городская школа находилась еще ближе к дому, чем Машина. Надо было пройти по авеню Клебер в сторону Триумфальной арки полтора квартала и повернуть направо - Ванина школа была с правой стороны этой улицы, немного не доходя до входа в метро. Уже вскоре Ваня стал понимать, что от него хочет преподаватель и - по словам его молодого учителя - полностью вписался в коллектив класса и уже активно отвечал на вопросы учителя.

В один из октябрьских вечеров мы с Эллочкой вернулись домой довольно поздно. Нас встретила взволнованная Лида Барабаш, которая смотрела телевизор и поняла, что кого-то убили, но кого и где не поняла. Оказалось, что было совершено покушение на Президента США Джона Кеннеди. Весь вечер показывали момент убийства Президента. В следующие два-три дня неоднократно показывался момент смертельного выстрела, а затем подробно рассказывалось о расследовании убийства, проводившееся ФБР, в том числе и арест, и убийство Освальда. Все эти вечера мы все, как взрослые, так и дети, смотрели известия, передававшиеся по телевидению, в основном связанные с покушением на Президента США.

В январе или феврале 1964 г., на одном из приемов, на которые я регулярно ходил, я встретился с одним профсоюзным деятелем, с которым познакомился в Москве еще летом 1957 г. А дело было так: Советские профсоюзы (ВЦСПС) пригласили делегацию французских профсоюзов транспортных работников посетить Москву и Ленинград. В городе на Неве французскую делегацию принимали железнодорожники, а в Москве принимать делегацию было поручено Аэрофлоту и профсоюзу авиаработников. Последний выделил кого-то из своего руководства, но встречать делегацию и организовать ее пребывание в Москве, было поручено В.М. Данилычеву. Естественно, Виктор Максимович поехал на Ленинградский вокзал со мной. Приехали мы заранее, прошли в депутатский зал и стали спокойно ждать прихода поезда. О прибытии нашего поезда почему-то не объявили, и мы вышли на перрон только после того, как по станционному радио несколько раз объявили, что у такого-то вагона ждут г-на Д., до неузнаваемости переврав фамилию Виктора Максимовича. В конце концов, до нас дошло, что речь идет о нас, и мы встретили делегацию. Пребывание и размещение делегации было поручено Интуристу, а вечером на прощальный ужин в одной из гостиниц Интуриста приехал В.М. Данилычев. Французская делегация состояла из пяти или шести человек, двое из которых входило в прокоммунистический профсоюз СЖТ, а два в профсоюз Форс Увриер, поддерживающий социалистическую партию. Возглавлял делегацию пожилой француз из профсоюза СЖТ, и, естественно, его посадили рядом с В.М. Данилычевым, и они - с моей помощью - весь вечер дружески беседовали. Так вот: этот француз узнал меня на одном из приемов. Мы разговорились, вспомнили визит делегации в Москву. Я, конечно, рассказал старому знакомому, что это моя вторая командировка в Париж, что дети ходят во французские школы. И тут мой знакомый сказал, что он хотел бы пригласить мою дочь поехать в летний лагерь, организованный французской коммунистической партией и профсоюзом СЖТ, на берегу Северного моря. Он сообщил мне, что по просьбе советского посольства он уже направил такое приглашение для дочки одного из сотрудников советского посольства, и сказал, что на следующий же день направит такое приглашение для моей дочки. И, действительно, через пару дней меня пригласили к Послу, и Сергей Александрович сообщил мне о полученном приглашении и сказал, что если мы примем приглашение - он поддержит это решение. Он рассказал мне, что советник Посольства по культуре обратился к КПФ о выделении путевки для дочери сотрудника Посольства Павла Свистельникова, у которого в прошлом году случилось большое несчастье: одна из его трех дочерей играла в фонтане, упала и захлебнулась.

