# Живая история. 1905 год. Январь. Часть первая

Евгений Андреевич Пучков

1905 год


Январь

Часть первая


Прекращение занятий в учебных заведениях. Буйный дворник. Переполох в Японии после исчезновения русского корреспондента Краевского. Подвиг сотника Краснянского. Педагогический юбилей Ивана Павловича Чехова. Освящение храма в честь Архангела Михаила. Обвинение в шулерстве. Старообрядец Морозов дарит школам елочные украшения. Балет "Спящая красавица" в Большом театре. Вагоны с рождественскими подарками в Мукдене. Открытие московского вокзала. Замерзший крестьянин Иван Потапов. Капитуляция Порт - Артура: газеты о сдаче крепости, очевидцы и другие современники о капитуляции. Отмена банкета гласных московской городской думы из-за сдачи Порт - Артура. Кража в доме Кунина. Елки в Мукдене. Из дневника Федора Шикуц. Ликование в Токио по поводу сдачи Порт - Артура. Из дневников Святого Николая Японского. Панихида по героям Порт - Артура. Дерзкая кража в банке. Крестьян хотят уравнять с другими сословиями. Воспитанники гимназии Медведниковых просят отменить рождественскую елку ввиду падения Порт - Артура и пожертвовать деньги раненым и больным воинам. Бой под Путиловской сопкой. Лига мира в Париже. В Харькове в телеграфиста Скрепко стреляет собственная жена. Освящение Московского Народного дома на Введенской площади. Проделки полотеров. Как люди воздушные змеи, пущенные с метеорологической обсерватории, за кометы приняли. Гулянья в городском манеже.

Японцы не пропускают в Порт - Артур английский крейсер с медикаментами. Японский флот в Индии. Связи между китайцами и японцами. Севастопольские моряки скорбят о падении Порт - Артура. Рязанские владельцы трактиров и чайных закрывают свои заведения. Приказ адмиралу Рождественскому остаться в Мадагаскаре. Размер государственного долга. Баритон Максаков. В доме МишкЕ похищены ротонды и шубы. Броненосец "Севастополь" взорван нами перед сдачей Порт-Артура. Битва у деревни Синдитунь. В Курске не стали отменять развлекательные мероприятия. В Екатеринославе дворник стреляет в полицмейстера. Русские евреи в Монреале. В магазине "Мюр и Мерелиз" дама похищает елочные игрушки. Подмена товара. Рождественские гулянья в манеже. Литературно-художественный кружок на Большой Дмитровке. К.Д. Бальмонт уехал в Мексику. На острове Корсика обворован наполеоновский музей. Передача Порт - Артурских пленных Японии. Японцы потопили в Порт -Артуре последние русские миноносцы. Рождество в Мукдене. В Тифлисе ранен начальник станции Боричевский. Американские астрономы открыли шестой спутник Юпитера. Смерть от пьянства крестьянина Александра Сиротского. Как мещанин Федор Головкин нашел женские золотые часы.

Русские пленные встречают Рождество по пути в Японию. Императрица Цы Си вступила в секту. В московских гостиных во время праздников запретили разговоры о войне. Русские генералы в Порт - Артуре сдаются в японский плен. "Битва азиатов". К беспорядкам в Баку. В Караван - Сарае громят чайные. Драка у яслей в Вифлееме. Женщины из Кронштадта едут ухаживать за нашими пленными. Ушибленный лошадью извозчик. В Вашингтоне хотели взорвать статую Фридриха Великого. Лыжные вылазки. Японский генерал Ноги стоит с войсками недалеко от Порт - Артура. Император Вильгельм хочет наградить Стесселя и Ноги за храбрость. В Одессе возрождают еврейский театр. Поляки изготавливают алюминиевую посуду для солдат. Выпрыгнувшая из окна крестьянка Устинья Родина. Генерал Куропаткин благодарит булочника Филиппова за сухари для нашей армии. Пельмени и щи. Китай не соблюдает нейтралитет. Подмена лошади на московских скачках. Радушный прием японцами русских пленных. Севастопольских матросов судят за беспорядки. В Финском заливе оторвало льдину с рыбаками. Из дневника В.О. Ключевского. Из дневников Александры Богданович и императора Николая Второго.


Газеты: "Московский листок", "Русское слово", "Новости дня", "Русский листок", "Русский голос", "Петербургский листок", "Русь".


Дневники и воспоминания: "Дневник императора Николая Второго", Лилье М.И. "Дневник осады Порт - Артура", Ларенко П.Н. "Страдные дни Порт - Артура", Баумгартен О.А. "В осажденном Порт - Артуре", Шикуц Федор "Дневник солдата в русско-японскую войну", Сребрянский М.В. "Дневник полкового священника", Авенар Этьен "Кровавое воскресение", Минцлов С.Р. "Петербург в 1903-1910г.г.", Толстой Л.Н. "Дневники 1847-1910", Короленко В.Г. "Дневник", Ключевский В.О. "Дневник", "Дневники Святого Николая Японского", т.5, Богданович А.В. "Три последних самодержца".


Прекращение занятий в учебных заведениях

1 января (19 декабря) Вчера по случаю мороза, утром доходившего до 27 градусов, в гимназиях, городских училищах и других учебных заведениях занятий не было и учащиеся распущены по домам до прекращения сильных морозов.


Буйный дворник

17 декабря дворник домовладельца, врача А.Т.Ерофеева, в Еропкинском переулке, крестьянин Григорий Егоров, находясь в сильно нетрезвом виде, ворвался в квартиру хозяина во время приема пациентов, стал буйствовать и грозил убить все семейство Ерофеевых.


В.Э.Краевский

САН-ФРАНЦИСКО, 18-го (31-го) декабря. Во всех крупных центрах Соединенных Штатов эпопея "Перси Пальмера" - Краевского не сходит со столбцов газет. Печатаются интервью с Краевским и даже "записки Краевского", конечно, апокрифические. Корреспондент самой распространенной нью-йоркской газеты "World" телеграфирует из Токио, что он несколько раз там обедал за одни столом с Пальмером, беседовал с ним, и принимал его за чистокровного "янки". Краевский держался сдержанно, сухо. "Он очень хвалил японские власти за то, что они особенно услужливы по отношению к нему, как к американцу. Для поднятия кредита в Америке, - говорил он, - они охотно показывают все".

По последним известиям из Токио, там из-за Краевского, даже за настоящими американскими корреспондентами японские власти следят по пятам.

Чтобы ослабить впечатление от предстоящих разоблачений Краевского, японские власти создали легенду, будто Краевский хотел устроить побег русских пленных, но неудачно, благодаря бдительности властей*).

*) Почему "бдительные" японские власти в таком случае не арестовали В.Э.Краевского. Ред. С. Сокуренко


ВОЙНА

ВСЕПОДДАННЕЙШАЯ ТЕЛЕГРАММА

генерал-адъютанта Куропаткина

на имя Его Императорского Величества

от 17-го декабря.

14-го декабря казачий разъезд, под начальством сотника Краснянского, проникнув в район расположения противника у селения Лидиутунь, наткнулся на заставу японцев силой более 20 человек. Бросившись в атаку, разъездом было повалено пиками и зарублено около половины заставы. Два японца взяты в плен.


Юбилей И.П.Чехова

01 января (19 декабря). Вчера исполнилось 25 лет учительской службы И.П.Чехова, брата покойного А.П.Чехова. Начав свою педагогическую деятельность в уездном земстве, И.П.Чехов затем перешел на службу в город и в последнее время состоит учителем в Миусском городском имени Императора Александра II училище. Все 25 лет своей службы И.П.Чехов являлся образцом честного и сердечного отношения к своему скромному делу. <...>


ЦЕРКОВНЫЕ ВЕСТИ

На днях близь станции "Раменское", Казанской ж. д., на погосте Дорки было совершено освящение местного храма в честь св. Архангела Михаила, великолепно отделанного и украшенного внутри усердием москвича господина Благова. <...>


МОСКОВСКАЯ ЖИЗНЬ


Обвинение в шулерстве

18 декабря крестьянин Иван Кирсанов заявил, что он был в гостях у своего знакомого крестьянина Г-ва, где были также и другие гости. Вечер был проведен за карточной игрой. Играли в "три листика" и обыграли Кирсанова на 300 руб., а когда карты попали в руки Кирсанова, и он стал их рассматривать, то оказалось, что они все крапленые. Кирсанов обвиняет Г. в шулерстве.


Попечителем кустарного музея московского земства Сер. Т.Морозовым пожертвованы двадцати беднейшим школам елочные украшения. Школы должны заявить о желании получить подарки до 30-го декабря.

ТЕАТР и МУЗЫКА

После трехлетнего перерыва вчера опять давали в Большом театре "Спящую красавицу". Дивная музыка Чайковского, иллюстрирована гениальным Петипа, собрала полную залу.

Балет "Спящая красавица" к счастью сохранился почти в том виде, в каком он был поставлен своим автором.


Под Мукденом

МУКДЕН, 18-го декабря. На позициях спокойно. Пребывают из России вагоны с рождественскими подарками. Благодаря сухой погоде, здоровье войск превосходно.


МОСКОВСКИЕ ВЕСТИ


Открытие вокзала

2 января (20 декабря) Вчера состоялось освящение нового вокзального здания на ст. "Москва", московско-ярославской жел. дор. Постройка обошлась около 300 тысяч руб.


Жертвы мороза

20 декабря на Старой Басманной улице поднят с обмороженными руками и ногами в нетрезвом состоянии крестьянин Иван Потапов, которого отвезли в Басманную больницу.


Газета "Новости дня":


Сдача Порт-Артура

04 января ( 22 декабря) Порт-Артур пал...

Для большой публики, морочимой публицистами, или ложно понимающими свой долг, или фальшиво понимающими истинный патриотизм, эта печальная весть явилась несколько неожиданной... Мы столько раз читали, что все штурмы отбиты, что все форты еще в наших руках!.. А между тем для людей, умеющих читать и желавших трезво вникать, было очевидно, что никакой героизм гарнизона не спасет многострадальной крепости, что медленно, но постепенно и верно японцы приближаются к цели. <...>


Печать о сдаче Порт-Артура

<...> "Наши Дни" пишут:

"Порт-Артур пал. Конечный пункт нашей колониальной политики на Дальнем Востоке, воздвигнутый на полумиллиарды полунищего народа, залитый кровью десятков тысяч молодых жизней, обессиленный столь неравным поединком, сложил свои знамена у ног победителя. Неопределенность, жуть охватывает душу.

<...>


Газета "Русское слово":


ВОЙНА

Капитуляция Порт-Артура

ТОКИО, 20-го декабря (2-го января). <...> установлено, что русские офицеры должны сохранить оружие, и немедленно после сдачи крепости на честное слово быть отпущены на свободу. Затем говорилось, что следует разрешить русскому гарнизону возвратиться в Россию или же оставаться в другом месте до окончания войны.


ТОКИО, 21-го декабря (3-го января). Совещание о сдаче Порт-Артура закончилось в 4 часа 30 мин. пополудни соглашением о подписании формального акта о сдаче. Говорят, что предложенные японцами условия приняты.


Газета "Новости дня":

Сдача Порт-Артура

ВСЕПОДДАННЕЙШАЯ ТЕЛЕГРАММА

на имя Его Императорского Величества

от генерал-адъютанта Стесселя

от 19-го декабря 1904 года.

<...> Великий Государь, Ты прости нам! Сделали мы все, что было в силах человеческих. Суди нас *), но суди милостиво. Почти одиннадцать месяцев беспрерывной борьбы истощили наши силы; лишь одна четверть защитников, из коих половина больных, занимает 27 верст крепости без помощи, а также без смены для малого хотя бы отдыха. Люди стали тенями.

*) На основании ст. 64-й Положения об управлении крепостями, как бы доблестна оборона крепости ни была, с каким бы высоким самоотвержением оборона не велась, но если крепость будет взята неприятелем, то комендант ее предается суду, состав коего определяется каждый раз по особому Высочайшему повелению; <...> (Примеч. главн. штаба).


Из дневника императора Николая Второго: "21-го декабря. Вторник. Получил ночью потрясающее (Здесь нужно добавить, что слово потрясающее в ту эпоху обозначало не только большие позитивные, но и большие негативные новости, т.е. то, что потрясает до глубины души. - Е.П.) известие от Стесселя о сдаче Порт-Артура японцам ввиду громадных потерь и болезненности среди гарнизона и полного израсходования снарядов! Тяжело и больно, хотя оно и предвиделось, но хотелось верить, что армия выручит крепость. Защитники все герои и сделали более того, что можно было предполагать. На то, значит, воля Божья!"


ТОКИО. ("Рейтер"). Газета "Жиди-Шимпо", говоря о взятии Порт-Артура, напоминает о жертвах людьми под Порт-Артуром и прибавляет: "Мы должны держать в своих руках Порт-Артур, пока будет существовать наша империя. Порт-Артур - ключ к миру на Дальнем Востоке, и наш долг удерживать этот ключ в своих руках."


Из книги Михаила Ивановича Лилье "Дневник осады Порт - Артура":

"20 декабря


Свершилось!..

Так много разных мыслей наполняют мою голову, что не знаю, с чего и начинать.

Сегодня я окончательно узнал, что наша крепость еще вчера вступила с японцами в переговоры о... сдаче.

Долго не хотелось верить этой ужасной новости. Неужели же в самом деле сдача?.. Неужели не осталось ни малейшей надежды ни на дальнейшее сопротивление, ни на выручку?..

Не могу выразить словами того чувства, которое овладело мной при этом известии: тут была и какая-то неловкость, и вместе с тем тупая боль и досада, что вся наша геройская 11-месячная оборона, стоившая таких жертв, так неожиданно и глупо кончилась...

В полдень я попал в собрание одного полка, куда были приглашены все офицеры. Я заметил, что и они испытывали какую-то неловкость и неудовлетворенность. Все они по возможности избегали разговаривать о случившемся.

Сегодня я узнал причину виденных мною прошлой ночью взрывов: это наши моряки взрывали все наши суда, краны и проч. Около 10 часов утра сдвинули с места и погрузили в море сидевший уже кормой на мели последний наш броненосец "Севастополь" и канонерку "Отважный".

Единственные уцелевшие шесть наших миноносцев, захватив знамена полков, ушли, кажется, ночью в море, чтобы прорваться в Чифу.

Некоторое время в крепости упорно держался слух, что комендант генерал-лейтенант Смирнов застрелился, другие же уверяли, что он только тяжело ранил себя в голову.

Объясняли это тем, что он все время был против сдачи крепости и теперь, не желая перенести этого позора, решился покончить с собой.

День прошел в каком-то напряженном нервном ожидании.

Днем начали зарывать снаряды и патроны и уничтожать подрывные материалы.

Бездымный порох сожгли.

Но орудия приказано было не портить, хотя у инженеров и в минной роте были уже приготовлены для этой цели подрывные патроны. Несмотря на это запрещение, некоторые командиры батарей все же испортили отдельные части орудий настолько, что привели их в полную негодность.

Вечером я поехал посмотреть на пожарище.

Картина была грандиозная и потрясающая.

Была тихая, теплая ночь.

Горел Минный городок, где время от времени раздавались взрывы снарядов; пылало что-то в Старом и Новом Городе; видно было страшное пожарище в порту, и, наконец, догорали остатки нашего доблестного флота...

Это была предсмертная агония нашего бедного Порт-Артура, это горели русские, народные деньги...

Я весь погрузился в созерцание этой тяжелой картины, пробуждавшей во мне печальные думы. В это время подошел ко мне подвыпивший солдатик и вывел меня из задумчивости следующими словами: "Все горит, все прахом пропадает! Скажите, Ваше Высокоблагородие, за что же мы сражались, за что так страдали, за что столько пролито здесь нашей солдатской крови ?"

Я не мог ничего ответить.

Слезы душили меня...

ПРИКАЗ

по войскам Квантунского укрепленного района

20 декабря 1904 года.

Крепость Порт-Артур

Герои-защитники Артура! 26 января сего года Артур впервые был потрясен выстрелами неприятеля; это миноносцы атаковали нашу эскадру, стоявшую на рейде; с тех пор прошло одиннадцать месяцев. Сначала бомбардировки крепости с моря, затем, начиная с начала мая, бои уже на сухопутье; геройская оборона Киньчжоусской позиции получила справедливую оценку по заслугам. По оставлении нами Киньчжоусской позиции и начались знаменитые бои на передовых позициях, где не знаем, чему удивляться - упорству или настойчивости противника, сосредоточившего против нас большое превосходство сил и особенно артиллерии, или вашей необыкновенной отваге и храбрости и умению нашей полевой артиллерии. Позиции у Суанцайгоу, Талингоу, Юпилазы, Шининцзы, высоты 173-163-86 - Зеленые горы, всегда останутся в памяти у нас, участников и потомства. Все будут удивляться, как отбивались и погибали на Юпилазе и других позициях!..

Начиная с середины мая и до 17 июля вы держали противника вдали от крепости, и только в конце июля он смог обстреливать верки крепости.

Приказ не может указать всех тех геройских подвигов, всего того героизма, который проявлен гарнизоном с 26 января и проявляется по сие время; подойдя к крепости, к нашим ближайшим передовым позициям: Дагушань, Сяоташань, Угловая, Кумирнский. Водопроводный, 1-й и 2-й редуты, вы долго сдерживали противника перед крепостью, а Высокая - сколько она оказала заслуг и геройства.

Иностранцы уже в сентябре диву давались, как мы держимся, не получая ничего извне. Да, действительно, это беспримерное дело. Громадное число убитых и умерших указывает на то упорство, которое проявили войска, и на тот необычайный, нечеловеческий труд, который вы несете, только вы, славные воины Белого Царя, и могли это вынести. Одиннадцатидюймовые бомбы, этот небывалый фактор войны, внесли страшные разрушения, лучше сказать - уничтожение всего; еще недавно, 2 декабря, наш герой генерал-майор Кондратенко с 8 славными офицерами были убиты наповал разрывом подобной бомбы, разорвавшейся в соседнем каземате 2-го форта; никакие преграды и закрытия не спасают от 15-19-пудовых бомб. Все наши госпитали и больницы ныне расстреляны. Суда эскадры через 3-4 дня после занятия Высокой тоже расстреляны. Бетоны на фортах и орудия подбиты. Снаряды почти иссякли или уничтожены; кроме того, еще цинга; враг этот тоже неумолимый и беспощадный. При всем том, если ваша храбрость, мужество и терпение не имеют границ, то всему есть пределы, - есть предел и сопротивлению. По мере сближения неприятель подводил и батареи, и наконец Артур был опоясан кольцом; начались штурмы, начиная с августа, в продолжение сентября, октября, ноября и декабря. Штурмы эти не имеют ничего похожего во всей военной истории; на этих штурмах об ваши груди, как об скалы, разбилась многочисленная армия храброго врага. Пользуясь превосходством огня на самых близких расстояниях, артиллерия наносила нам всегда огромный вред. Наконец, все порасходовали, а главное - защитников: из 40 тысяч гарнизона на 27-верстной обороне осталось менее 9 тысяч и то полубольных. При таких обстоятельствах и после взятия противником главнейшего форта No 3, укрепления No 3 и всей Китайской стены, Куропаткинского люнета, батареи Лит. В., то есть почти всего восточного фронта и на западном до Ляотешаня, продолжать оборону значило подвергать ежедневно бесполезному убийству войска наши, сохранение коих есть долг всякого начальника. Я с полным прискорбием в душе, но и с полным убеждением, что исполняю священный долг, решился прекратить борьбу и, установив наивыгоднейшие условия, очистить крепость, которая теперь уже, с потоплением судов эскадры, не имеет важного значения; оттянуть силы неприятеля от главной армии: мы выполнили это; более 100-тысячной армии разбилось о ваши груди. Я с сокрушением в сердце, но и с полнейшим убеждением, что исполнил священный долг перед Царем и Отечеством, решил оставить крепость.