Мы с Эллочкой решили, что было бы глупо отказываться от такого предложения, правда, решив уплатить стоимость путевки. Эллочке рассказали, что надо Машуне дать с собой, во что одеть. В назначенное время мы привезли ее к месту сбора, а в ближайшие выходные поехали на север к месту расположения лагеря на праздник открытия. Я в пионерском лагере ни разу не был, а Эллочка была, и не раз, и она сказала, что и процедура открытия лагеря и распорядок дня, а также большинство соревнований и игр, организованных в лагере, т. е. многое французскими коммунистами было скопировано с советских пионерских лагерей, правда, наличие моря с его приливами и отливами обусловили ряд отличий этого лагеря от пионерских лагерей Советского Союза, в которых побывала Эллочка. Мы приезжали проведать Машу еще несколько раз, а один или два раза приезжали вместе с семьей Барабашей, и с удовольствием купались в море (правда все, кроме Эллочки): море было теплое, спокойное и очень приветливое.

Встретили мы там и семью Свистельниковых, то же приезжавших к дочери, отдыхавшей в этом лагере. Маша и дочь Свистельниковых оказались в разных отрядах и не встречались, чему, в общем-то, мы были рады, так как Маша не отвлекалась разговорами по-русски от общения на французском языке с французскими девочками. Жена Павла, как и Эллочка, работала летом в Консульстве, где они и познакомились, однако никаких более дружеских отношений между ними не возникло. Помню, как удивилась Эллочка, когда в августе 1964 г. она готовилась к отъезду в Москву с Машей и Ваней, вдруг ей позвонила жена Свистельникова, а затем и приехала, принеся небольшой сверток, заклеенный скотчем и перевязанный веревочкой, с просьбой передать его родственникам. Эллочка, конечно, дала согласие. Однако позже я еще больше удивился, когда Эллочка развязала этот сверточек, а аккуратно сложенные в нем детские вещи положила среди Машиных и Ваниных вещей.

Когда я через несколько дней также прилетел в Москву - на этот раз в разрешенный мне отпуск - Эллочка объяснила мне причины, побудившие ее это сделать. Она хорошо запомнила историю Гриши Заржицкого с Шереметьевской таможней, когда он вез шубу жены инженера представительства. Работая в Консульстве и обладая редкой наблюдательностью, она поняла, что Павел Свистельников является сотрудником Комитета, а внезапный визит его жены с просьбой передать посылку ее очень насторожил. Она решила себя обезопасить, освободившись от бросающегося в глаза свертка и разложив имевшиеся в нем вещи среди своих. И как правильно она это сделала! При прилете в Шереметьево среди нескольких пассажиров, которых стали проверять таможенники, оказалась и Эллочка, причем к ней было привлечено повышенное внимание сотрудников таможни: ее несколько раз спрашивали везет ли она предметы для передачи третьим лицам, буквально перелопатили все чемоданы, видимо, в поисках того самого пакета, но вынуждены были отступить. Уверен, что осторожность и предусмотрительность Эллочка унаследовала от Ивана Михайловича.

В летние месяцы Консульство буквально захлебывалось от запросов французов о выдаче советских виз, и, узнав, что Эллочка знает французский язык, ее пригласили поработать в визовом отделе. А ближе к осени наметился спад туризма, и Эллочка плавно перешла на работу в агентство Интуриста.

В середине октября 1964 г. в Париж по линии Интуриста прилетела большая группа советских писателей, которую возглавлял известный поэт Сурков, кстати, по оценке Эллочки и других сотрудников парижского Интуриста - очень высокомерный и вообще противный человек. В честь делегации писателей представительство Интуриста - видимо по указанию дирекции Интуриста в Москве - организовало большой прием. На прием было приглашено более ста гостей, в том числе много французских писателей, журналистов, директоров туристических фирм, а также сотрудники советского посольства. И, естественно, Эллочка и я были на этом приеме. Было это 14 октября 1964 г., а запомнился этот прием двумя моментами.

Ближе к концу приема вдруг стал циркулировать слух, что в Москве сняли Н.С. Хрущева. Почти одновременно сотрудники советского Посольства стали покидать прием, а вскоре стали разъезжаться и все остальные советские граждане. Так как Эллочка, как сотрудник Интуриста - организатора приема, не могла покинуть прием до разъезда всех гостей, мы уехали позднее других. Приехав домой, мы сразу же включили телевизор - Лида Барабаш его не включала - и услышали, в подтверждение слухов, о решении Октябрьского Пленума ЦК КПСС об избрании Генеральным Секретарем ЦК Леонида Ильича Брежнева. Для Французов смещение Н.С. Хрущева было, наверное, более чувствительным, чем для других европейцев, так как у французов еще были свежи в памяти два приезда советского лидера в Париж летом 1960 г., особенно его государственный визит. А посему в последовавших комментариях французского телевидения преобладали высказывания, в которых выражалось сожаление уходу Н.С. Хрущева.

В ходе приема, прогуливаясь по залу с бокалом вина, я лицом к лицу столкнулся с мадемуазель Чавчавадзе, молодящейся дамой работавшей в 1947/48 гг. переводчицей русского языка французской делегации в Контрольном Совете для Германии. В самом конце декабря 1947 г. мне было присвоено звание "старший лейтенант". В здание Контрольного Совета я приезжал на заседания Комитета либо в гражданском, либо в форме, но с погонами старшего лейтенанта ни разу не появлялся. И я был очень удивлен, когда 2-го января 1948 года на проводах инспекционных комиссий, выезжавших во все четыре оккупационные зоны Германии для проверки состояния дел с ликвидацией военных заводов - а я был включен в состав советской делегации, контролировавшую американскую зону был, конечно, в штатском - иностранцы вдруг стали меня поздравлять с присвоением очередного воинского звания. Вот и на этом приеме первым вопросом госпожи Чавчавадзе было: в каком я сейчас звании? Я уже несколько лет был офицером запаса (майором) и поэтому совершенно спокойно ответил, что давно демобилизован. Однако этот вопрос француженки оставил у меня неприятный осадок.


Отпуск в Москву. Возвращение во Францию на теплоходе


В середине августа 1964 г. мне был разрешен очередной отпуск. Эллочка с ребятами улетела несколько раньше на одном из чартерных рейсов, который возвращался в Москву пустым. Отпуск я провел в так понравившемся мне санатории "Эшери", однако срок пребывания в санатории пришлось сократить дней на десять, так как мы решили возвращаться во Францию морским путем. Тем не менее, отдохнул я очень хорошо: правда, ставрида не ловилась, но море было отличное, и преферансисты подобрались, как говорится: "что надо", кстати, тогдашнее преферансисткое знакомство сослужило мне в дальнейшем хорошую службу. Одним из любителей игры в преферанс на пляже был военный атташе посольства СССР в Вашингтоне. Через много лет он занял какой-то важный пост в министерстве обороны, и когда я стал заместителем министра, мы по служебной линии иногда общались по телефону. В середине восьмидесятых годов, когда стал вопрос об учебе Игоря в Военной академии связи в Ленинграде, я, уже, будучи в отставке, нашел его телефон. Он уже был генерал-полковником и принял меня в своем служебном кабинете. Оказалось, что он хорошо знает начальника этой академии и дал согласие написать ему нужное письмо, так как Маша беспокоилась, что Игоря могут не принять в Академию из-за физподготовки, по некоторым видам которой он мог не уложиться в нормативы. Правда, Машунины опасения не подтвердились, и Игорь был зачислен в Академию, видимо, без письма моего знакомого преферансиста. К сожалению, мой знакомый генерал вскоре после моего к нему обращения скончался.

Теплоход "Литва" отходил в Марсель в начале сентября из Одессы. До отъезда в санаторий я заказал в агентстве "Интуриста" места в трехместной каюте первого класса на этот рейс. Вернувшись в Москву, я получил соответствующие документы и заказал авиабилеты на самолет Москва-Одесса. Маше надо было ходить в свою школу, поэтому мы ее оставили с бабушками, а Ваню, конечно, взяли. В Одессе нас встретил Жора Усачев, который целый день - а прилетели мы самым ранним рейсом - знакомил нас со своим любимый городом-героем.

Теплоход отходил поздно вечером. Жора проводил нас до порта. Когда мы прошли паспортный и таможенный контроль и поднялись на борт "Литвы", оказалось, что наша каюта занята. Пришлось понервничать, и часа полтора мы сидели на чемоданах, но в конце концов нам предложили на выбор несколько других кают первого класса, и мы выбрали одну двухместную и одну одноместную рядом с первой. В ресторане было две смены, но здесь мы твердо заявили, что хотим ходить в ресторан только в первую смену. Видимо, повлиял инцидент с нашей каютой, и нас зарегистрировали в первую смену.