Славные герои, тяжело после 11-месячной обороны оставить крепость, но я решил это сделать, убедившись, что дальнейшее сопротивление даст только бесполезные потери воинов, со славой дравшихся с 26 января. Великий Государь наш и дорогая Родина не будут судить нас. Дела ваши известны всему миру, и все восхищались ими. Беру на себя смелость, как генерал-адъютант Его Величества, благодарить вас Именем Государя Императора за вашу беспримерную храбрость и за беспримерные труды во все время тяжелой осады, осады, вырвавшей из строя более 34 тысяч защитников. С чувством благоговения, осенив себя крестным знамением, помянем славные имена доблестных защитников, на полях брани за Веру, Царя и Отечество живот свой положивших, начиная от генералов до рядовых борцов. Великое спасибо вам, дорогие храбрые товарищи, за все вами содеянное!.. Долгом почитаю принести мою благодарность доблестным начальникам вашим, моим сотрудникам в боевых делах. Благодарю беззаветных тружеников врачей, ветеринаров, Красный Крест и сестер. Благодарю всех тех, кои оказали обороне услуги: велосипедистов, извозчиков и др. Объявляя заслуженную благодарность оставшимся в живых и достойным начальникам вашим, почтим, боевые товарищи, память павших со славою и честью во всех боях и битвах сей кровопролитной кампании. Да ниспошлет Господь мир праху их, а память о них вечно будет жить в сердце благодарного потомства.

Условия передачи будут объявлены в приказе. Ныне и впредь до возвращения на родину вы поведете себя как достойным воинам надлежит, и в годину нашего тяжелого испытания будете молиться Господу, и не омрачите славного имени никаким недостойным проступком, помня, что на вас смотрят Царь, Россия и все державы. Надо, чтобы знали и ведали, что русский воин тверд и в счастье, и в тяжелом, Богом посылаемом, испытании.

Начальник Квантунского укрепленного района

генерал-адъютант Стессель


21 декабря


Целую ночь я не мог сомкнуть глаз.

Масса самых разнообразных мыслей переполняла мою больную голову...

Около часу ночи я получил телефонограмму с приказанием быть 21 декабря в 9 часов утра у Краматорной Импани в комиссии по сдаче.

Разбудив людей, я начал разбираться.

Рано утром я должен был покинуть свое скромное жилище на одном из фортов, где я прожил около 4 месяцев и где было пережито так много душевных треволнений.

Сердце мое сжалось.

Мне тяжело было оставлять те места, где я проработал почти семь лет, где так много потрачено и труда и энергии. Мне стали дороги эти голые, мертвые скалы, так обильно политые теперь русской кровью...

Все это надо было бросить, со всем этим надо было проститься...

Когда я предавался моим печальным размышлениям, в комнату вошел старый запасный солдат, приехавший со мной в Артур еще во время его занятия нашими войсками в 1898 году.

На глазах у него дрожали слезы. Этот бравый служака, видевший и перенесший так много, теперь мог только вымолвить:

- Ваше Высокоблагородие, сдались!.

Нервы не выдержали, и я вместе с ним разрыдался...

Горечь тоски моей вылилась в этих невольных слезах...

Мне жаль было моего Артура.

В 9 часов утра я был у Краматорной Импани.

С одной стороны проволочного заграждения стояли русские офицеры, а с другой - японцы. Последние были несколько надменны, но держали себя вполне корректно.

На наше первое свидание приехали и вылезшие на свет Божий многие из дачных "пещерников".

Давненько мы их не видели!

Теперь вся эта публика расхаживала здесь с важным и озабоченным видом.

Переводчиков у нас своих не было, и пришлось пользоваться японскими.

Здесь я познакомился с японским офицером Генерального штаба, который знал немецкий язык. Мы разговорились.

Он сообщил мне, что генерал Куропаткин находится на Шахэ, а Балтийская эскадра около берегов Африки...

"Так вот где наша выручка!" - подумал я.

От этого же офицера я услышал первый комплимент за поразительную оборону Порт-Артура. Но вместе с тем он выразил полное свое недоумение по поводу столь неожиданной для них сдачи.

"Мы предполагали, что вы будете обороняться до самой центральной ограды", - говорил мне японец. Мне стало как-то неловко.

От него же я узнал, что потери японцев под Порт-Артуром, по их собственному подсчету, доходили до 55 тысяч, на Зеленых горах - до 10 тысяч, на Цзиньчжоусской позиции - до 5 тысяч.

Всего, следовательно, Артур японцам обошелся в 70 000 человек!

В город японцы вошли небольшими партиями и тотчас же начали в нем хозяйничать. Прежде всего они быстро поставили телефонный провод.

Наши же солдаты первым делом начали пьянствовать и безобразничать. Я удивлялся, где только они успели добыть водки.

Гарнизон начал разоружаться.

В крепости поднялась суета и бестолочь. Никаких определенных распоряжений ни у кого из нашего начальства, по обыкновению, нельзя было добиться.

(В конце концов автору удалось ознакомиться с документами капитуляции, которые он и приводит в дневнике.)


КАПИТУЛЯЦИЯ КРЕПОСТИ ПОРТ-АРТУР


Статья первая

Русская армия, флот, охотники и должностные лица крепости и в водах Порт-Артура становятся военнопленными.

Статья вторая

Все форты и батареи, броненосцы, корабли, лодки, оружие, амуниция, лошади и все другие предметы войны, равно как и деньги и другие предметы, принадлежащие Русскому правительству, должны быть переданы Японской армии в том виде, в котором находятся в данный момент.

Статья третья

Если две предыдущие статьи будут приняты, то, в виде гарантии за точное исполнение, Русская армия и флот должны вывести все гарнизоны из всех фортов и батарей на Исудзань, Шоашизань, Тайаншиншинзань и со всей цепи холмов на юго-востоке от вышепоименованных гор и передать форты и батареи Японской армии 3 января до полудня.

Статья четвертая

Если будет замечено, что Русская армия и флот разрушают и каким бы то ни было способом изменяют настоящее состояние предметов, помеченные в статье второй, после подписания капитуляции, Японская армия прекратит всякие переговоры и будет иметь свободу действий.

Статья пятая

Русские военные и морские власти должны выбрать и передать Японской армии планы укреплений Порт-Артура и карту с указанием мест фугасов, подводных мин и других опасных предметов, таблицу организации армии и флота, находящегося в Порт-Артуре, номенклатуру военных и морских офицеров, определяющую их чин и обязанности, то же самое относительно военных и гражданских чиновников, то же самое о броненосцах, кораблях и лодках с номенклатурой их экипажа и таблицу, показывающую число, пол, расу и профессию мирных жителей.

Статья шестая

Все оружие (включая и носимое частными лицами, амуниция, предметы, принадлежащие Правительству, лошади, броненосцы, корабли и лодки со всем находящимся на них) кроме частного имущества должны быть в порядке содержимы на прежних местах. Способ передачи их должен быть решен русско-японским комитетом.

Статья седьмая

В воздаяние почести храбрым защитникам Порт-Артура русским военным и морским офицерам и чиновникам разрешается носить холодное оружие и иметь при себе предметы, необходимые для их жизни, и решено, что те из офицеров, охотников и чиновников, которые дадут письменное обещание не браться снова за оружие и ни в каком случае не действовать против интересов Японии во время настоящей войны, могут отправиться на свою родину.

Каждый офицер имеет право иметь одного денщика, который, как исключение, освобождается от письменного обещания.

Статья восьмая

Обезоруженные унтер-офицеры, солдаты и моряки Русской армии и флота, а также охотники должны двинуться целыми частями под командой их непосредственных офицеров к месту сбора, указанному Японской армией, в присвоенной им военной форме, имея при себе походные палатки и собственные вещи первой необходимости. Детали этого будут указаны японским комитетом.

Статья девятая

Для ухода за больными и ранеными и обеспечения пленных санитарный персонал и интендантская часть Русской армии и флота в Порт-Артуре должны оставаться до тех пор, пока Японская армия считает их необходимыми, и оказывать услуги под управлением японских санитарных и интендантских чинов.

Статья десятая

Размещение частных жителей, передача административных дел и финансов города вместе с документами относительно последних и другие дела, связанные с исполнением настоящей капитуляции, должны быть рассматриваемы в дополнении, которое имеет такую же обязательную силу, как и статьи капитуляции.


Статья одиннадцатая

Настоящая капитуляция должна быть подписана уполномоченными обеих сторон и вступить в силу тотчас же после подписания.

Шуй-Ши-Ин, 2 января 1905 года.

(Подписи)

Переводил прапорщик Малченко


ДОПОЛНЕНИЕ к капитуляции Порт-Артура, подписанной 2 января 1905 г.


Разъяснение I

Для исполнения капитуляции должны быть назначены Японскими и Русскими властями следующие комитеты:

I) Комитет относительно 6-й статьи капитуляции, состоящей из:

а) подкомиссии для фортов, батарей орудия, амуниции и проч. на суше;

б) подкомиссии для броненосцев, кораблей и лодок;

в) подкомиссии для провиантских складов;

д) подкомиссии для удаления опасных предметов.

II) Комитет относительно 8-й статьи капитуляции;

III) Комитет относительно 9-й статьи капитуляции;

IV) Комитет относительно 10-й статьи капитуляции.

Разъяснение II

Комитеты, упомянутые в разъяснении первом, должны быть в Шуй-Ши-Ине ровно в 9 часов утра 3 января и приступить к исполнению возложенных на них обязанностей.

Разъяснение III

Армия и флот, находящиеся в крепости Порт-Артур, должны выступить по частям согласно установленному Японской армией плану так, чтобы голова колонны прибыла к восточному концу крепости ровно в 9 часов утра 5 января для получения приказаний от комитета согласно 8-й статьи капитуляции. Только офицерам и чиновникам позволено иметь холодное оружие. Унтер-офицерам, солдатам, матросам не разрешается иметь никакого оружия.

Все лица ниже офицеров должны иметь при себе на одни сутки провизии.

Разъяснение IV

Русские должностные лица, не принадлежащие к армии или флоту, должны образовать группы по специальностям и следовать за войсками, упомянутыми в разъяснении третьем. Те должностные лица, которые не были внесены в списки волонтеров, должны быть освобождены без всякого обещания.

Разъяснение V

Для передачи фортов, батарей, зданий, складов и прочих предметов должны быть назначены по несколько офицеров, унтер-офицеров и других лиц и таковым остаться там, где эти предметы находятся.

Разъяснение VI

Лица, входящие в состав Русской армии и флота, добровольцы и должностные лица, которые будут носить оружие после 9 часов утра 5 января или же явятся на место сбора, подвергнутся достойному обращению со стороны Японской армии, кроме больных и раненых.

Разъяснение VII

Необходимые предметы, составляющие часть собственности офицеров, гражданских чиновников и должностных лиц, помеченные в седьмой статье капитуляции, будут подвергнуты осмотру, если сочтут нужным, и их багаж не должен превышать веса, дозволенного офицерам соответствующего чина Японской армии.

Разъяснение VIII

Военные и морские госпитали и госпитальные суда в Порт-Артуре будут осмотрены японским комитетом и будут использованы согласно правилам, выработанным этой комиссией.

Разъяснение IX

Мирные жители могут продолжать спокойно жить, и тем из них, которые пожелают оставить Порт-Артур, будет разрешено взять с собой всю их частную собственность. Семействам офицеров и чиновников, которые пожелают уехать, Японская армия представит все удобства, какие в ее силах.

Разъяснение X

Если Японская армия найдет нужным некоторых из жителей Порт-Артура выселить, то они обязаны сделать это своевременно и путем, указанным сей армией.

Разъяснение XI

Русский комитет, помеченный в десятой статье капитуляции, должен сообщить условия администрации и финансов и передать тому же комитету все документы и общественные суммы, относящиеся к этим делам.

Разъяснение XII

Японские военные пленные, находящиеся теперь в Порт-Артуре, должны быть переданы японскому комитету, упомянутому в девятой статье капитуляции в 3 часа пп. 3 января.

Шуй-Ши-Ин.

2-го января 1905 года.

Составлена в двух экземплярах и подписана уполномоченными.

Переводил прапорщик Малченко


22 декабря


Сегодня получил приказ о назначении меня в комиссию по сдаче батарей Тигрового полуострова японцам.

Откровенно говоря, мне было как-то особенно горько и обидно, что именно мне приходится сдавать японцам то, над чем я проработал почти семь лет моей жизни в Артуре.

На пристани у порта я встретился с капитаном Битнером, и мы вместе с японскими офицерами отправились на Тигровый полуостров.

В числе японцев один оказался православным и отлично владел русским языком. Кроме того, с нами ехал еще переводчик, который был одет в русское офицерское пальто с серебряными пуговицами с орлами. Этот последний подошел к нам и, хихикая, обратился ко мне:

- А я вас хорошо знаю.

Оказывается, этот японец еще до войны долгое время жил и работал в фотографии г-на Грибанова. Очевидно, кроме работы в фотографии, он между прочим занимался и шпионством.

Одновременно с нами японская рота в полном порядке села на баркас и переправилась через пролив на Тигровый полуостров.

Сначала мы взошли на Артиллерийскую батарею. Здесь японцы получили от нас четыре 6-дюймовых орудия в 190 пудов и по 5 снарядов на каждое орудие.

Приняв орудия, японцы подошли ко мне и попросили выдать им и таблицы стрельбы. Я с самым невинным видом начал уверять их, что мы стреляем без всяких таблиц, прямо на глазок. Японцы, конечно, этому не верили и, лукаво улыбаясь, очевидно, считали меня за необыкновенного нахала.

К несчастью, все дело испортил не в меру услужливый командир этой батареи, штабс-капитан X., который неожиданно принес и передал японским офицерам свои таблицы.

Те чрезвычайно обрадовались, благодарили любезного штабс-капитана, а в мою сторону кидали самые недружелюбные взгляды.

Я сделал вид, что не заметил поступка нашего не в меру наивного штабс-капитана.

Японцы долго и внимательно осматривали наши орудия, удивлялись малому количеству оставшихся снарядов и наконец, в довершение всего, потребовали показать им все приемы заряжания орудий. Но против этого я решительно восстал и наотрез отказался исполнить их требование.

Японцы опять на меня покосились. Я же нарочно продолжал шутить самым развязным образом.

- Охота вам, - говорил я японцам, - учиться еще стрелять из наших пушек, все равно скоро их нам отдадите обратно. Ну а когда я приеду к вам с генералом Куропаткиным в Токио, то буду принимать от вас пушки и без такого подробного осмотра.

Японцы громко смеялись и, очевидно, были поражены моим нахальством.

Вскоре мы дошли до большого склада слесарных инструментов, принадлежавшего Артиллерийскому ведомству. Инструменты были совершенно новые.

Здесь я заметил, что в глазах у японцев сверкнул какой-то огонек. Они, очевидно, поняли, что перед ними богатая добыча. Действительно, склад стоит около сорока тысяч рублей.

Здесь японцы опять набросились на нас и стали требовать описи, но ее при нас не оказалось. Японцы, привыкшие к строгому порядку во всем, были прямо поражены на каждом шагу полным его отсутствием у нас, русских.

Требования описи были не только настойчивы, но носили даже угрожающий характер. С величайшим трудом удалось мне успокоить и убедить японцев, что требуемые описи они могут получить впоследствии в Артиллерийском управлении.

На 9-й батарее японцам достались три 6-дюймовые пушки Канэ, сильно расстреленные. Две другие пушки совершенно испорчены: одна из них была подбита японским снарядом, другая разорвалась во время собственного выстрела.

Дальнейшее сопутствование японцам в их путешествии по батареям я считал для себя совершенно излишним, почему раскланялся и уехал назад в город.


* * *

Все правительственные учреждения в городе были закрыты.

Японцы группами разъезжали и расхаживали по нашему Артуру.

Среди наших солдат еще днем началось повальное пьянство и неразлучно связанные с ним безобразия и буйства. К вечеру и особенно ночью бесчинства, творимые солдатами и матросами, достигли угрожающих размеров. Проезжая вечером по Новому Городу, я слыхал в разных местах крики и выстрелы. Ночью наши солдаты подожгли казармы 10-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, которые и горели целую ночь.

Днем матросы и солдаты разбили типографию "Нового края" и уничтожили находившийся там склад газет за пять лет.

Самому беспощадному разграблению подвергся магазин Чурина. Материи рвались тут же на улице на куски...

Все эти безобразия принуждали японцев поспешить с выводом нашего гарнизона из крепости.


23 декабря


Погода чудная. Тепло.

Сегодня с раннего утра начали выводить гарнизон из крепости.

Всю квартирную обстановку, вещи, белье, платье и вообще всю утварь пришлось оставить.

Согласно капитуляции, можно было взять только самые необходимые вещи, в общей сложности не более пуда.

Проходя по Новому Городу, я увидел новое пожарище. Оказывается, наши солдаты зажгли казармы 12-го В.-С. стрелкового полка, а недалеко от 5-го временного укрепления - Саперные казармы. Внутри последних, вероятно, нарочно была положена масса ружейных патронов, так что пожарище сопровождалось все время взрывами целых ящиков их зараз.

Вдали у подошвы "Новой батареи" горела лесопилка китайского купца Тайхо.

Не обошлось и без кровавых столкновений.

Трое наших солдат, напившись, полезли грабить, а может быть, и поджигать цейхгаузы одного полка. К зданию этому были уже приставлены японские часовые. Японцы всячески старались отогнать наших солдат, но все их усилия были тщетны: наши буяны продолжали лезть, не обращая никакого внимания на часовых. Тогда те примкнули штыки и... перекололи не в меру расходившихся наших солдат.

Приемка нашего гарнизона сильно затягивается. Сегодня за весь день успели принять только 5-й и 16-й В.-С. стрелковые полки.

Вечером пришлось вернуться для ночлега назад в город. Японцы хозяйничали, распоряжаясь в нашем Артуре с замечательным умением, но держали себя вполне корректно...


24 декабря


Погода стоит отличная.

Вчера ночью наши солдаты бросились грабить магазин золотых вещей г-на Вирта. Разбили его помещение, а внутри все перебили и часть успели разграбить.

Вообще, насколько поведение "победителей" поражает каждого своей корректностью, настолько поведение "побежденных" отличается безобразием и буйством.

Сегодня утром японцы принимали 14-й В.-С. стрелковый полк.

Генерал Фок, находясь в обществе офицеров Генерального штаба Японской армии, пропускал мимо себя части нашего гарнизона.

14-й полк что-то замешкался, тогда генерал Фок неожиданно крикнул:

- Где 14-й полк?! Всегда и везде опаздывает! Передайте командиру полка, полковнику Савицкому, чтобы он не боялся, здесь не стреляют!

Такие оскорбительные слова были брошены тому самому славному 14-му полку, который потерял за время осады три четверти своего состава и командир которого, полковник Савицкий, был ранен!

Выходка генерала Фока поразила всех своей бестактностью. К тому же добрая половина офицеров японского Генерального штаба, окружавших генерала Фока, понимала по-русски и, вероятно, немало была удивлена, слыша, как русский генерал "приветствует" свой боевой полк.

Проезжая сегодня по Новому Городу, я видел большой вьючный караван японского Красного Креста, который направлялся к нашим госпиталям. Наше же начальство, в пылу общей сумятицы и растерянности, совершенно забыло о несчастных больных и раненых.

Переговоры по капитуляции крепости велись тремя офицерами нашего Генерального штаба, а именно: полковником Рейсом и подполковниками Дмитриевским и Хвостовым.

Единственная льгота, которую удалось выговорить у японцев, была возможность отъезда в Россию всем офицерам; давшим соответствующую подписку.

Государь Император своей телеграммой разрешил желающим гг. офицерам вернуться в Россию, а остальным предложил "разделить тяжелую участь своих солдат в японском плену".

Комендант, генерал-лейтенант Смирнов, первый заявил, что идет в плен, и сейчас же послал об этом донесение генерал-адъютанту Стесселю.

Среди остальных офицеров начались колебания. В конце концов после долгого обсуждения решили ехать в Россию:

Генерал-адъютант Стессель и весь его штаб во главе с полковником Рейсом.

Все офицеры Генерального штаба и военные инженеры.

Командиры бригад, генерал-майоры Надеин и Горбатовский.

Командиры полков:

5-го В.-С. стрелкового полковник Третьяков.

14-го - полковник Савицкий.

15-го - полковник Грязнов.

25-го - подполковники: Некрашевич, Поклад.

27-го - полковник Петруша.

28-го полковник Мурман.

Командир минной роты подполковник Бородатов.

Командир 2-й батареи 7-го В.-С. стрелкового дивизиона Швиндт.

Остальных не помню.

В плен пожелали идти:

Комендант крепости генерал-лейтенант Смирнов.

Командир крепостной артиллерии генерал-майор Белый и большинство его офицеров.

Командир 26-го полка полковник Семенов и большинство его офицеров.

Командир саперной роты подполковник Жеребцов.

Командир телеграфной роты подполковник Глоба и все его офицеры.

Командиры артиллерийских дивизионов полковники Ирман и князь Мехмандаров и большинство офицеров полевой артиллерии.

Генерал-лейтенанты Фок и Никитин.

Кроме того, много пошло в плен и офицеров флота.

Все войска наши проходили мимо японских офицеров, которые их выстраивали, точно пересчитывали и направляли по дороге в г. Дальний.

Офицеры, желающие ехать в Россию, входили в особую палатку, над которой стояла надпись "Место клятвы", и расписывались на разложенных там листах.

На заголовке листов было написано:

"Мы, нижеподписавшиеся, объявляем под клятвой не поднимать оружия и не действовать никаким способом против интересов Японии до самого конца настоящей войны".

Около проволочного заграждения, в ворота которого дефилировали наши войска, стояла кучка японских офицеров и солдат.

Никаких воинских почестей японские войска нам не отдавали. Такое пренебрежение действовало на всех нас самым угнетающим образом.

К стыду нашему, никто из нашего начальства не знал точно численности гарнизона крепости. Все мы потому с нетерпением ждали, когда японцы нас пересчитают и сообщат нам, наконец, точную его цифру.

Вообще приходится сознаться, что насколько точно и определенно было все расписано и распределено у японцев, настолько у нас во всем царила полная бестолковщина. Чем занято было наше начальство и штабы, никто не знал.

Могу сказать только одно, что если и происходили какие-нибудь задержки и недоразумения, то исключительно по вине нашего же начальства.

Нужно заметить, что количество пленных нижних чинов стало значительно больше того количества, которое значилось в частях по последним спискам. Происходило это оттого, что всех больных и раненых мало-мальски поправившихся велено было выписать из госпиталей и отправить в свои части. Эти несчастные, полубольные, едва державшиеся на ногах, рвались теперь попасть в свои роты, чтобы в плену находиться в близком кругу своих боевых товарищей.

Кроме того, выползли на свет Божий и те, которые всю осаду преспокойно отсидели в разных "пещерах" и "блиндажах". Теперь, когда всякая опасность миновала, они, конечно, всячески стремились протиснуться вперед и первыми уйти в г. Дальний".


Из книги Павла Ларенко - Гроссмана "Страдные дни Порт - Артура":

7. Неожиданный известия

19 декабря 1904 г. (1 января 1905)

г.) В 7 часов утра - 4?, туман с дымом, тихо. Сегодня воскресенье, остаюсь дома.

Рано утром грохотали пушки на правом, в направлении батареи литера Б, и на левом фланге.

9 часов 30 минут. С 7 часов начался редкий обстрел позиций. С половины девятого слышен свист отдельных снарядов по направлению Золотой горы, высоко над городом. С девяти часов порой слышен оживленный ружейный и пулеметный огонь по направлению Заредутной батареи, но не в больших размерах и непохожий на штурмовой; грохот пушек довольно редкий, и будто стреляют только мелкими калибрами.

Сообщают, что вчера читали на позициях солдатам телеграмму о том, что Балтийская эскадра находится всего в 100 верстах от Артура. Солдаты не поверили, ругались, говорили, что нечего их обманывать каждый раз, когда ожидается наступление неприятеля.

- Разве мы и так не деремся, что ли!.. Нас обманывают, а у самих Бог знает что на уме...

Не удалось узнать, чье изобретение эта "телеграмма" - генерала Стесселя или Фока.

Кажется, было бы многим лучше сказать с самого начала осады: "На выручку нечего рассчитывать. Нам нужно надеяться только на самих себя. Умрем, но не отдадим нашей крепости! А если японцы при такой нашей решимости все-таки в конце концов одолеют нас, то победа эта будет стоить им баснословных жертв. Если же мы так будем держаться, то, может быть, подоспеет к нам и выручка".

Но мало сказать это, нужно показывать примеры стойкости, а не приучать войско лишь к отступлению с ненужными бессмысленными жертвами! Не нужно было подрывать всеми способами в солдате веру в справедливую оценку заслуг каждого, кто бы он ни был. Не нужно было строить все на лжи и обмане. Не нужно было давать право солдату сказать:

- Полно врать-то! Мы не маленькие...

10 часов утра. Узнал, что еще вечером наши войска отступили от Скалистого кряжа, Китайской стенки и Заредутной батареи на Орлиное Гнездо и вторую линию обороны: Митро-фаниевскую, Владимирскую и Лаперовскую горы. Курганная батарея осталась за нами.

Говорят, что и тут можно еще держаться.

Тяжелое известие, оно угнетает. Спрашивал, почему отступили, когда штурм был отбит? Говорят, что было приказано отойти под покровом ночи, чтобы не было потерь. Но какой-то пьяный офицер зажег оставленный блиндаж и при зареве пожара японцы увидали, что наши отступили.

Теперь стало мне ясным, почему японские снаряды и шрапнель как бы делают перелеты, как бы ищут резервов - рвутся на более близких к нам вершинах. Теперь понял, почему, когда, до получения этого известия, я полез на Военную гору, чтобы посмотреть оттуда на наш ближний боевой фронт, вдруг через мою голову прошуршал "воробей" (мелкий японский снаряд) и влепился в гору. Японцам хорошо видна Военная гора с занятых ими теперь позиции.

Довольно оживленный ружейный огонь, все еще продолжается с некоторыми перерывами; одно время была слышна стрельба за Курганной батареей или впереди кладбищенской импани - на Панлуншане. И на левом фланге слышен рокот орудий. Говорят, что "Севастополь" стреляет своими большими пушками по японским позициям против нашего правого фланга.

2 часа дня. Все то же самое - довольно оживленная, иногда усиливающаяся перестрелка вдоль всего боевого фронта правого фланга. Ближайшие батареи нашего левого фланга и берегового фронта стреляют по бывшим нашим позициям.

2 часа 47 минут. Ровно в половине третьего за горой, заслоняющей Орлиное Гнездо, после нескольких японских орудийных залпов взвился характерный дымовой гриб - что-то взлетело на воздух - или пороховой погреб, склад пироксилина или же фугас большего заряда{297}.

Артиллерийский огонь неприятеля усиливается и сосредоточен на районе от Скалистого кряжа до батареи литера Б; рвется масса шрапнели. Видимо, подготовляют в этом районе штурм.

Наш артиллерийский огонь слишком редок в сравнении с неприятельским. Чувствуется как бы бессилие. Усиленно стреляют лишь наши морские орудия.

Японские снаряды вновь вспахивают вершины фронта, поднимая много пыли; кажется, нет там целого места.

3 часа 30 минут. Бой продолжается, но перерывы становятся все больше, будто стихает. Сейчас сильно обстреливают Большую гору 11-дюймовыми бомбами и шрапнелью.

4 часа 30 минут. Стрельба все еще продолжается, хотя в значительно меньших размерах.

Зашел Г. и сообщает, что с полчаса тому назад приехал какой-то офицер с парламентерским флагом к Казачьему плацу. Подозревает, что генерал Стессель хочет начать переговоры о сдаче крепости. Не верится.

8 часов 48 минут вечера. Начиная с сумерек на позициях была лишь редкая ружейная перестрелка. Сейчас почти мертвая тишина. Редкий грохот орудий как бы по направлению левого фланга.

Зашел Р. и говорит, что, по собранным им сведениям, вчера оставили лишь укрепление No 3, потом вечером взорвали сами Волчью мортирную батарею и Китайскую стенку до Заредутной батареи. Говорит, что хотя и трудно, но все еще можно держаться. Японцы лезли сегодня на Орлиное Гнездо, но отброшены. Он ничего не знает о парламентере.

9 часов 10 минут. Пришел Д. и говорит, что грохочут там не пушки, а взрывают свои суда, - "Баян" горит, минный городок взорван. Взрывают уже с 7 часов 50 минут, начали с батарей берегового фронта... Крепость сдается.

Грустно, очень грустно. Просто отчаянье берет, как подумаешь, что рухнули все надежды, все наши упования на то, что крепость устоит, пока подоспеет помощь. Теперь что? Погиб русский Артур. Едва ли когда-либо Россия будет им еще владеть. Японцы ни за что не отдадут нам крепость, купленную столь дорогой ценой.

Пришел П. Р. и говорит, что решено сдать крепость. Отступили на вторую линию обороны.

К Ч-м пришли полицейские и объявили им, что приказано уничтожить все спиртные напитки; разрешается оставить лишь виноградное вино. Кажется, обязали подпиской немедленно разбить все бутылки с водкой и пр. Мера, конечно, разумная, которую, пожалуй, можно было осуществить и раньше без ущерба для обороны.

Все это как бы сгущает над головой мрачный непроглядный туман, видишь и слышишь это как во сне. Голова отказывается работать, мысли будто упираются во что-то неприятное и съеживаются, не желают двигаться дальше.

12 часов 43 минуты. Все еще изредка раздаются взрывы; они отдаются с болью, в голове ли, в сердце ли, неохота и разбираться в этом. Но отдаются они особенно неприятно, чего раньше при бомбардировках не чувствовалось - словно удары молотка в крышку гроба... В них слышится бессилие, судороги агонии.

На флангах наших позиций слышна ружейная перестрелка, иногда будто щелкнет ружье и в центре.

На Залитерной горе и по эту сторону ее, правда, что-то горит. Если все это брошено нами, если и там отступили, то весь город открыт японскому обстрелу как на ладони - тогда нет спасения.

Смерть генерала Кондратенко, отсутствие его энергии чувствуются теперь особенно сильно.

Из всего пережитого в последние, хотя, тяжелые дни, не вынес я впечатления, что силы крепости окончательно иссякли.

Раненые солдаты и офицеры возвращались в строй, чтобы не уступать позиции неприятелю... А где же решение военного совета, давно ли это было? Всего три дня тому назад. Должно быть, мне не сообщили тогда правды, или же теперь случилось что-то особенное?

Что будет с нами завтра - знает Бог. Опасности для жизни, кажется, нет никакой, а что-то еще худшее висит над нами. Имя ему - позор плена, утрата всего того, чем мы до сей поры жили, дышали; вера в то, что Россия выйдет победительницей из этой тяжелой войны, вера эта как бы надломилась.

Один из пришедших с позиции офицеров, долго угрюмо молчавший, рассказал нам характерные наблюдения.

Раньше, т. е. до войны, говорит он, генерал Стессель был очень популярен среди солдат, бывшие в китайском походе с ним солдаты восторгались тем, что во время переходов в знойную пору он объезжал колонны, покрикивая:

- Куриным шагом, ребята! Куриным шагом...

Он не утомлял переходами, а вечерами, на биваках, разрешал реквизицию по соседним китайским деревням.

- Кто тащит курицу, кто утку, кто поросенка... А нынче что?..

Так говорили проголодавшиеся солдаты со вздохами сожаления.

- После того как генерал получил аксельбанты и Георгия на шею и вновь заговорил в приказах вычурными фразами, - продолжает рассказчик, - нам очень хотелось узнать, какое впечатление оставляют на солдат эти приказы. К тому времени много было уже убыли в рядах, и большинство составляли пришлые войсковые части, сибиряки-запасные и молодые солдаты, не знавшие прежних "боевых традиций". С виду казалось, что приказы им безразличны - воодушевления не видать никакого, скорее апатия рисуется на лицах солдат, слушающих приказ.

Говорят, что сегодня на крайнем левом фланге, у Голубиной бухты, были схватки, в которых японцам досталось; неприятельская артиллерия обстреливала форт V и прочие укрепления. И на крайнем правом фланге что-то все еще стреляют.

IX. Сдача крепости и эвакуация

1. Очень тяжелый день

20 декабря (2 января)

В 7 часов утра - 2?, в 8 часов - 1,5?, а в 9 часов 0?, тихо, какой-то молочно-белый туман.

Ничего кругом не видно, как не видно того, что ожидает нас в будущем.

Всю ночь были слышны взрывы, спалось плохо. В пятом часу особенно сильный грохот; говорят, взрывали минный транспорт "Амур", втащенный в док. Сейчас на позициях полное затишье. Должно быть, заключено перемирие.

С трудом удалось собрать сведения о боях, происходивших вчера и ночью. На левом фланге японцы наступали сперва безуспешно, но когда получено было приказание не оказывать большего сопротивления, то наши отряды отошли к подножию Ляотешаня. На правом же фланге японцы атаковали большими силами Сигнальную горку у бухты Тахэ, но отброшены.

Про вчерашний бой в центре, об отступлении на вторую линию обороны, об очищении неатакованных позиций: Малого Орлиного Гнезда, Куропаткинского люнета, батареи литера Б и Залитерной горы - не удалось добыть никаких сведений. Будто никто ничего не знает или же не хочет говорить.

Сообщают, что "Севастополь" потоплен в глубоком месте рейда; семь наших миноносцев ушли в море, неизвестно куда.

10 часов 30 минут. Со стороны штаба проехали два офицера в коляске, в сопровождении нескольких офицеров и конвоя, впереди у одного конвоира свернутый белый флаг, проехали они к Казачьему плацу. Несомненно, что ведутся переговоры о сдаче.

10 часов 5 1 минута. Солнце рассеяло окончательно туман - мы увидали на Залитерной горе водруженный японский флаг... и разгуливающих по горе японских солдат. При помощи бинокля хорошо видно, как они там собираются кучками и наблюдают за жизнью в городе.

Там видны пушки, повернутые дулами на город, наверно, и пулеметы...

День великолепный, теплый, светлый - торжественный... но не для нас, а для японцев. Вчерашний день был серый, холодный, неприятный.

Нервы напряжены до крайности, как струны, вот-вот готовые лопнуть.

- Помоги нам, Боже, перенесть все это!

11 часов 26 минут дня. Китайцы, которых у Ч. около десятка, испуганно перешептываются, они узнали о том, что решена сдача, и теперь помышляют бежать, но сами не знают куда. Поговорил с ними; они опасаются, что японцы исполнят свою угрозу - начнут казнить всех китайцев, оставшихся в Артуре. Успокоил их, что японцы этого не сделают и что угроза относится лишь к тем, которые служили нашими шпионами; прислугу и мирных жителей не тронут. Кажется, убедил. До сей поры они не верили, что японцы возьмут крепость или что она будет сдана; они все говорили, что японцы скоро все будут "помирай", что это не то, что с китайцами воевать...

Жаль людей, стойко веривших в нашу непобедимость. А у самого на душе такое гадкое чувство, будто в чем-то провинился, будто самому себя стыдно. Иногда внутренний голос говорит: все-таки ты и твоя семья уцелела!.. Но это не может подавить сознания, что Артур потерян навсегда, что этот факт подымет дух японских войск до неимоверного и угнетет не только всю Россию, но и нашу Северную армию; потеряно слишком много, а возместить эти потери нечем. Все еще то там то сям появляются характерные облачка дыма - все еще взрывают...

2 часа дня. Пытался немного уснуть, так как ночью спал мало и плохо, но не спится. Что-то давит, беспокоит.

Сообщают, что остаток снарядов Электрического утеса бросили в море; на Лагерной батарее будто осталось 150 снарядов.

Еще не известно, как идут переговоры, но нет сомнения, что крепость сдана, что раз уже послан был парламентер и очистили Малую Орлиную, Куропаткинский люнет, литеру Б и Залитерную без боя, то и речи не может быть о том, что еще можно держаться, а более отстоять крепость.

Д. принес несколько приказов генерала Стесселя от 17 декабря, из которых видно, что, несмотря на решение военного совета от 16-го числа держаться до последней крайности, ожидалась скорая сдача или падение крепости и - какое было питание гарнизона.

"No 974. Находящимся на позициях нижним чинам прибавить еще раз в неделю по ¼ фунта мяса, значит, будет 5 раз; по 1 фунту хлеба белого, взамен ½ фунта сухарей, значит, всего 3 фунта со ржаным; и давать им водку в размере не 1/3 чарки в день, а по полной чарке, давая ½ чарки на обед и ½ чарки на ужин{300}".