В первый день поездки теплоход зашел в два приморских порта: румынский Констанца и болгарский Варна. В каждом порту теплоход стоял примерно по три часа; во время стоянки пассажиры могли выйти на берег и погулять по окрестностям. В этих двух городах советские граждане могли выйти на берег по предъявлению паспорта, без какого бы то ни было другого оформления. В Констанце мы погуляли вблизи морского порта, а в Варне нам посоветовали сесть на трамвай и проехать на нем вдоль побережья, что мы и сделали. Совет оказался хорошим, мы проехали вдоль побережья километров десять и полюбовались на растущие, как грибы, туристические комплексы. В Констанце я больше не был, а в Варне был еще раза три в 80-е годы, а в последний раз в 1995 г., и каждый раз передо мной появлялось новое более благоустроенное побережье, а при последнем посещении даже не мог узнать и вспомнить, что мы видели тридцать лет назад.

Второй день путешествия прошел под знаком Турции. Сначала теплоход прошел через Дарданеллы, и мы любовались Стамбулом, раскинувшемся по обе стороны пролива. В порту теплоход оставался уже не три часа, а, наверное, пять часов. Иностранцы, т.е. граждане западных стран, - а их на теплоходе было примерно половина всех пассажиров - сходили на берег без задержек, а советские граждане становились в очередь к представителям местных властей и туристической фирмы, оплачивали довольно скромную стоимость экскурсии по городу, в которую, по-видимому, включалась и цена визы, Было подано два или три автобуса с русскоговорящим экскурсоводом. В течение четырех часов нам показали практически все достопримечательности европейской части крупнейшего и старейшего города страны с посещением главного христианского собора и нескольких мечетей. Прошли мы по краю знаменитого рынка, где все покупали весьма аппетитно выглядевшие фрукты. Для Вани такая экскурсия была, конечно, весьма утомительной, но держался он бодро и даже познакомился - не помню во время экскурсии или на теплоходе - с девочкой его возраста Наташей, а через них и мы познакомились с Милочкой и Виктором Родионовыми, которые, как и мы, возвращались из отпуска на место работы Виктора в Лондон.

Следующий день был посвящен Греции. Теплоход прошел Босфор, и пришвартовался в греческом порту Пирей, откуда была организована продолжительная экскурсия в Афины. Познакомившись с Родионовыми, мы в оставшиеся дни проводили большую часть времени вместе и старались попасть в одну туристическую группу. Наш автобус проехал по городу, остановился в центре города, а затем подъехал к нашему Посольству, утопавшему в зелени и окруженный плодовыми деревьями с уже созревавшими на них апельсинами. Конечно, большое впечатление на всех нас произвел Акрополь, о котором все читали, видели фотографии, но побывать на нем - другое дело. Было очень жарко, и все здорово устали, особенно ребята; но сама экскурсия всем очень понравилась.

Вечером теплоход вышел в Средиземное море, а ночью началась качка. Моряки называли эту качку как-то по-своему - я не запомнил как, но ощущение было не из приятных. Я заглянул в соседнюю каюту: Эллочка и Ваня лежали пластом и сказали, что о завтраке не может быть и речи. Эллочка посоветовала мне сходить в бар и попросить соленый огурец, что я и сделал, а бармен предложил мне не только огурец, но и рюмку водки, которую я с большой осторожностью выпил; мне стало легче, и я даже попросил вторую. Это был самый длительный переход по морю. Днем качка прекратилась, и мы вошли в привычный ритм, правда, в этот день без экскурсий. Ваня и Наташа проводили большую часть времени в части бассейна, отведенной для детей. Эллочка и Милочка быстро подружились, Мы с Виктором, как говорится, также быстро нашли общий язык, т.е. общие темы для бесед. Путешествие в целом было очень интересным, а появление Родионовых сделало его еще более приятным.