"No 975. Полевому Казначею разрешаю производить выдачу денег золотом".

"No 976. По всем частям разрешаю выдать в декабре гг. офицерам все содержание, т. е. выдать и столовые за январь".

"No 977. Разрешаю для уплаты Торговым Домам за забранные в полки продукты, дабы долг не перешел на Новый год, выдать в каждый полк авансами по 10 тыс. рублей и затем вести по этим деньгам авансовые счета".

"No 978. Выдать обязательно нижним чинам жалованье за последние 2 месяца. Выдачи по No 976,977 и 978 произвести из Корпусного Казначейства".

Остальные два приказа от 18 декабря свидетельствуют, что в гарнизоне всегда находились охотники на опасные предприятия, что ни продолжительность осады, ни жизнь на холоду и впроголодь, ни болезни не успели сломить богатырский дух русского воина.

"No 981. В ночь с 14-го на 15-е сего декабря около 11 часов ночи стрелки 2-й роты 28-го В. С. Стрелкового полка Иван Быков, Аркадий Какайлов, Петр Морозюки Миний-Сизей Бик-боев вызвались прогнать японцев, которые, прикрываясь щитом, стреляли из блиндажа, находящегося в окопе на левом фланге Куропаткинского люнета, что и сделали с успехом, четыре японца бежали, унося пятого; стрелки преследовали их бомбочками и затем вошли в блиндаж, в котором находились эти японцы, бросили щит и разбросали землю. По разбрасыванию земли приняли участие спустя несколько времени еще 1 сапер Савелий Сотников и 5 матросов 4-й роты Морского десанта 1 ст. Яков Васин, Евдоким Вяткин, Лаврентий Мартынюк, Николай Тропин и 2 ст. Яков Шуненко; объявляю им благодарность, а вышеупомянутых стрелков 28-го полка сердечно благодарю за отвагу и молодечество, и все четверо жалуются, по Высочайше предоставленной мне власти, Знаками Отличия Военного Ордена 4-й степени. Командиру роты поручику Падейс-кому по долгу службы объявляю благодарность за отличный дух роты и за молодецкое направление. Из шести человек, т. е. одного сапера и 5 матросов, по выбору их самих, представить одного для награждения Знаком Отличия Военного Ордена".

"No 982. Сейчас в 7 ½ часов вечера ко мне явился со взятого после взрыва Вр. Укр. No 3 старший унтер-офицер Саперной роты Иван Симонов, который избежал плена только благодаря своей необыкновенной отваге. В потерне, где остались раненые и убитые, японцы уже выносили их и очищали потерну, но Симонов с матросом с "Паллады" и с унтер-офицером 25-го В. С. С. полка, фамилии коих мне донести, решили бежать и где ползком, где бегом убежали под градом огня на Курганную батарею к своим. Симонову за его геройский поступок по Высочайше предоставленной мне власти жалую Знак Отличия Военного Ордена 2-й степени, как имеющейся (!) уже 3-й степени".

6 часов 30 минут вечера. Вернулся с прогулки, предпринятой для того, чтобы рассеять угнетающее чувство, чтобы освежить голову новыми впечатлениями. Каждый раз, когда наступали новые ужасы, замечал за собой, что как бы терялся, пока не освоился с новой мыслью, пока не примирился с фактом; особенно тяжело было в первый день бомбардировки города с суши. Сейчас, когда все опасности миновали, когда, очевидно, сдача крепости состоялась и стрелять уже не будут, казалось бы, должен был сразу успокоиться тем, что потерянное не вернешь и т. д.; но нет - блуждаешь в каком-то лабиринте вопросов, на которые сам не в силах ответить - не находишь утешительного выхода из этого лабиринта.

Около 3 часов дня вдруг раздался рокот по направлению Ляотешаня - словно орудийная пальба. Все мы встрепенулись: что это такое?.. А вдруг да пришла Балтийская эскадра!.. Но и эта мысль не могла радовать: если бы она и пришла, то было бы уже поздно помочь нашему горю.

Должно быть, взорвали что-то на Тигровом полуострове.

Подавленность, отсутствие воли не дали мне пойти узнать, что там такое творится.

Прошелся вдоль порта и набережной. Идешь как во сне; разрушения, произведенные бомбардировками, не вызывают уже прежних чувств сожаления, а скорее наоборот - какую-то досаду, что все это слишком мало разрушено и японцы все это исправят. Не хочется ни на что смотреть - будто все это чужое, до чего мне нет никакого дела.

Жаль лишь красивых гор, красивой морской дали, чудного южного неба, на котором мирно плывут легкие облака, освещаемые опускающимся к закату солнцем. Мы должны покинуть Артур, в котором проведено столько ужасных, но великих дней. Не жаль того Артура, который до войны тонул в каком-то непробудном разгуле, банальном шике и блеске - тогда он не был привлекателен, скорее отталкивал человека, еще не завязнувшего в этом омуте. Жаль, несказанно жаль того Артура, который вот уже 11-й месяц принимал на себя удар за ударом, который страдал и боролся героически, который обливался кровью, который стонал от орудийного рокота, замирал при нескончаемой трескотне ружей и пулеметов... и жил спокойно, переносил терпеливо свою судьбу. Жаль великого Артура, великого своей самоотверженностью при всей его беспомощности. Жаль всех жертв, принесенных на алтарь Отечества, - тех тысяч богатырей, которые пали в бою, особенно тех, которые искалечены, переносят мужественно свои физические страдания и теперь лишены внутреннего удовлетворения. Все, все хорошее подернулось какой-то серой, мутной пеленой - неожиданной сдачей, тем, что борьба не доведена до конца, оборвана вдруг.

Все понапрасну!.. Вот что угнетает до того, что больно подумать о всех напрасных жертвах, о той бездне разочарования, перед которой мы очутились внезапно.

- Зачем все это случилось так, а не иначе? Почему про нас как бы забыли и дали нам дойти до такого конца? А дальше что?..

На все это не находишь ответа и рад бы ни о чем не думать, все позабыть...

Когда я возвращался с набережной, встретил К., идущего из штаба. Говорит, что сдача состоялась. Сообщение это не произвело на меня уже никакого нового чувства.

Дальше встретил Алексея Дмитриевича Поспелова, начальника нашей почтовой конторы. Говорит, что надо пойти в штаб, чтобы узнать, что будет при сдаче с его конторой, с той массой корреспонденции, которой загромождены помещения почты (в том числе множество писем от погибших защитников крепости к родным); он думает, что почтовые чины как служащие международному ведомству не подлежат плену и что корреспонденция должна быть отправлена до ближайшей русской или нейтральной конторы, что корреспонденция ни в коем случае не должна стать "военной добычей" и что все это, наверно, предусмотрено в условиях капитуляции.

8 часов 30 минут вечера. У К. собралось много знакомых, рассказывали злободневные новости.

Все утверждают, что генерал Стессель послал вчера парламентера, вел сегодня переговоры и сдал крепость, не спрося на то согласия ни военного совета, ни коменданта, ни прочих начальствующих лиц, ни гарнизона. Полагают, что сдача решена им заранее совместно с генералом Фоком; полковник Рейс, разумеется, являлся главным уполномоченным по заключению капитуляции, им же были выработаны условия, предлагаемые с нашей стороны.

Надеются, что гарнизон будет отпущен в Россию, под условием не принимать участия в этой войне.

Передают, что сдача произвела на подавляющее большинство гарнизона и офицеров удручающее впечатление. (Ниже из привиденного мною дневника сестры милосердия О.А. Баумгартен будет видно, что известие о сдаче произвело в госпитале на раненых очень тяжелое впечатление - многие плакали - Е.П.) Только те части, которые истомлены боем самых последних дней, говорят, отнеслись к факту равнодушно; бывали, хотя редкие, но случаи, когда тот или другой высказал довольство тем, что наконец кровопролитие прекратилось. То же наблюдается и среди мирных жителей. Вернее, думается мне, что мы еще не успели вполне взвесить совершившийся факт и его последствия. В эту минуту преобладает еще в нас чисто шкурный вопрос - мы уцелели, и слава Богу.

Сообщают, что наши и японские офицеры и солдаты на передовых позициях ходили сегодня друг к другу в гости по-мирному.

Говорят, что и японцы рады, что кончились нескончаемые бои... Еще бы! Как им-то не радоваться!

Р-в уверяет, что он уже видел в городе японских офицеров, разъезжающих на извозчиках с нашими офицерами; хотя все выпившие, но предупредительно приветствуют встречных офицеров и отвечают отдающим честь нижним чинам.

Группы наших солдат и матросов шныряют по городу и разыскивают водку, ее за прошлую ночь и за день перебито огромное количество бутылок; местами лужи крепких напитков, канавки переполнены, но, говорят, еще не успели истребить все запасы. В Новом городе будто где-то нашли еще водку, перепились и устроили скандал.

Собирался пойти в Красный Крест или к кому-нибудь, от кого можно было бы узнать, как происходил бой последнего дня (19-го), как очистили позиции по приказанию и т. д., но подавленность, отсутствие воли помешали этому.

Сижу себе дома и роюсь в своих несвязных мыслях. Из всего передуманного нашел одну немного утешающую мысль: если мы остались живы, то должны раскрыть истину, почему Артур пал несвоевременно, почему у нас многое не так, как следовало быть.

Вспомнилось, что как-то, вскоре после гибели японских броненосцев "Хацусе" и "Ясима", зашел ко мне мичман М. и удивил меня неожиданной фразой:

- Наше счастье, что адмирал Макаров погиб! Меня это поразило немало.

- Да, да, - продолжал он, - не погибни адмирал Макаров, он разбил бы японскую эскадру, покрыл бы нашу морскую гниль и плесень славой... и нам нельзя было бы надеяться на реформы, на лучшее будущее!

Хотелось бы сказать: слава Богу, что Артур пал именно так - он будет для нас ценным уроком!.. Но и это не веселит; что-то не верится. 11 часов вечера. Зашел Б. И. Он какой-то угрюмый.

- Знаете что? - обращается он ко мне после долгого молчания. - Узнал интересную вещь - пакость: оказывается, что 13 мая генерал Фок обманул генерала Стесселя, полагавшегося на него больше, чем на себя. Он сообщил Стесселю, что был сам на позиции, видел, что все батареи разрушены и все пушки подбиты неприятельскими снарядами!

Б. уставил на меня свои широко раскрытые, злобно сверкающее глаза, как бы любуясь моим удивлением.

- Да, да! Стессель ответил ему, что если это так, что если уж нет возможности держаться, то разрешает отступить. Каково! Притом мне сообщили, что там остался неразгруженный вагон со снарядами, прибывший накануне, вечером... Депеши эти имеются, кажется, у подполковника Романовского.

Вот как мы дошли до сдачи крепости.


2. Совершившейся факт

21 декабря (3 января)

В 7 часов утра - 3?, ясно, тихо.

Сегодня все говорят о состоявшейся сдаче, условия которой не объявлены.

Ночью уснул крепко и поэтому чувствую себя бодрее.

2 часа дня. Ходил собирать сведения о положении вещей. Сперва узнал, будто по условиям капитуляции все офицеры остаются при оружии и отпускаются домой под честным словом не участвовать в этой войне против японцев, нижние чины будут перевезены в Японию и должны пробыть в плену до окончания войны, мирным жителям свободна дорога на все четыре стороны...

Каким-то режущим диссонансом звучит условие: офицеры с оружием домой, а нижние чины одни в плен! Не верится, чтобы такое условие было принято.

Наконец-то удалось собрать кое-какие сведения о ходе боя 19-го числа на атакованном фронте.

С самого утра японцы открыли артиллерийский огонь по Орлиному Гнезду и второй линии обороны, поддерживая огонь и по прочим укреплениям фронта. Затеялась ружейная перестрелка; японцы пытались атаковать вторую оборонительную линию, вышли из форта III и двинулись к Владимирской горе, но были тотчас же отбиты.

На Орлином Гнезде в последнее время были устроены прочные блиндажи - углубления в скале, но в них не мог быть укрыт большой отряд, притом артиллерийский и ружейный огонь все находил свои жертвы. Японцы, занявшие оставленный нами Скалистый кряж и Заредутную батарею, обстреливали ходы сообщения с Орлиным Гнездом, не давали подавать туда помощи. Затем японцы начали штурмовать Орлиное Гнездо с северной стороны.

Интересен факт, что утром начальник обороны генерал Фок поблагодарил (чуть ли не в первый раз) инженеров за то, что на правом (восточном) склоне Орлиного Гнезда окопы устроены прекрасно, но когда японцы начали штурмовать Орлиное Гнездо, то окопы эти оказались уже в руках японцев. Значит, генерал Фок, вероятно, забыл послать в эти окопы наших солдат или матросов... и они были взяты без боя.

Когда комендант Орлиного Гнезда капитан Голицинский сообщил, что необходимо прислать патроны и резервы, матросы десантной роты под командой лейтенанта Темирова вызвались охотниками доставить на Орлиное Гнездо патроны и были посланы в помощь капитану Голицинскому. Несмотря на адский неприятельский огонь, матросы смело карабкались по ходу сообщения к вершине Орлиного Гнезда, обстреливаемому японцами, много легло их по пути туда, лейтенант Темиров был тоже ранен в это время, но они дошли.

Шесть раз японцы были отброшены, но они продвигались вперед при помощи летучих сап и достигли наконец вершины горы. К тому времени все защитники горы были или перебиты, или переранены, не имея никакого прикрытия, так как взрывом склада бомбочек оно было уничтожено, и, не получая больше поддержки, уцелевшие несколько человек отступили.

Все это время генерал Горбатовский просил по телефону то генерала Фока, то генерала Смирнова, то генерала Стесселя о скорейшей присылке резервов, сообщал, что иначе не удержать Орлиное Гнездо, но без результатов. Люди таяли и в окопах второй оборонительной линии, вспахиваемых неприятельскими снарядами. В присылке резервных частей произошло какое-то замешательство; своевременной помощи не было подано.

Около 3 часов дня начальник обороны участка подполковник Л-ский доносил по телефону генералу Горбатовскому, что японцы начали обстреливать его участок (восточнее Орлиного Гнезда) во фланг и что поэтому трудно держаться.

Генерал Горбатовский приказал соорудить траверсы и держаться.

Некоторое время спустя после оставления Орлиного Гнезда, подполковник Л-ский донес генералу Горбатовскому, что им получено приказание генерала Фока очистить весь участок от Орлиного Гнезда до укрепления No 2 (т. е. Малое Орлиное, Куропаткинский люнет, литеру Б, Залитерную гору и промежуток до укр. No 2).

Генерал Горбатовский приказал ему не сметь исполнять ничьих распоряжений, кроме тех, которые даются непосредственно им как начальником фронта.

В шестом часу вечера к генералу Горбатовскому явился капитан Голицинский (или лейтенант Темиров) и доложил, что Орлиное Гнездо очищено за невозможностью держаться, за отсутствием всякой помощи... и упал в обморок. Бывший тут доктор Кефели привел его в чувство и отправил в госпиталь. Вид его был ужасен - вся одежда на нем была изодрана, при взрыве порохового погреба придавило его камнями и мешками, еле освободили его из-под них, кроме того, он был контужен, оглушен и, кажется, ранен.

Очевидец, передавая мне все это, говорит, что это подействовало на всех удручающе; все видели, что этот человек показал даже сверхчеловеческую стойкость и что дело обороны при таких условиях становится незавидным.

В это время кто-то крикнул, что стрелки стали отступать со второй линии обороны. Генерал Горбатовский кинулся, чтобы удержать их на местах. Как раз мимо перевязочного пункта проходит по направлению в город какой-то офицер в сопровождении стрелка; его догнали, остановили. Оказалось, что это 14-го полка капитан К-в, он ранен и отправлялся в госпиталь. Его спрашивают, кому он передал начальство над его участком. Отвечает, что никому...

Горбатовский послал к отступающим стрелкам двух офицеров, которые вернули их на свои места.

Очевидцы говорят, что положение было удручающее; все будто расползалось по швам, сдерживалось с трудом. Начатая уступка позиции подорвала снова стойкость изнуренного гарнизона.

Зато очевидцы с другой стороны, с Куропаткинского люнета, передают, что обидно, досадно было смотреть, как японцы почти безнаказанно подвигались с северной стороны при помощи летучей сапы все выше и выше к вершине Орлиного Гнезда; говорят, что было бы по-прежнему достаточно одной роты, чтобы совсем отбросить японцев. Они там все ожидали, что к нашим подоспеет еще помощь и что гора останется за нами.

Вскоре после этого генерал Горбатовский получил письмо от начальника штаба генерала Фока - подполковника Дмитревского, сообщающее о том, что к японцам послан парламентер.

Это все-таки не убедило генерала Горбатовского в необходимости очищать неатакованный в этот день фронт, и он не отменил приказания, данного подполковнику Л-скому. Утомленный волнениями тяжелого дня, генерал передал начальство над фронтом полковнику Мехмандарову, при котором остался капитан Генерального штаба Степанов, и лег спать с тем, что с 2 часов ночи он и инженер-капитан Шварц сменят их, дадут им уснуть.

Однако генерал Горбатовский только что успел лечь, как было получено приказание генерала Фока как начальника всей сухопутной обороны крепости о немедленном очищении фронта до укрепления No 2 - с пригрозой отдачи под суд...

Только после этого наши войска отошли, и японцы вскоре заняли без выстрела брошенные наши места. Но, заняв Залитерную гору, они начали заходить в тыл укрепления No 2, так что почти пришлось бросить и его...

Сообщают, что с 9 часов утра должна была начинаться формальная сдача крепости и при этом имела состояться какая-то церемония на Казачьем плацу, но туда посторонних не пускали.

11 часов 30 минут. Говорят, что в городе появились уже японские солдаты.

Мы перебрались окончательно в свою квартиру; оказывается, что понемногу, по мере надобности, многое из домашнего скарба, необходимое жене для обихода и работы, было перетаскано в каземат.

На улицах встречается много пьяных.

2 часа дня. На углу Цирковой площади увидел первых в городе японских солдат; это отряд телефонистов, устраивающих в доме Трофимова телефонную станцию. Народ далеко не такой мелкорослый, как мы привыкли за время осады о них думать, - молодые, коренастые, упитанные, хорошо одетые. При них несколько обозных двуколок, очень легких и удобных для подвоза провианта и амуниции по ходам сообщения и окопам. В них запряжены мелкорослые, но, кажется, шустрые австралийские лошади, что-то среднее между лошадью и пони. Видел несколько кавалеристов или же тех же телефонистов верхом, некоторые сидят в седле неважно, но, в общем, недурно, некоторые же просто молодцами.

Говорят, что и у японцев много заморенных работой и боевой жизнью людей с обносившейся одеждой - просто оборванцев, но их они нам, наверное, не покажут.

Наши нижние чины, рабочие и мирный люд, как очумелые шатаются праздно, большей частью подвыпившие, ищут случая поглазеть на японцев. Поведение этих первых в городе японцев в высшей мере корректно - они нигде не останавливаются, чтобы полюбоваться разрушениями, произведенными бомбардировкой; на их лицах видна лишь серьезная сосредоточенность, озабоченность исполнением своей прямой задачи, ни тени надменности или злорадства.

Трудно допустить, чтобы мы сумели так себя вести в роли победителей.

Недавно забежал ко мне артиллерист В. А. В.

- Еду, - говорит, - в Японию, в плен. Как же иначе! Какими же глазами я могу смотреть в глаза России, если мои солдаты будут в плену, а я вернусь домой?..

Бывший при этом иностранец - Л. привскочил с места:

- Вот, это благородно, справедливо!

Меня очень обрадовало решение В. А. разделить участь гарнизона, сколь тяжела она бы ни была.

Оказывается, что по вопросу о плене образовались два течения. Одно исходит из сферы штаба генерала Стесселя, доказывает бесполезность ухода офицеров в плен, и это мотивируется тем, что ныне всякий офицер может принести пользу родине, занимая хотя бы мирно-гарнизонные должности, заменяя тех, которые должны отправиться на войну. Перспектива увидать родину и своих близких соблазняет многих и не дает им задуматься над тем, что за задний смысл имеет эта коварная статья японского великодушия по отношению гарнизона героической крепости и как при этом опростоволосились те, кто заключал капитуляцию.

Цель отпуска офицеров домой с оружием в то время, когда весь гарнизон должен пойти в плен, ясна - желание довести нас до полного разрыва связей между офицерами и нижними чинами, деморализовать этим не только артурский гарнизон, но и всю нашу армию в Маньчжурии и России, образовать между офицерами и нижними чинами пропасть...

Другое течение, исходной точкой которого была, кажется, среда молодых артиллеристов во главе с полковниками Мех-мандаровым и Тохателовым, предвидит вышесказанное или же руководствуется просто чувством порядочности, остатками некоторого рыцарства. Артиллеристы будто высказались первыми за уход в плен, и они собираются чуть не поголовно ехать в Японию одновременно с нижними чинами. Оно мотивируется тем, что порядочный человек, давший честное слово японцам не участвовать в течение этой войны ни в чем во вред интересов Японии, нарушает свое слово уже тем, что он заменяет офицера, отправляющегося на войну, а главное, что бросить гарнизон, перенесший за время осады больше, чем сами офицеры, в такое тяжелое для него время, недобропорядочно, не по-товарищески.

Это течение находится только в периоде возникновения, и поэтому еще трудно сказать, возьмет ли оно верх над соблазном скорее вернуться на родину, быть встреченным с овациями, фигурировать в качестве героя, перенесшего столь тяжелую осаду и т. д. Соблазн очень велик, а долг совести обещает пока лишь трудноопределимую вереницу сереньких дней, недель, месяцев, а может быть, и лет.

Среди мирных жителей оживленно обсуждается вопрос, как выехать в Россию; оставаться здесь, когда крепость будет в руках японцев, никому не хочется, да и смысла нет. Но если японцы отправят нас по железной дороге к Мукдену, то понадобится теплая одежда и обувь, которой здесь нет; в Сибири теперь самые большие морозы. Перспектива не из розовых. Если же дадут нам возможность выехать в Чифу или Шанхай, тоже горе - морской путь далекий, и редко у кого хватит на то средств. Притом все мы оборвались, обносились за время осады так, что стыдно будет показываться в Россию, если не удастся приодеться дорогой. Морской путь страшит всех мало бывавших на море своим зеленым призраком - морской болезнью.

3. Мрачные размышления

Навертываются невеселые думы: теперь уже знают и в России, что Артур сдан; известие произвело, наверное, потрясающее впечатление.

Все, у кого здесь близкие, родственники, сгорают нетерпением узнать что-нибудь о судьбе своих. Многие из них так и не дождутся радостной вести.

11 часов вечера. Не спится, и нет возможности чем-либо заняться; какое-то отвращение ко всему. И думать-то не хочется. Поздно вечером зашел П. Р. и сообщил, что и он едет в плен, но говорит, что и в инженерных войсках большой разлад по вопросу о плене; многие собираются уехать в Россию.

Слышал, будто несколько стрелковых офицеров, бывших до последних дней на боевых позициях, застрелилось - не находя возможным перенести позора сдачи крепости и плена, а также не желая дать японцам честное слово. Говорит, что офицеры эти, кажется, из состава 27-го, 28-го и 5-го полков; фамилии их не знает.

Все это не вызывает яркого, определенного чувства, а увеличивает лишь сумбур в голове, будто налитой свинцом.

Переболело сердце об Артуре и о том, что Россия, великая Россия оказалась столь слабой, столь неподготовленной к давно готовившемуся удару. Порой вскипает зло, и винишь в этом весь государственный строй, весь уклад нашей жизни; то примешься рыться в причинах, создавших и удержавших такой строй, и находишь, что многие из людей, захвативших власть или облеченных ею, меньше всего думают о пользе государства, не понимают или же не желают его понимать...

Сегодня вышел No 247 "Нового края" - последний в Артуре. Газета исполнила свой долг по мере условий, в которых она находилась, - просуществовала всю осаду крепости.

Кажется, что это первый такой случай в мировой истории.

Редакция обещает возродить газету в другом месте, но когда и где - пока неизвестно. (...)

10 часов утра. Сегодня сообщают мне, что все офицеры, не исключая генералов Стесселя и Смирнова, поедут в плен вместе с войсками. На завтра назначен вывод войск к форту V. В Голубиной бухте будто уже ожидают японские пароходы.

Наши матросы и солдаты все еще ищут случая напиться, побезобразить - разгуляться.

Офицерам будто разрешается взять с собой лишь 45 фунтов багажа; больше не возьмут перевозить и за плату.

И нам приходится осваиваться с мыслью, что придется взять с собой лишь крайне необходимое, а все остальное бросить, т. е. оставить победителям. Не правда ли, не особенно-то благородный прием присвоения себе чужого имущества! Хотя юридически это нельзя назвать грабежом...

9 часов вечера. По дороге в Новый город встретил отряд японских матросов, предводительствуемых офицером. Тип лица заметно разнится с типом сухопутных войск, лица более смуглые и скуластые. Их гримасы уже не чета вчерашним корректным телеграфистам - улыбаются злорадно во все лицо, поглядывая на затопленные в гавани наши военные суда и на нас, встречных. Встретил и сухопутного офицера верхом, и в нем не заметил скромного величия.

По всей дороге, всюду валяются разорванные патронташи и патроны поодиночке, обоймами, пачками... Наши солдаты разбросали этот ненужный им теперь хлам, чтобы он не достался неприятелю. По ним идут, едут, говорят, что были уже случаи, что патроны эти взрывались под копытами лошадей и под колесами телег. При этом могли бы случиться и ранения.

У моста дамбы, ведущей в Новый город, видна в воде во время отлива масса патронов целыми ящиками; там же навалено много унитарных артиллерийских патронов 47-57-миллиметрового калибра. Говорят, что и в других местах в бухту сбросано много патронов и даже ружей. Полагают, что, пролежав в морской воде, эти патроны испортятся.

4. Условия сдачи

Встретил капитана А. П. Г-ва. Он удивлен, почему генерал Стессель не нашел нужным поручить выработать условия сдачи и участвовать в заключении капитуляции ни одному ни военному, ни гражданскому юристу. Он как бы нарочито обошел всех юристов, которых у нас в крепости далеко не малое число. Г. сомневается, был ли Стессель вправе игнорировать в данном случае людей специально образованных, тем более потому, что за время осады как он, так и начальник его штаба полковник Рейс многократно доказали незнание тех законов, которые было необходимо им знать на каждом шагу. Капитуляция же крепости очень сложная вещь, и в ней следовало бы предусмотреть многое.

Но, как оказывается, все это "обделано" штабом генерала Стесселя и под строгим секретом.

Характерно, что сегодня высказали мне Н. Н. В. и С. З. В., живущие в разных концах города, занимающие совершенно разные житейские положения и совершенно незнакомые между собой, одну и ту же мысль и почти теми же словами:

- В сдаче крепости, после того как мы уже съели добрую половину лошадей, мулов, ослов и даже собак, - много позорного, много обидного для "славы русского оружия" и для сердца русского. Будь крепость взята подавляющей силой, не было бы этой обиды. Не все еще силы истощены, не все еще использовано до конца, не говоря о том, что ничего не сумели использовать с самого начала и этим сами приблизили конец...

На каждом шагу встречаю знакомых; впрочем, проживши в осажденной крепости чуть не год, мало кого совсем не знаешь. Все спрашивают, что будет с нами - мирными жителями, - когда, куда и как отправят нас из крепости. Всем один ответ: не знаю. (...)


На обратном пути из Нового города матрос, идущий со своим скарбом из госпиталя, обратился ко мне:

- Скажите, пожалуйста, что это будет: неужто мы пойдем в плен, а офицеры себе домой? В бой посылали нас вперед, а тут до нас нет им и дела! Обидно! Вот, например, когда мы пришли под Высокую гору, наш командир и говорит: "Ну, с Богом, ребята! Я буду вами командовать отсюда...". Где там ему командовать, он и не видал, что мы там делали, а наверное, и орденок получит, и героем себя назовет. Мы пошли, но из всей роты вернулось всего 10 человек. Там и меня ранило, а тут еще цинга проклятая. Не совсем еще поправился, но неохота отстать от товарищей; взял и выписался.

Говорю ему, что, вероятно, большинство офицеров пойдет в плен. Будто успокоился этим.

Зашел А.Д. Горловский. Ему сознался один из японских врачей, что японская армия потеряла под Артуром 102 тысячи человек; другой врач говорил, что только 98 тысяч; третий говорил, что больше 60 тысяч. Ближе к истине, конечно, первая цифра.

Н. П. сообщает, со слов японца-переводчика, что мирных жителей японцы отправят в Чифу и сдадут там русскому консулу.

Переводчик будто подтвердил, что через Кинчжоуский перешеек прорыт канал. Он же сказал, что русские нескоро возьмут обратно Артур, т. е. если они вообще вздумают брать его...

И тех офицеров, которые возвращаются в Россию, японцы все-таки повезут в Японию как трофеи победы, покажут народу и только тогда отпустят домой.

Сегодня целый день сдавали японцам оружие и укрепления.

Говорят, что японских войск здесь очень мало: было будто всего тысяч 30-40, но сейчас здесь всего около 10 тысяч; остальные отправлены на север, в Маньчжурию.

По словам японцев, их дела на севере лучше, чем здесь. Но к чему, в таком случае, они торопятся отправить излишние войска в Маньчжурию?..

Офицеры нестроевой службы уезжают все в Россию, чины штабов тоже, но говорят, что многие из строевых решили уехать домой - значит, не устояли против соблазна скорого свидания с родными или у них на это какие-нибудь особые соображения, особые взгляды на этот вопрос. Впрочем, это их дело.


5. Выступление гарнизона

23 декабря (5 января)

В 7 часов утра +0,5?, ясное, солнечное утро, день обещает быть хорошим.

Проснулся в начале пятого часа утра, не спится, и только, сон не хочет явиться на выручку перенапряженным нервам.

Кто-то зашабарчал нашей телефонной проволокой на крыше, быть может, гуляющие там кошки. Прежде не просыпался даже от падения вблизи 11-дюймового снаряда!

В 6 часов 10 минут где-то вдали загрохотали колеса; чем-то больным отдалась в сердце мысль, что это наши войска начинают выступать из крепости, которую сами построили и так стойко защищали, не помышляя о сдаче, все надеялись удержать ее за собой. А теперь все рухнуло вдруг, и все пропало...

Вспомнил переданный мне вечером случай в инженерном управлении. Туда пришел кондуктор Рыбников, представленный к трем Георгиевским крестам, вполне заслуживший их, притом в последние, самые тяжелые дни крепости; получил пока из них только один - IV степени. Пришел откланяться начальству перед уходом в плен (хотя он мог и не уходить в плен, если бы захотел этого сам).

- Ишь, - говорит начальник инженеров полковник Г. с презрительной усмешкой, - навесили себе побрякушек!

Рыбников опешил.

- Простите, господин полковник, эти побрякушки заслужены мною...

- Пустяки! Мы не ради их работали...

Так относятся к действительным заслугам те, которые сами и не испытывали, каково заслужить Георгиевский крест. Дело другое, если бы таких наград не существовало вовсе, но пока они существуют, то заслуживший награду должен получить ее, и не вижу причины стыдиться носить ее. Когда нужно было совершать подвиги, в тот момент никто и не думал о награде и не ради ее творили чудеса, рисковали собой в высшей мере. Например, Рыбникова, во время спускания одной мины к неприятелю, задели 5 пулеметных пуль, но замечательно счастливо для него - одной он ранен легко в голову, другой в шею, третьей в плечо и т. д. Это лишь случай, что он уцелел, а полковник Г. считает себя вправе надсмехаться над ним за то, что он надел крестик.

Впрочем, говорят, что по инженерному ведомству дело о наградах стояло вообще незавидно из-за несочувствия к ним начальника.

И инженеры сделали очень многое, внесли немалую лепту в дело защиты крепости, этого никто не может отрицать. Также немыслимо отрицать и то, что и они рисковали на каждом шагу своей жизнью - совершали подвиги, но это были подвиги, не бросающиеся в глаза своей картинностью. Если один-другой из них проявил лишь отрицательные черты, то этим не сказано, что все они были одного покроя, и валить все на всех их грешно. Кто-то же вел все эти работы под непрерывным огнем неприятеля! Но у нас всегда так: на кого нападут, того ругают все без разбора и оглядки, огульно; а главное, за спиной лишают невиновного возможности защищаться, доказать свою правоту.

Вспомнил характерный случай, переданный мне одним из раненых моряков. Случилось это довольно давно, еще в то время, когда лейтенант Хоменко и инженер-капитан Родионов начали устраивать морские батареи на кряже над Китайским городом - на так называемом Камнеломном кряже. Приезжает к ним генерал Фок и ругается, что наши инженеры любят копаться лишь кирочкой и лопаточкой, а не любят приниматься за подрывные работы (это, положим, вздор, так как все крепостные работы велись именно при помощи взрывов скал, и в легком грунте совсем редко где приходилось работать).

Его приглашают наверх, на кряж, где ведутся сами работы, и именно подрывные. Генерал остается, видимо, очень доволен работами, капитан Р. объясняет ему подробно, какой глубины делаются буровые скважины, как нужно поворачивать при этом зубилом, как тупятся при этом зубила и что пришлось поэтому устроить тут же кузницу для заостривания зубил, как закладывается и какое количество рок-о-рока или самсона (взрывчатых веществ), с какой предосторожностью делается забивка заряда и т. д.

Фок поблагодарил за произведенные работы и уехал.

Говорят, капитан Р. было обрадовался, ожидал, что генерал представит его к награде.

Получилось же совершенно неожиданное: на следующий день появился очередной подпольный листок - записка генерала Фока, в которой он говорит, что нечего бы господам инженерам рыться в мягкой землице, пора бы им приняться подрывать скалы - от этого было бы много больше пользы. И перечисляет, и рекомендует им все приемы для этих работ до мельчайших подробностей - точь-в-точь, как ему накануне объяснил капитан Р., вплоть до необходимости иметь поблизости и кузницу...

Генерал Стессель и прочие поклонники талантов Фока давались лишь диву, что этот феноменальный "герой" знает все - и инженерные работы, и все детали подрыва скал!

Пришла на ум известная аллегорическая картина императора Вильгельма II, изображающая "желтую опасность":

"Vulker Europas, wahrtet eure heiligsten Giiter"! ("Народы Европы, берегите ваши святые сокровища!" - Е.П.)

Ее следовало бы теперь переделать так - навстречу желтой опасности вытолкнули Россию; остальные народы наблюдают не то со страхом, не то с любопытством, не то со злорадством за кровавой борьбой, при этом они проливают крокодиловы слезы и патетически выкрикивают (как это недавно сделала с большой откровенностью Франция) "Россия должна непременно победить!.. Ради наших интересов на Дальнем Востоке!.."

Что же касается Японии, мне кажется, что Америке, Англии и Германии желалось бы видеть этого опасного конкурента окончательно разоренным...

Россия не была пока ничьим конкурентом по торговле и промышленности, а лишь потребителем. Вот почему иностранцы жалеют порой и нас...

Выйди Россия победительницей из этой войны, иностранцы станут вновь уверять, что "желтой опасности" не бывало и быть не может, а существует лишь одна реальная - русская опасность...

Сейчас все сознают, что если русская армия не справилась с японцами, то не справиться и ни одной другой армии, так как у всех них свои недостатки. Теперь каждый видит, что японцы переняли из европейских армий только их положительные, лучшие стороны и применяют все это изумительно ловко на деле.

О численности же японской армии до сей поры никто ничего точного не знает. Никто не ожидал, что эта маленькая страна выкинет на континент такие огромные силы.

10 часов утра. Промаявшись большую часть без сна, заснул, когда было уже светло, и проспал небывало долго.

Наши войска вышли уже к месту приемки - к форту V еще уезжают запоздалые двуколки с багажом. Сегодня еще кое-где догорают дома, должно быть, ночью подожгли пьяные - кто по неосторожности, а кто и нарочито.

Настроение войск было вчера местами такое, что опасались открытого неповиновения офицерам при уходе из крепости. Но все обошлось сравнительно благополучно, если не считать два-три инцидента и того, что среди уходящих было еще много подвыпивших. Одного штабс-капитана сегодня утром, во время сбора, солдаты укорили, что на позициях он сидел только в блиндаже, а тут вздумал командовать ими - начальство выказывать...

Передают, что полковнику С-му пришлось спрятаться в клозет, чтобы не быть избитому солдатами его полка; побушевали, поругали и отправились.

Будто и генерал Фок вздумал сказать речь собранному к уходу гарнизону. Солдаты сперва будто мирно слушали его, но затем будто кто-то крикнул:

- Что вы его слушаете, ребята! Довольно наслушались мы его краснобайства... Он говорит одно, а думает совсем другое!..

Тот будто выругался втихомолку и поспешил уйти.

А генерал Стессель и не показался уходящему в плен гарнизону.

Сомневаются, что японцы успеют принять всех в один день, так как войск набралось всего более 20 тысяч человек, не считая около 14 тысяч больных, остающихся в госпиталях.

Сообщают, что генерал Смирнов сказал:

- Я иду в плен с гарнизоном крепости, которую я не сдавал!..

С. сообщил мне, что вчера прибыл в крепость начальник японской артиллерии со штабом и разыскал полковника (произведенного во время осады в генерал-майоры) Мехмандарова, начальника артиллерии правого фланга крепости, фактически руководившего там артиллерией с половины августа месяца. Тот было оговорился, что почетные гости ошиблись, что они, наверно, желают видеть начальника крепостной артиллерии генерала Белого; но те ответили ему, что им интересно познакомиться именно со своим почтенным противником, с которым им пришлось так тяжело бороться. Сказали массу очень лестных комплиментов. Сознались, что потери японской артиллерии под Артуром большие - до 25 тысяч человек, что много японских орудий было подбито и что их задача была облегчена лишь недостатком в Артуре снарядов.