Следующей страной на нашем пути была Италия; теплоход последовательно зашел в два итальянских порта: в Неаполь и Геную. Конечно, в Неаполе была экскурсия в Помпею с осмотром развалин древнего города и интересным рассказом об его истории. Поездка в Помпею была весьма интересной, но и продолжительной, а хождение по улицам древнего города по итальянской жаре и довольно утомительной, особенно для ребят. Начиная со Стамбула, на экскурсии мы ездили вместе с Родионовыми, и Ваня и Наташа в начале экскурсии еще бегали и играли, а где-то с середины экскурсии скисали и уже еле тянулись за взрослыми.

Что касается стоянки в Генуе, то всем нам - уставшим от экскурсии в Помпею вкупе с продолжительной поездкой на автобусе - особого впечатления поездка в этот город не произвела. Единственно, что запомнилось, так это посещение кладбища, на котором похоронен Герой Советского Союза - советский гражданин - возглавивший партизанский отряд на Севере Италии, однако даже фамилию Героя я не запомнил.

На теплоходе, который шел довольно далеко от побережья, пассажиры, в основном, размещались в креслах на палубе, а многие плавали в бассейне. Для детей был специальный бассейн, из которого Ваня просто не вылезал. Наше морское путешествие, как и планировалось, закончилось в Марселе. Я еще из Москвы попросил Евгения Петровича запросить у Эр Франс билеты для нас из Марселя в Париж. Поэтому по прибытии теплохода мы взяли такси и поехали в аэропорт, где получили билеты на один из утренних рейсов. Милочка и Виктор заранее запланировали несколько дней отпуска для посещения Франции, запаслись французскими визами. Мы распрощались, обменявшись адресами и телефонами, еще не подозревая, что зародившаяся на теплоходе дружба продлится до конца жизни.

В первые дни по прибытии в Париж нас озаботил Ваня. Он явно стал хуже слышать, и мы повели его к отоларингологу. Врач сказал, что Ване в уши попала вода, видимо, во время многочасового купания в бассейне на теплоходе. Несмотря на то, что доктор удалил из ушей воду, лучше слышать Ваня не стал. Врач заговорил об операции. Мы возражали. Врач посольства, хотя по специальности и был терапевтом, а не отоларингологом, нас поддержал, и, действительно, через пару недель слух у Вани восстановился.

В октябре в Париже гастролировала замечательная певица современности Мария Каллас. Билеты в Гранд Опера на ее спектакли достать было невозможно. Я обратился в туристическую фирму, которая занималась гастролями иностранных театральных коллективов во Франции, в частности гастролями балета Большого театра, советского цирка и др. Хотя в самом начале первой командировки отношения с руководством этой фирмы у меня не сложились, но затем восстановились и стали не только хорошими, но даже дружескими. Директор этой фирмы достал мне билеты не очень дорогие (четыре или пять долларов в то время довольно большие деньги), но очень хорошие - в одной из центральных лож первого яруса, откуда было прекрасно видна сцена, а главное слышен прекрасный голос певицы. Пела она, кажется, в "Лакме" Делиба, во всяком случае, не в любимых нами операх "Травиата" и "Риголетто" Верди, так как эти оперы в Париже шли в Опера Koмик, а не в Гранд Опера.

В январе уже 1965 г. проходило очередное совещание представителей Аэрофлота за границей. Ничего запомнившегося мне на нем не было, но я с удовольствием провел в Москве несколько дней, повидав бабушек и Машуню. На обратном пути я решил побывать в Лондоне. Гриша Яроцкий заказал мне билет из Лондона в Париж и встретил и проводил меня в аэропорту, а Виктор Родионов провез меня по центру города и провел по нескольким залам Британского музея. Большого впечатления Лондон на меня не произвел. Через десять-пятнадцать лет я несколько раз побывал в Лондоне, и надо сказать, что с каждым посещением он нравился мне всё больше и больше, но, конечно до Парижа ему далеко! О провокации французских спецслужб, которую они устроили со мной 12 февраля 1965 г. я подробно рассказал в своей книге воспоминаний об Аэрофлоте (если она, конечно, будет издана). Вернулся я в Москву 14 февраля и больше в длительные командировки не ездил.