Генерал Мехмандаров уехал в плен; он один из ярых противников сдачи и ухода "домой" под честным словом.

В 12 часов дня. Был у раненых. Везде одни и те же разговоры - о сдаче крепости и о плене.

Т. сетует на генерала Никитина - друга генерала Стесселя, которого последний рекламировал всеми силами, чтобы дать ему отличия, что тот, в свою очередь, бросил своего приятеля в самые трудные для него дни, не отговорил его от сдачи крепости. На военном совете 16 декабря генерал Никитин высказался против сдачи и будто с тех пор не показался Стесселю на глаза; это в то время, когда он не мог не знать, с каким намерением носится его друг и что некому его поддержать из окружающей его среды.

В. говорит, что, быть может, генерал Никитин сознавал, что его друг все равно сдаст крепость, находясь под более сильным влиянием других и подталкиваемый на это соглашающимися на все льстецами, а поэтому не захотел замарать свое имя якобы участием в сдаче.

Ш. говорит, что это узкий эгоизм и что если уже пользоваться добродушием друга, то нужно было и компенсировать его в нужную минуту дружеской поддержкой.

- В чем же вам показалось это "добродушие" друга? - спросил не без иронии В. - Не можете ли указать мне хотя бы один случай, где "добродушие" это принесло бы делу хотя бы каплю пользы? Безобразное хозяйничанье с наградами, так сказать, вербованье этим себе сторонников, как вам угодно, не могу признать деятельностью в интересах Отечества, а наоборот! Возьмите, например, то, сколько нас, старых, притом израненных боевых капитанов, осталось без производства в подполковники, а капитан Ж-ко, "подвиги" которого всем известны, получил и боевые награды, и представлен к чину подполковника! Так нарождаются будущие Стессели...

Затем дебаты перешли на вопрос: принес ли генерал Стессель какую-либо пользу обороне вообще? Сперва казалось, что вопрос может быть решен только отрицательно, несмотря на слабые попытки приверженцев этого генерала указать на его якобы добрые поступки, которые не относились к ходу обороны.

- Господа, - вмешался в разговор К., - будем хоть раз беспристрастны, отбросим наши личные чувства. Мне кажется, что грубая требовательность генерала Стесселя принесла и долю пользы обороне - его боялись... Нам нечего скрывать, что среди нас очень мало развито чувство долга и что мы склонны к разным вольностям... Вспомните, как в начале войны многие из нас не любили подолгу оставаться на позициях - нас тянуло в город... Его грубая требовательность, скажем даже - произвол, поставили этому предел, заставили оглядываться. Он заставлял каждого быть на своем месте. Мне кажется, если бы он не поступал с нами так круто, то распущенность эта сказалась бы у нас сильнее как среди офицеров, так и солдат, а про моряков и говорить нечего - были грешки... Не будь его, едва ли кто из прочих начальников сумел бы взять всех в такие ежовые рукавицы. Вам известно, что в Северной нашей армии "вольности" эти доходят иногда до отвратительного, как нам передавали об этом очевидцы. Подумайте сами, что было бы, если бы мы и с наступлением тесной осады начиная с первых августовских дней продолжали бы свою склонность отлучаться с позиции... После не помогли бы делу даже расстрелы, без которых мы, слава Богу, обошлись. Возьмите, например, запрет продажи водки...

Все замолчали. Было видно, что под сказанным К-м есть и основание. Снова начались споры, доказывалось, что эта же грубая требовательность, проявленный генералом Стесселем порой грубый произвол внесли много ненужного огорчения, даже озлобления, отбивали нередко охоту ко всякому самопожертвованию, задевали самолюбие, словом, принесли и много вреда обороне. Перечислялись факты. И с этим нельзя было не согласиться.

Тем не менее и К. был прав. Вопрос сводится к тому, что дал характер Стесселя обороне больше - пользы или вреда?..

Сдача им крепости зачеркнула все его заслуги; осталось на виду только все отрицательное. И в этом виной то, что в нем нет меры разума - ни в его "добродушии", ни в грубой требовательности, он не знал, где что нужно, не знал, где поставить точку...

Разговоры перешли на некоторые моменты обороны, когда высший командный персонал не предусмотрел то, что нужно было предусмотреть.

Так, например, командир Заредутной батареи докладывал коменданту еще до обложения японцами Артура о том, что за тыловым гребнем следовало бы устроить окопы для стрелков, чтобы в случае штурма редутов, когда наша артиллерия будет уже частью выведена из строя, штурмы эти отбивать ружейным огнем, не давать японцам укрепиться в редутах. После оказалось, что такие окопы принесли бы в то время огромную пользу защите, но они не были еще сооружены.

8 августа генерал Горбатовский обратился к подпоручику К. с вопросом, где бы там лучше установить полевые пушки для отражения неприятельских штурмовых колонн. Тот ответил ему, что теперь уже поздно об этом думать, что японцы теперь уже не дадут подвезти пушек, что, по его мнению, японские цепи уже залегли всего на 300-400 саженей впереди редутов и скоро начнется штурм. Так и случилось. Но Горбатовский тут ни при чем - вся наша полевая артиллерия была на левом фланге, лишь потом перевели часть ее на правый. Будь же полевая артиллерия установлена в одну из предыдущих ночей в складках местности впереди укрепления No 3, и если бы она притаилась там до начала штурма, то японцам не удалось бы в начале августа занять редуты No 1 и 2; также было бы отодвинуто падение Водопроводного и Кумирнского редутов.

Кроме того, были упущены из виду чудные позиции для артиллерии у Голубиной бухты, имеющие очень хорошую площадь обстрела; поставленная там своевременно артиллерия могла бы не допустить скорого падения позиций нашего левого фланга, ибо она била бы японцев всегда по тылу и флангу, они могли бы двигаться только при помощи тяжелых осадных работ, только при помощи хорошо укрытых ходов сообщения.

Это произошло потому, что никто из высшего командного персонала не побывал после начала осады на Голубиной бухте и не взвесил там все преимущества для артиллерийских позиций.

Пошел навестить раненых. Там наткнулся снова на дебаты о наградах, заслугах, о "козлах отпущения" и о приписывании себе или кому-нибудь другому счастливую мысль или сообразительность какого-нибудь третьего лица, приведшую к хорошим результатам.

Из приведенных фактов один очень характерен.

Штабс-капитан Ерофеев, командовавший ротой моряков в отряде капитана Романовского у Голубиной бухты, заметил 9 сентября во время штурма японцами Высокой горы, что неприятель собирается очень скученно на юго-западном склоне горы, и сообразил, что скорострельная артиллерия, поставленная у Голубиной бухты, могла бы прекрасно поражать неприятеля, а этим сильно помочь защите горы; он тотчас донес об этом по начальству. Начальство нашло эту мысль правильной и послало туда всего один взвод (2 орудия) скорострельной артиллерии под командой штабс-капитана Ясенского. Результаты получились хорошие: японцы, поражаемые с тыла, отступили, а ночью лейтенант Подгурский с минами и охотники штыками окончательно отбросили японцев, выбили их из занятых ими окопов. После того японцы не решались штурмовать Высокую гору вплоть до ноября месяца. Штабс-капитана Ясенского наградили, наградили и других; мало того - из начальства каждый приписывал себе посылку артиллерии к Голубиной бухте и удачу всего дела. Но про штабс-капитан Ерофеева совсем забыли, ему и "спасибо" не сказали.

- Допустим, - говорит Д., - в чем заключается заслуга Ерофеева? Он исполнил только свой долг. И Ясенский исполнил только свой долг, а начальство не могло не посылать туда артиллерии, когда дело требовало этого, значит, и оно не совершило этим никакого подвига, а исполнило лишь свой долг...

Но все они исполнили этот свой долг только потому, что там, на Голубиной бухте, какой-то неизвестный штабс-капитан Ерофеев заметил вовремя, что это можно и нужно сделать, и полез докладывать об этом начальству, едва ли он думал о наградах и заслугах, но он сделал то, что было полезно. Поэтому если уж награждать кого-либо за это, если кому-нибудь приписать эту счастливую мысль, то несправедливо обойти молчанием Ерофеева!..

В обороне Артура участвовало много таких Ерофеевых. А про них-то и забываем.

12 часов дня. Сообщают, что с гарнизоном выехали комендант и все генералы. Только генерал Стессель остался здесь, при нем оставлены казаки как почетная охрана; говорят, что все эти дни дом генерала Стесселя охранялся казаками и что он еще сейчас не чувствует себя в безопасности.

Получил еще некоторые приказы. Часть их привожу здесь.

"No 980 (21 декабря, экстренно). Предписываю сегодня же сдать все оружие в Новую тюрьму, считать от каждого полка, начиная 13, 14, 15, 16, 5-й, затем 7-я дивизия (25, 26, 27, 28-й), три Запасных батальона, Крепостная Артиллерия, Саперная, Железнодорожная и Минная роты, Пограничная стража, Полевая Артиллерия. Все это должно быть сложено к 12 часам дня 22-го сего числа. С 12 часов дня 22-го числа туда сложить оружие, взятое у японцев. Морякам сдавать оружие по распоряжению Командира Порта в Порт, сегодня же. Дружинникам - в Арсеналах сегодня же. Для казаков будет назначено время. Подтверждаю строжайше, чтобы ни единого ружья не оставалось в казармах. Каждый полк доносит точно по Начальству о сдаче. Караул поставить 20 человек от казаков к тюрьме. Сегодня с 2 часов дня очистить все форты и перейти в казармы. Остаться для сдачи, указанной в приказе за No 985, т. е. Коменданту и 2 нижним чинам".

"No 981. Признаю настоятельно необходимым, чтобы с командами нижних чинов, отправляемых в Японию, следовало бы хотя 3 Священника для пастырского напутствия, которое будет необходимо каждому православному воину, а потому прошу Священников завтра к 2 часам дня заявить; если же не будет желающих, чего не думаю, то из 4-й и 7-й дивизии по одному, от Морских команд и прочих частей еще одного.

П. П. Начальник Квантунского Укрепленного района, Гене-рал-Адъютант Стессель. С подл, верно: Начальник Штаба Полковник Рейс".

"Приказание по Войскам Квантунского Укрепленного района. Кр. Порт-Артур.

No 88 (экстренно). Начальник Квантунского Укрепленного района приказал: 1 ] Старшим врачам всех частей войск немедленно сделать медицинский осмотр нижних чинов и всех больных цингою и другими болезнями, неспособных находиться в строю, зачислить в околотки и слабосильные команды и Командирам частей 22 декабря к 9 часам утра представить в Штаб района точные цифровые сведения, сколько нижних чинов состоит в Госпиталях и при части в околотках, лазаретах и слабосильных командах раненых, цингою и прочими болезнями. Подписал: Начальник Штаба, Полковник Рейс".


6. Победители и побежденные

4 января (22 декабря). Меня разбудил испуганный крик жены. Вскакиваю - два выпивших японца, унтер-офицер или ефрейтор и солдат, ломятся в нашу квартиру. Вышел и оттолкнул их от дверей. Они что-то толкуют по-своему и лезут к дверям. Не пускаю их и стараюсь им объяснить, пуская в ход все мое языкознание, что им нечего здесь искать, что это нехорошо и, наконец, что позову японский патруль, но они ничего не понимают и продолжают лезть к двери. Унтер-офицер показал мне на свой тесак, что он вооружен. Это возмутило меня окончательно, я взял его за шиворот, довел до ворот и вытолкал со двора, солдат поплелся покорно за ним... Оригинальная картина.

Тут у меня невольно вырвалось сердитое слово неудовольствия по адресу наших властей, которые поторопились сдать и побросать крепость на произвол судьбы. Нашей полиции что-то не видать, а японская не успела еще вступить в свои права.

Затем пришел к нам Н. В., один из друзей, раненых русских офицеров. Мы обрадовались ему несказанно, быть может, его присутствие избавит нас от нахальства японских солдат.

5 часов дня. Пошел с Н. В. прогуляться по городу. По улицам встречаются японские патрули и пьяные солдаты, как наши, так и японские.

Проходя мимо группы японских офицеров, О. подошел к ним, вежливо поклонившись, с вопросом - не говорит ли кто из господ офицеров по-русски. Ни ответа, ни другого признака вежливости он не встретил.

Дорогой В. рассказал мне, что И. П. Балашов сильно удручен сдачей крепости.

Прошли на бульвар - Этажерку и сели в музыкальном павильоне. Поблизости стоит японский солдат с белой перевязкой на руке, оказывается, что это временный полицейский пост, из выздоровевших раненых, был ранен в голову пулей, околыш фуражки пробит, и видна зажившая рана.

Он отбирает у проходящих японских солдат все, что имеет характер "взятого": куски материи, одежду и т. д., и кладет все в кучу. Отобрал, между прочим, совершенно новую солдатскую шинель артиллерийского ведомства.

Японские солдаты, иногда целая группа их с унтер-офицерами, повинуются требованию поста, хотя иногда пытаются и возражать.

Проехал японский комендант Старого города, майор в жандармской форме, в сопровождении двух жандармов. Постовой солдат отдал ему честь и доложил об отобранных вещах, тот одобрительно кивнул головой, сказал что-то и поехал дальше. После этого постовой солдат также продолжал отбирать разные вещи у японских солдат и предлагал их прохожим русским, шинель отдал проходившему русскому солдату, хотя тот говорил, что у него есть своя.

Грустно смотреть на разрушенный порт, на русских, как бы блуждающих сиротами по уже не русскому Артуру.

Пошли дальше. Всюду встречаются японские солдаты в разноцветных околышах и кантах. Нас обогнал отряд санитаров с вьючным обозом. Сзади их шел молодой врач в легких, матерчатых, сильно стоптанных сандалиях... Как обувь - это одна печаль, а во время холода - горе. Видно, недостатки заставляют носить такую обувь.

Японцы не избалованы большими окладами.

Взобрались на Военную гору, поглядели сверху на Старый город. Улицы уже опустели, картина хотя мирная, но нисколько не веселит сердце.

И. Т. принес из Нового города известие, что наши солдаты и матросы вчера разбили там все кладовые на базарной площади, между прочим, ценную библиотеку и склад книг "Нового края". Говорит, все изорвали, истоптали ногами, разбросали, чтобы ничего не досталось японцам!..

Вот на чем излили свою досаду на сдачу крепости.

Забыл отметить, что сегодня в обед было (на солнце) 15? тепла. Все эти дни, пока крепость сдана, погода стоит чудная, теплая. Будто сама природа радуется тому, что люди перестали зверски истреблять друг друга и разрушать созданное многолетним трудом с затратою огромных средств. Природе чужды наши понятия о позоре побежденных и торжестве победителей.

Рассказывают, что утром многие из мирных жителей - бедноты потащились вслед за войсками, направились к Голубиной бухте, чтобы поскорее убраться отсюда. Но что они там будут делать? Там ни приюта, ни средств пропитания. Пошли на произвол судьбы, потому что никакое наше начальство не нашло нужным объявить населению, что делать и что с ним будет. Про население города совсем забыли.


(...) 10. Торжественное вступление победителей

31 декабря (13 января)

В 7 часов утра - 1,5?, тихо, туман, сквозь который начинает проглядывать солнце.

Около 9 часов утра к мосту у Цирковой площади стали собираться китайцы в праздничных, разноцветных платьях, при отдельных их группах большие знамена. От них мы узнали, что скоро будут вступать японцы в крепость. Настроение их по наружному виду невеселое.

Около 10 часов показалась со стороны Казачьего плаца вереница верховых. Впереди их шли музыканты, далее штаб верхом, за ним тянулась пехота со знаменами.

Никакого блеска, кроме музыкальных инструментов. Начиная от командующего армией и кончая последним рядовым все одеты в шинели из желтовато-серого (цвета хаки) сукна, с пристегнутыми к ним собачьими, лисьими и волчьими воротниками, только процвет на околыше фуражки отличает штаб и обер-офицеров от рядовых.

Генерал Ноги - седой старичок с очень живыми умными глазами - ехал впереди, за ним свита и иностранные атташе или просто корреспонденты, затем шла пехота порою полубеговым шагом. С "парадной" точки зрения войска шли очень неважно и своим видом не представляли ни силы, ни отваги.

В Новом городе, на базарной площади, генерал Ноги принимал парад. После того войсковые части опять ушли куда-то обратно.

Из группы русских, наблюдавших за происходившим, кто-то сказал:

- И музыка-то у них не ахти какая - один нестройный писк, и весь парад, вся маршировка, выправка скорее плачевна, чем внушительна...

- Но они взяли Артур - победили! - заметил стоявший тут же иностранец, артурский старожил, симпатия которого, несомненно, на стороне России.

Он был прав - ныне показная сторона, которой мы были сильны, ни при чем, и его замечание отдалось болью в сердце, обидою.

Уходим с парада и рассуждаем, какое нам, казалось бы, дело, что тут сейчас войска японские... Но один их вид трогает наше изболевшее, попранное самолюбие, раздражает. Эх, скорее бы убраться отсюда!

- Удивительно то, - говорит Н., всегда любивший поговорить о том, что его угнетает, лишь бы нашлись слушатели, - что у японских офицеров незаметно то, что у наших и, впрочем, у всех европейских, прямо бросается в глаза: кичливость, самонадеянность, надменность, ведущие к прочим ненормальностям - к дуэлям между собою, к столкновениям со штатскими, к дурному обращению с нижними чинами и младшими и т. д. Зато у них знание своего дела, беззаветное исполнение приказаний начальства и все прочие военные качества, ведущие к победе. А у нас дурные, совсем не нужные, вредные стороны характера развиты, а необходимые как бы атрофировались неправильным воспитанием, извращенными понятиями о чести...

Под вечер в Красном Кресте присутствовал при интересных дебатах сухопутных и флотских офицеров на тему о роли моряков в обороне крепости. Сначала, как обыкновенно, много горячились, сыпались колкости.

Особенно горячился артиллерист В.

- Не нужно нам сухопутных моряков, без них обойдемся!

- Всяк должен знать свое дело.

- К чему привело их высокомерие, барство, сравнительно с нами, до войны и в начале ее?

Ш. передал слова капитана 2 ранга Клюпфеля, сказанные им еще весной:

- Первым и единственным примером в истории будет то, что флот будет охранять крепость из бухт Луизы и Тахэ и не подпустит японцев к ней!..

- И что же? - горячился В. - Все вышло наоборот: крепость должна была охранять флот... Впрочем, это, кажется, не первый пример в истории.

- А если бы не было здесь моряков, то Артур пал бы, быть может, несколько месяцев тому назад! - говорят моряки. - Как только японцы, бывало, займут какой-нибудь окоп или редут, кого посылали вышибать их оттуда? Не моряков ли? Недаром, однако, нас прозвали "вышибалами"!..

- Но не всех! - ядовито огрызается В. - Еще бы! Вы бы сидели в крепости, мы бы охраняли вас, а вы бы и не думали нам помогать!

Вскоре дебаты приняли мирный, деловой тон.

Выяснили ту помощь, которую оказали обороне Квантун-ский экипаж, десант, морская артиллерия, прожектора и пр. на сухопутье.

Досадуют на то, что у нас встречаются всюду не приводящие к цели полумеры. Например, с того момента, когда стало ясным, что эскадра наша не может быть исправлена и приведена в боевую готовность, не может ни предпринять прорыва во Владивосток, ни выдержать морского боя с блокирующими Артур небольшими морскими силами неприятеля, следовало бы снять с судов всю пригодную для борьбы с неприятелем артиллерию, усилить ею крепость, такой артиллерии было немало. Но у нас сняли лишь мелкокалиберные и несколько 6-дюймовых орудий, одних 6-дюймовых пушек осталось на судах десятки, и все они пошли ко дну с судами, не использованными для обороны. Это явный минус вместо имевшегося в руках плюса.

Матросы - народ лучше упитанный, физически сильнее, бодрее духом изнуренных осадой сухопутных войск, вызывались для более решительных действий и уходили назад, когда требовалось терпеливое сидение в окопах под адским огнем неприятеля.

Допускали, конечно, что флот мог при другом начальнике - не погибни, например, адмирал Макаров - при более удачных морских операциях оказать большие услуги всему делу, мешать японцам привозить войска и припасы, топить их транспорты, разбивать блокирующие отряды, встречать суда с припасами, идущие в Артур и т. д. Многое зависело бы от разных предвидимых случайностей и умения пользоваться обстоятельствами.

И Высокую гору отдали бы раньше, если бы не было морских резервов, десанта, его отрядов, предводимых нередко инженер-механиками флота, даже один портовой чиновник, Булатов, тогда исполнявший должность адъютанта, ранен в окопах Высокой горы во время командования отрядом матросов. Перечисляется ряд храбрых моряков-офицеров.

Приводятся и обратные примеры, как некоторые лейтенанты, прибыв на позиции и осмотревшись, убедившись, что там опасно, заболевали, кто головой, кто животом, кто глазами... и уходили обратно, посылали вместо себя мичманов и инженер-механиков.

Матросы и офицеры много помогли в работах по устройству, созиданию и достройке укреплений до осады и впоследствии.

Лишившись судов, наши моряки слились с гарнизоном и умирали наряду с сухопутными, рознь и ненависть между моряками и сухопутными в начале войны, не только поддерживаемая, но еще и разжигаемая некоторыми из старших начальников, исчезла - все объединились в одном желании не отдавать нашей крепости!

Потом разговоры коснулись наших инженеров.

Характерен тот факт, что из всех прежних артурских инженеров, строивших крепость, остались здесь лишь трое: Григоренко, Лилье и Родионов, все остальные выехали до осады из Артура, предоставили поработать людям новым. И эти новые люди работали, а слава досталась им традиционно артурская - слава мирного времени.

Выяснилось, что недостаток в инженерном инструменте, в проволоке для заграждений, в проводах, даже лесном материале произошел частью не оттого, что всего этого не имелось до войны в крепости, а оттого, что всех этих материалов вывезли целыми вагонами из Артура в Ляоян, пока сообщение с крепостью не было отрезано. Следовательно, крепость Артур, помимо своей неготовности к войне, должна была оказать помощь общей нашей неготовности в Маньчжурии - снабжать северную армию, помимо крайне необходимых самой крепости съестных и других припасов житейского обихода, еще и инженерными материалами, в которых мы сами так нуждались впоследствии.

Куда ни повернись, все тот же Тришкин кафтан.

Тут же разъясняли мне, что недоразумения артиллерийских офицеров с инженерным ведомством по приему новых построек, на которое употреблено и старое железо, не заключают в себе злоупотребления, так как сараи на батареях всегда могли быть построены из старого железа без ущерба для дела (в счетах инженеров, идущих через контроль, будто железо это никогда не показывалось новым и цены ставились соответствующие качеству).

На мое недоумение, почему же в таком случае писались такие непонятные для постороннего приказы, мне объяснили, что в приказе сказано, что, если приемщик сомневается в чем-либо и находит материал несоответствующим, то он должен составить отдельный акт, по которому производится особое расследование при участии контроля.

Значит, с одной стороны, соблюдается строго бюрократическая форма делопроизводства, а, с другой, т. е. со стороны артиллерийского управления, в данном случае не догадались объяснить в приказе просто и ясно, что употребление старого железа, если оно оплачивается соответствующей ценой и пригодно в данном случае, нельзя считать злоупотреблением.

Далее уверяли, что требования генерала Стесселя о том, чтобы инженеры находились непременно на фортах, отнюдь не приносили желаемых результатов, иногда, скорее, наоборот. Инженеры находились все время при своих работах (разве лишь за исключением одного-двух), где это требовалось. Например, капитан Р-в, числящийся на укреплении No 4 на левом фланге, на таком месте, которому японцы и не думали угрожать чем-либо, руководил работами на Камнеломном кряже, на правом фланге; и он должен был после известных приказов сидеть на своем месте без дела, приезжать урывками, как бы крадучись, на место своих работ.

Впрочем, приказы эти писались больше всего под влиянием рассуждений генерала Фока, которые мной уже были отмечены.

Сегодня канун Нового года. Не хочу дожидаться, встречать его. И так придет.

Только японцы могут встретить его с радостью".


Из дневника Ольги Баумгартен:

"19-го декабря. Всю ночь японцы наступали. Правый фланг, по словам раненых, остался за неприятелем и с утра противник стал штурмовать наш левый фланг.

Распространился слух, что вечером наши будут взрывать форты. Чувствуется скорый конец. Раненые все прибывают, поголовно все они пали духом. Подойдешь, спросишь: "как дела?" - они даже и не отвечают, вздохнут и махнут рукой.

Днем привозят артиллериста Баранова. Он вчера выписался из нашего госпиталя, а сегодня его уже смертельно ранило. Только успели его перевязать, как он скончался.

К вечеру прибегает добровольная сестра Щербакова, взволнованная такая.

"Вы знаете", - говорит, - "я видела у штаба крепости наших парламентеров, они, вероятно, отправятся к японцам сдавать нашу крепость!"

"Нет, сестра, у вас, вероятно, была осадная галлюцинация. Как могут сдать крепость! Что вы? Крепость никогда не сдадут. Наоборот, я слышала, что сегодня наши будут взрывать форты!"

Часов восемь вечера. По обыкновению неприятель бомбардирует госпиталя.

Кругом рвутся столь знакомые нам 11-тидюймовые чемоданы. Осколки и шрапнель гремят по крыше, некоторые осколки впиваются в стены, влетают в палаты больных. Все наше здание дрожит, к девяти часам стрельба неожиданно прекращается. И как-то невольно остановилась в ожидании ее возобновления. Но ожидание не оправдалось. Вскоре однако прежний орудийный грохот и оглушающий шум разрывающихся гранат сменился необыкновенным гулом, напоминавшим взрыв подводных мин. Спускаюсь в нижний этаж.

- Сестрица, - говорят больные, - слышали ли вы взрыв?

- Да.

- А вы знаете, что он обозначает?

- Нет, не знаю, но предполагаю, что это, вероятно, разрыв каких-нибудь новоизобретенных неприятельских гранат.

- Нет, сестричка; представьте себе, наши моряки взрывают суда!

- Кто это вам сказал?

- Я, сестрица, - отвечает находившийся здесь помощник смотрителя.

- Но неужели вы видели... этот взрыв?

- Да, сестрица, я его видел, он произошел на "Пересвете".

- Вы, вероятно, ошиблись. Помилуйте, взрывать броненосцы? Ведь они нам еще пригодятся. Нет, нет, Бог не допустит падения Артура, я все же хочу надеяться, что мы как-нибудь продержимся и дождемся нашей выручки.

- Дай Бог, сестричка, чтобы это так было! - говорят больные, но не успели они проговорить эти слова, как раздается второй взрыв, третий, четвертый, а затем и не сосчитать...

Вся в тревоге бегу к сестре Соколовой. "Пойдемте", -говорю ей, -"там на дворе происходит нечто необъяснимое. Пойдемте скорее смотреть! Представьте себе, уверяют, что наши моряки взрывают своих миллионных красавцев!"

Обе бежим на крыльцо. Навстречу нам идет брат милосердия. Он весь в слезах.

- Что случилось? Отчего вы плачете?

- Как же не плакать, когда сдают Порт-Артур!

- Сдают Порт-Артур? -в отчаянии воскликнули находившиеся здесь больные и горько-горько зарыдали. Еле-еле сдерживая себя, иду в отделение. Там уже все больные в слезах. Они уже узнали ужасную новость.

- Сестрица, -спрашивают они меня, глотая слезы, - отчего сдают Порт-Артур? Не лучше ли было его взорвать, чем сдавать? Мы здоровыми не сдавались в плен, так теперь, нас сдают больными! Сестрица, сестрица, поймите, как нам тяжело, сколько мы здесь перестрадали, все надеялись на выручку, и вот до чего мы дошли! Отчего нас не убило! Мы бы предпочли, чтобы нас всех перерезали, задушили, чем попасть в руки неприятеля. Вот какое нам вознаграждение за все наши страдания! Сестрица, сестрица, зачем сдают Порт-Артур? Мы не хотим его сдавать!

В продолжение нашей осады мне как-то всегда удавалось утешить своих больных, но теперь я сама не в состоянии, я даже не в силах размышлять.

"Сестрица", - шепчут безнадежные больные, - "а сестрица, неужели сдали Порт-Артур? Что скажет Царь-Батюшка и наша матушка-Россия? Дрались, дрались, а под конец и сдались! Нет, сестричка, мы все умереть бы предпочли!"

"Пойдемте", - зовут меня сестра Соколова и сестра Лодо, - "пойдемте на веранду, здесь душно в палатах, да и голова что-то кружится".

Вышли. Ночь темная, необыкновенно темная, да вдобавок еще и холодная, под стать нашему тоскливому, безотрадному настроению. Мрак и холод охватывают нас, но ненадолго: каждые две, три минуты тьму прорезывает ослепительный блеск колоссального взрыва.

По взрывам мы узнаем, что погибает. Вот этот взрыв обозначает окончательную гибель броненосца "Пересвета". Вот тот старого героя "Ретвизана", а там, у минного городка целая серия огненных столбов чудовищных взрывов: в Старом городе, в доке, также все взрывают, и каждый взрыв мы сопровождаем вздохом...

Да, то, что происходит, можно назвать самоубийством Порт-Артура! Но, быть может, это только сон, кошмар, а не действительность? Не сдадим мы никогда своего потом, слезами и кровью политого Артура. Взорвем, а не сдадим!.. Мы слишком много перестрадали, чтобы остаться невознагражденными. Дай же, Боже, чтобы это был только сон! Но нет, чем больше вглядываемся в эту картину разрушения, тем больше удостоверяемся, что все то, что происходит не во сне, а наяву!

2 часа ночи. Нас знобит от ужаса ли или от холода, не знаю. Мы все еще стоим на месте, как бы прикованные. А в палатах что делается! Поголовно все больные не спят. Кто плачет, кто вслух читает молитвы, кто в отчаянии ходит взад и вперед, а кто на койке сидит, понурив голову, и молча размышляет. Мы столько пережили и перестрадали здесь, в Порт-Артуре, что поневоле он стал нам дорог. Не существовало бы страданья - не существовало бы и любви.


20-го декабря. Всю эту ночь сестра Соколова, сестра Лодо и я стояли на веранде. С рассветом вернулась в свою комнату и взялась писать свой дневник. Пускай свет узнает, как неожиданно произошла эта сдача и как печально она отразилась в сердцах страдальцев Порт-Артура!

Утром выхожу на крыльцо. Броненосцы все еще горят. Старый город в дыму, док горит, у минного городка все постройки в огне, и куда ни взглянешь, везде только видишь пожары.

Мы все так сжились с постоянным грохотом орудий, что нам все еще продолжает казаться, что кругом летят и рвутся неприятельские гранаты. Но как станешь внимательно вслушиваться, сразу замечаешь, что всюду стало тихо, всюду замолчали орудия и наши, и неприятельские. Даже наш друг и приятель, батарея Перепелка, даже и она умолкла...

Неужели же то, чего мы больше всего опасались, осуществилось? Неужели мы так и не дождались помощи? И вспомнилась мне телеграмма генерал-адъютанта Куропаткина, в которой он нам писал: "надейтесь на выручку". Где-же эта выручка? Теперь уже ясно: крепость пала. Сегодня, самое позднее завтра мы будем в плену... Боже мой! Боже мой! Порт-Артур уже больше не наш, он сдан неприятелю!

Все наши больные готовы лишить себя жизни.

- Сестрица, - говорят они, - нам не пережить плена.

Подхожу к слабым раздавать лекарство. "Нет, сестричка", - говорят все,- "не давай, все равно не примем, пускай лучше умрем! Зачем сдали нашу крепость! В земле нам будет куда лучше, чем в плену".

Донесли до нас и толки, что мы сдали крепость на следующих условиях:

1. Неприкосновенность мирных жителей и их имущества.

2. Свободный провоз до ближайшего иностранного порта - войск и орудий.

3. Попечение о раненых.

Ответ ожидается завтра к пяти часам вечера.


21-го декабря. Единственное, чего было вдоволь в Порт-Артуре - смирновки, шампанского и вин. Во избежание пьянства Стессель приказал торговцам расколотить все ящики и поразбивать бутылки. Вот уже третий день как этот приказ приводят в исполнение, а говорят, что даже и четверти не разбили...

Часов в девять утра к нам в госпиталь прибыл генерал Фок.

Высокого роста, не полный, бледное страдальческое лицо, обрамленное седыми волосами и бородою, щеки впали, глаза красные от слез...

- Славные защитники Артура, - были его первые слова, когда он вошел в палату. "Славные герои! Как вы уже все знаете, нам пришлось сдать неприятелю нашу крепость. Но вина не ваша; не вас обвинит свет: вину всецело берут на себя генералы. Вот уже сколько месяцев мы в осаде, без подкрепления и держимся всецело своими силами. Эта осада единственная в военной истории и вряд ли кому-нибудь придется пережить подобную. Я совершил Турецкую кампанию, был даже ранен, но ее нельзя сравнить с тем, что мы перенесли здесь, в Порт-Артуре. Вы дело свое сделали: вы уничтожили целую японскую армию, которая была много сильнее вас. Вы дали возможность генерал-адъютанту Куропаткину собрать свои войска. Вы сделали больше, чем можно было от вас требовать; ваше терпение не имело пределов. Не вы сдали крепость неприятелю, ваша совесть чиста. Вину берут на себя ваши начальники генералы.

Да, солдаты, не легко и старикам генералам расставаться с крепостью, которую они так долго защищали... Генерал-адъютант Стеесель, предвидя излишнее кровопролитие, взял на себя всю ответственность, сдав Порт-Артур. Он это сделал преимущественно для вас, раненых и больных. Разумеется, и не отрицаю, крепость еще могла продержаться, но не более двух-трех недель, но тогда вы вы были бы беспощадно перерезаны. Во избежание этого генерал-адъютант Стеесель и принужден был сдать Порт-Артур. В капитуляции условлено, что все раненые, не способные нести строевую службу, будут отправлены в Россию.

Но вы, как мне кажется, все неспособны воевать? Сколько раз ты был ранен?" - спрашивает генерал Фок первого больного, направо от двери.

- Три раза, ваше превосходительство, сюда - в руку, в грудь и шею.

- А ты?

- Я, ваше превосходительство, два раза был ранен, месяц болел кровавым поносом, а теперь ноги что-то не держат.

- А ты?

- Пять разив, ваше превосходительство, а шестой придавлен блиндажом.

- Так вот, вы сами видите, - продолжает Фок, - какие вы защитники Артура. Пора вам на покой. Итак, ребята, я пришел проститься с вами. Еще раз вам напоминаю, что не вы виноваты в падении Артура, вину всецело берем мы, ваши начальники. Прощайте! (...)


Итак, Артур пал!

У меня нет сил браться за перо для описания дальнейших событий. Оно падает у меня из рук при мысли о предстоящем здесь, на наших дорогих развалинах, торжестве врага, при мысли о тех тяжелых минутах, которые еще придется пережить здесь нам, уцелевшим порт-артурцам.

Богу угодно было посетить нашу дорогую родину тяжким испытанием: не дано защитникам павшей твердыни торжества победы; глава их не увенчана лавровым венком. Но смело и прямо смотрят доблестные сыны России, стяжавшие себе терновый венец в очи своей родине... Честно бились они, не жалея живота, до последней минуты и не на них, на тех изувеченных, больных и отошедших в лучший мир, которые прошли через руки наших сестер милосердия, ляжет ответ за сдачу крепости...

Я кончила свою незатейливую летопись. Я мало видела, больше слышала, еще больше пережила и теперь, когда не слышно больше несмолкаемого грохота орудий, когда нет потоков крови и ужасов человеческой злобы, я плачу о сдаче Артура и даю волю своим измученным нервам и исстрадавшейся душе...

Господи! Да будет воля Твоя!"


Из дневника священника Митрофана Сребрянского:

"15-24 декабря С каким воодушевлением все эти дни готовились мы к встрече великого праздника Рождества Христова! Мечтали служить всенощное бдение, святую литургию; приобрели молодые сосенки вместо елок. Заготовили праздничную провизию... Вот уже 23 декабря. Завтра сочельник, решили все попоститься. Вдруг все мечты, все приготовления разлетелись в прах. Пришел приказ главнокомандующего выступить полку утром 25 декабря в полном составе и присоединиться к отряду Мищенко. Это значит, мы идем в набег, во фланг, будем впереди всей армии. Приказано из вещей захватить только самое необходимое, остальной обоз оставить; главное же взять побольше патронов: по двести штук на каждом солдате и по двадцать четыре тысячи в каждой патронной двуколке. Засуетились, забегали солдатики; пошла чистка амуниции и всего снаряжения; ну, значит, рушилось все: нужно готовиться в поход. Как преобразилась пустынная станция Суютунь! Теперь там масса путей, поездов, лазаретов, палаток, интендантских грузов, солдат, офицеров; выгружают осадные орудия, прокладывают легкую железную дорогу для перевозки тяжелых снарядов, пушек. Везде солдатики метут сор около своих землянок, втыкают в землю сосенки, вешают на них красные и синие бумажки - одним словом, все готовятся к празднику, а мы... в поход! Что делать? Послушание, исполнение долга прежде всего. Наступил вечер, я окончил приготовления. Из 3-го эскадрона мне прислали смирную лошадку; подковали ее на зимние подковы; в кобуры седла положил чай, сахар, колбасу, сало, полотенце, три перемены белья, облачение - ризу и епитрахиль; Святые

Дары и крест - на мне; бурку привязал к седлу - и готово! Остальной обоз или подойдет после, или мы, окончивши свое предприятие, вернемся назад. Все едем верхами. Слава Богу, полк будет действовать весь вместе. Опасное, трудное дело предстоит, но очень нужное и полезное для армии. Потрудимся!.. Когда заблистали звезды, я вышел гулять, чтобы хотя мысленно пережить те святые чувствования, что, бывало, в это время переживал в Орле. Грустно стало на душе: лишены молитвы. Со стороны позиций доносится дружное пение "Рождество Твое, Христе Боже наш". Ярко пылают костры. И японцы не остались в долгу - освещают нас прожекторами. Иллюминация! А наши солдатики работают, укладываются. Итак, завтра утром уходим. Благослови, Боже, а теперь нужно полежать на кровати. ПортАртур пал вчера. Давно уже мы этого ожидали. Спасибо героям: долго они нам помогали. Мы идем дней на десять или самое большее недели на две".


Из книги накануне приехавшего в Россию француза Этьена Авенара "Кровавое воскресение":


Петербургские впечатления от падения Порт-Артура


Петербург, среда 22 декабря 1904 г. (4 января 1905 г.).

Общественное мнение целиком занято капитуляцией Порт-Артура. Только такое грандиозное событие снова заставило говорить о войне, о которой в Питере толковали раньше сравнительно мало. Все согласны с тем, что раз Порт-Артур пал, то случилась некая перемена там, которая повлечет за собой другую перемену здесь. Впечатления от события гораздо сильнее, чем можно было ожидать. Падение Порт-Артура ожидалось многими и было учитываемо оппозиционными партиями, но следует отметить, что капитуляция крепости не вызвала ни у кого радости, даже у тех, кто ее желал. Конечно, всякий немедленно понял, насколько, благодаря этому событию, выигрывало дело мира и теряло правительство, но рассказ о жестоких страданиях осажденных в последние месяцы произвел еще более сильное впечатление. С ужасом узнали, что уже три месяца перед сдачей осажденные питались исключительно рисом, что между ними обнаружилась цынга, что не хватало снарядов. Повсюду господствует смешанное чувство ужаса перед прошлыми страданиями и облегчения по поводу блага, которое принесет с собой капитуляция. Она спасет 20.000 жизней; она положит конец адским мукам. Простое человеческое сострадание у всех заговорило сильнее политических и патриотических чувств. Долго будут говорить об этой ужасной осаде. Все газеты приписывают честь упорного сопротивления Стесселю, ибо все официальные телеграммы исходили от Стесселя. Не все, однако,

держатся такого мнения на его счет. Я слышал против него серьезные обвинения из уст одного военного, участника обороны Порт-Артура вплоть до конца апреля, человека, заслуживающего полнейшего доверия. Он решительно заявляет, что Стессель -- трус, и что генерал Кондратенко должен был ему связать руки в августе, чтобы помешать еще тогда капитуляции, совершенно не вызывавшейся необходимостью. Другая тайна начинает занимать общественное мнение: каковы ближайшие намерения японской армии? Ведь капитуляция Порт-Артура освобождает японцев от серьезной заботы и развязывает им руки. Не следует ли ожидать в ближайшем будущем новых поражений? Мне говорят: "До сих пор мы еще не одержали ни одной победы. А кто виноват? Мы говорим: министры. А народ начинает говорить: царь, затеявший несправедливую войну". Один крестьянин из окрестностей Москвы говорил на днях: "Да, да... Стали дом строить на соседской земле: чего же удивляться, что завязалась драка". К этому нужно прибавить тяжелые страдания, недовольство, рассказы раненых солдат, возвращающихся на родину. Им дают по 20 копеек в день, а фунт хлеба стоит 10 копеек, бутылка молока -- 15 коп. Им дают на дорогу от Харбина до Москвы суточные за 16 дней, а на самом деле переезд длится 25 дней. Им приходится нищенствовать. Правда, имеются питательные пункты на станциях, но чаще всего поезда приходят с опозданием на несколько часов. Раненый офицер, вернувшийся из Манчжурии, рассказывает, что уже три месяца не получал жалования. У него не было фуражки, и только в Иркутске ему удалось ее достать. Форма в лохмотьях делала его похожим на нищего, белье кишело паразитами. Если верить тому, что я слышу со всех сторон, и все с большей и большей настойчивостью, то недовольство войной еще более сильно там, где результаты этого недовольства могут иметь самые тяжелые последствия, а именно в действующей армии, там, в Манчжурии. Я собрал на этот счет сведения, которые произвели на меня сильнейшее впечатление. Все приходят к заключению, что капитуляция Порт-Артура усилит среди войск деморализацию, возникшую еще раньше. Те из солдат, которые способны размышлять, давно уже пришли к выводу, что завоевание -- притом весьма проблематичное -- Манчжурии не окупит гибель стольких жизней и

трату народных средств. Даже те из них, кто не привык думать и слепо жертвует своими физическими и духовными силами, начинают смутно понимать, что падение Порт-Артура делает их усилия не только бесцельными, но и лишенными всякого значения. Было естественно, было героично переносить все страдания мобилизации, бесконечного путешествия, зимней кампании, чтобы идти на выручку братьям, которые должны были переносить еще большие страдания в городе, осажденном уже одиннадцать месяцев. Но теперь? Цель исчезла, вопрос -- почему -- остается открытым... Впрочем, корреспонденты газет, находящиеся в армии, повторяют наперебой, что войска воодушевлены чувством глубокой веры; газеты утверждают, что "мобилизация проходит в полном порядке". Читайте и верьте, только не пытайтесь проверять на местах. Не ездите, например, в Польшу, ибо факты дадут вам довольно яркое опровержение. Так, вы узнаете, что случаи дезертирства участились, вы увидите, может быть, как сажают предварительно в тюрьму, по нескольку человек в тесные камеры, тех, кого собираются посылать на Дальний Восток поддерживать честь русского оружия. Поляки нисколько не дорожат навязываемой им славой, состоящей в том, что они доставили до сих пор 24 проц. мобилизованных войск, в то время когда по своей численности они не превышают 5 проц. всего населения империи. И не следует думать, что мобилизация вызывает беспорядки исключительно в Польше. Еще недавно в самой Москве один полк взбунтовался и избил офицеров, так что пришлось оцепить вокзал войсками и полицией, чтобы подавить мятеж, причем многие солдаты были ранены и один убит. Эти примеры и другие, которые можно было бы привести, достаточно красноречиво говорят о правдивости официальных телеграмм и о духе армии. Война непопулярна, потому что не народ захотел ее; довести ее до победного конца можно было бы только тогда, если бы этого захотел народ, а узнать, какова в этом случае воля народа, можно, лишь дав ему возможность выразить свое мнение, т. е. даровав народное представительство. И он требует эту гарантию каждый день все смелее. Но конечно, не комитет министров со своими реформами в духе уклончивого царского указа сможет дать удовлетворение возбужденному общественному мнению. Всякая революция сверху будет только призраком революции, которому никто и не поверит.

Указы являются лишь злой насмешкой, игрушкой, которую дают голодным людям. Конституционная проблема волнует сейчас русских людей до такой степени, что порт-артурский эпизод удержит их внимание не надолго, как ни скорбен, как ни тяжел он сам по себе. Они будут ссылаться, они уже ссылаются на него лишь затем, чтобы найти в нем осуждение современной бюрократической системы. Что было сделано до войны, чтобы укрепить город? Что сделано, чтобы его защищать в течение 11 месяцев осады? Мобилизуются армии, посылаются эскадры, но каков контроль расходов, каково назначение употребленных средств, раз они не дали никакого результата? За 11 месяцев Россия только и испытала, что поражения на суше, катастрофы на море; и однако, Россия -- страна могучая, можно сказать, неисчерпаемо богатая живой силой, да и деньгами. Как объяснить столько несчастий, не восходя к самому источнику зла: бездеятельности, невежеству, безответственности администраторов? Народ, который почти совершенно не читал газет, читает их теперь с жадностью, и хотя они дают ему мало и часто обманывают, все же они ему дают кое-что, и не всегда обманывают. Он достаточно часто нащупывает действительность для того, чтобы в нем проснулось недоверие. Мобилизация заставляет редеть сельское население: молодые парни уходят и не возвращаются. Но то, что они пишут из Манчжурии, весьма значительно: там они лучше, чем у себя на родине, понимают бесполезность этой войны. Они видят, что Манчжурия -- страна населенная, которая не может дать места новым жителям; там земли они не получат. И они требуют у тех, кто остался в России, новостей о внутренней войне; их тревожит борьба между правительством и народом; таким образом, получается странное положение: солдаты, находящиеся в вынужденном бездействии в Манчжурии, вместо того, чтобы быть актерами русской политической жизни, участвуя во внешней борьбе, стали отдаленными и встревоженными зрителями внутренней политической драмы. Дело идет к развязке; это чувствуется, это видно, но к какой -- никто не может сказать. Если бы Тихоокеанская эскадра уничтожила флот адмирала Того и вошла в Порт-Артур, все сошлись бы в предсказании и ожидании свирепой реакции. Но Порт-Артур пал, вторая эскадра далека от своей цели, а

третья -- под знаком вопроса. Внутреннее положение более напряжено, чем когда-либо. Правительству очень бы хотелось протянуть время и усыпить бдительность общественного мнения, но это не удалось уже 12 декабря, а после падения Порт-Артура стало еще менее возможным".


Из книги Георгия Гапона "История моей жизни":

"Я лично не видел еще необходимости спешить, но Обстоятельства неожиданно заставили нас действовать. Кризис был вызван самими фабрикантами. Наш союз был всего более организован на Путиловском заводе, насчитывавшем до 1.3 тыс. рабочих. Завод этот считается одним из величайших по выделке пушек большого калибра и пулеметов; только заводы Армстронга и Круппа еще больше. Поэтому интересно

сказать несколько слов об условиях труда на нем и на других заводах С.Петербурга. Завод этот разделен на 18 или 20 отделений с многочисленными мастерскими. Небо еще издали кажется черным от дыма, и шум машин оглушает вас при входе в мастерские. Положение рабочих на этом заводе сравнительно лучше, чем на заводах текстильных, и металлисты обыкновенно получают больше жалованья, чем ткачи и текстильщики. Рабочие здесь не живут в бараках, как обыкновенно на других русских фабриках, но отдельно в большом пригороде, окружающем завод. Обыкновенно рабочий нанимает комнату для себя и своей, по большей части многочисленной, семьи, но многие из них не имеют средств, чтобы это сделать и ютятся по несколько семей в одной комнате. Мастера и помощники получают лучший оклад и живут сравнительно прилично. Положение на бумагопрядильных производствах много хуже. Здесь жалованье ничтожное и условия жизни ужасны. Обыкновенно какая-нибудь женщина нанимает несколько комнат и пересдает их, так что часто по десяти и даже больше человек живут и спят по трое и больше в одной кровати без различия пола. Нормальный рабочий день, по закону 1897 г. (изданному после большой стачки 1896 г.), 11 с половиной часов. Но циркулярами министерства финансов разрешаются сверхурочные работы, поэтому средний рабочий день нужно считать в 14 или 15 часов. Я часто наблюдал эти толпы бедно одетых и истощенных мужчин и женщин, идущих с заводов. Ужасное зрелище! Серые лица кажутся мертвыми, и только глаза, в которых горит огонь отчаянного возмущения, оживляют их. Но, спрашивается, почему они соглашаются на сверхурочные часы? По необходимости, так как они работают поштучно, получая очень низкую плату. Нечего удивляться, что такой рабочий, возвращаясь домой и видя ужасную нужду своей домашней обстановки, идет в трактир и старается заглушить вином сознание безвыходности своего положения. После 15 или 20 лет такой жизни, а иногда и раньше, мужчины и женщины теряют свою работоспособность и лишаются места. Можно видеть толпы таких безработных ранним утром у заводских ворот. Так они стоят и ждут, пока не выйдет мастер и не наймет некоторых из них, если есть свободные места. Плохо одетые и голодные, стоящие на ужасном мо

розе, они представляют собой зрелище, от которого можно только содрагаться эта картина свидетельствует о несовершенствах нашей социальной системы. Но и здесь подкуп играет отвратительную роль-нанимают только тех рабочих, которые в состоянии дать взятку полицейским или сторожам, являющимся сообщниками мастеров. Эти пасынки нашего общества в С.-Петербурге уже хорошо понимают несправедливость своего положения и нехристианские отношения между капиталом и трудом. И как могло быть иначе? Они видели, как каждое утро молодых девушек, наравне с мужчинами, раздевали и обыскивали перед началом работы. Трудность получения работы увеличивалась отсутствием трудовой регистрации. Часто ко мне обращались рабочие со словами: "Я работал двадцать лет на одном месте и теперь мне отказали. У меня нет дома в деревне и я знаю, я чувствую, что и я, и моя семья погибли". Как мало нужно, чтобы утешить этих страдальцев. От одного доброго слова лица их светились благодарностью и надеждой. Вот где обширное поле деятельности для служителей церкви. Кроме проповеди трезвости и смирения, они ничего не делают. Полное отсутствие прав, как личных, так и общественных, еще сильнее увеличивает ожесточение рабочих. Каждый представитель владельца, от директора до последнего мастера, может уволить рабочего. Каждый стоящий на более высокой ступени имеет право неограниченного угнетения своих подчиненных. Этим беззаконием и можно объяснить сильное развитие хулиганства в русских городах.


В декабре на Путиловском заводе, без видимой причины, были уволены четыре человека. Два из них очень давно служили на заводе, а два других уже семь лет. Несомненно, увольнение было вызвано тем, что они принадлежали к нашему союзу, так как, рассчитывая их, им сказали: "Несомненно, ваш союз поддержит вас". В течение двух недель я лично не вмешивался в это дело, ожидая, что рассчитанные рабочие будут снова приняты после всего что было сделано, чтобы повлиять на фабричную, администрацию. Когда же все усилия оказались тщетными, я счел своим долгом перед союзом стать на защиту исключенных и довести дело до конца, каков бы он ни был... Если мы оставим уволенных на произвол судьбы, доверие к нашему союзу неизбежно и навсегда поколеблется, не говоря уже о том, что это поощрило бы произвол.

Если же нам удастся отстоять их, престиж нашего союза неимоверно поднялся бы в глазах рабочих. Первым делом я направил рассчитанных рабочих к директору завода Смирнову и к фабричному инспектору, но там их постигла неудача. 19 декабря я собрал 12 делегатов отделов союза, чтобы обсудить этот вопрос. Одновременно я пригласил и делегатов революционной партии, и это было впервые, что они были приглашены и присутствовали на нашем собрании. Собрание, кроме того, обсуждало некоторые изменения в уставе, а также и вопрос о переименовании названия нашего общества; был поднят также вопрос об издании своей газеты и об открытии отделов в других городах. Собралось около трехсот рабочих; присутствовали корреспонденты некоторых газет. Все деловые предложения были приняты, и мне поручено выхлопотать разрешение правительства. После тщательного расследования было установлено, что рабочие были уволены несправедливо. Предложенная мной резолюция была единогласно принята; она состояла в уведомлении правительства через градоначальника, что: 1) отношения труда и капитала в России ненормальны, что особенно замечается в той чрезмерной власти, которой пользуется мастер над рабочими; 2) попросить администрацию Путиловского завода уволить мастера Тетявкина, как главного виновника увольнения четырех рабочих; 3) немедленно принять обратно четырех рабочих, уволенных за то, что они состояли членами нашего союза; 4) сообщить градоначальнику и фабричному инспектору эти обстоятельства и попросить их употребить свое влияние, чтобы впредь такие поступки не повторялись; 5) если эти законные требования рабочих не будут удовлетворены, союз слагает с себя всякую ответственность в случае нарушения спокойствия в столице. Рабочим основательно объяснили всю важность этого шага. Я им ясно сказал, что если они решат постоять за своих товарищей, то должны понести все жертвы, которые такой шаг может за собой повлечь. Громкий взрыв аплодисментов был ответом на мой вызов. Энтузиазм рабочих был очевиден. Я сказал им, что от их мужества и решимости в этом деле зависит существование союза, и что если мы потерпим неудачу, я уйду из союза. Я попросил их

также поклясться, и они исполнили мою просьбу. Тогда мы решили отправить три депутации, каждую из семи или десяти человек: одну к директору Смирнову, другую к инспектору Чижову, и третью, во главе которой пошел я, к градоначальнику Фуллону. На следующее утро мы отправились по всем трем поручениям. Смирнов встретил делегатов, во главе которых был мой друг Васильев, очень грубо и так на них кричал, что они ушли, прервав переговоры. Главный фабричный инспектор отнесся также несочувственно, пока делегаты не погрозили, что об отказе их выслушать они напечатают в газетах. Тогда он сказал, что может принять лишь самих уволенных, но отнюдь не делегатов. Генерал Фуллон оказался более сговорчивым. Вначале он пожелал видеть меня одного и принял меня со своей обычной любезностью. Я указал ему на серьезность положения. "Рабочие решили, - сказал я, - поддержать своих товарищей какой угодно ценой. С этими четырьмя рабочими поступили очень несправедливо. Рабочие единогласно приняли резолюцию, которая, как вы увидите, очень умеренна, и лично я вполне поддерживаю их требование". Я говорил, что правительство должно понять серьезность предстоящего ему выбора. В промышленных вопросах в России всегда следует считаться с правительством, особенно же в данном случае, так как Путиловский завод, как и многие другие фабрики и заводы, существует, главным образом, ка-зенными заказами. Пригрозив отнять эти заказы, правительство легко могло заставить фабрикантов пойти на уступки. Правда, обыкновенно случалось как раз обратное. Во время конфликтов между трудом и капиталом, фабриканты часто соглашались идти на уступки, но правительство, боясь, что это поведет к еще большим требованиям и к забастовкам более грандиозных размеров, запрещало им это делать; несколько раз фабриканты на своих профессиональных собраниях и в петициях министру финансов указывали, что правительство своим вмешательством препятствует проводить мирное развитие национальной промышленности. Фуллон внимательно просмотрел резолюцию, но, дойдя до пятого пункта, воскликнул с удивлением: "Но это настоящая революция; вы угрожаете спокойствию столицы". "Вовсе нет, - ответил я успокоительно, мы и не думаем ни о

каких угрозах. Рабочие просто хотят поддержать своих товарищей. Вы говорили, что будете им помогать в затруднениях, и вот вам представляется случай. Если рабочие не поддержат своих товарищей, то масса скажет, что ваш союз фиктивный, предназначенный только для того, чтобы выжимать взносы от бедняков и держать их в безмолвии. Все рабочие столицы наблюдают за происходящим с возмущением, и если наши требования не будут удовлетворены, спокойствие города будет безусловно нарушено. Я прошу вас принять делегацию, и вы сами можете судить, насколько они серьезно настроены". Градоначальника слушал внимательно и, очевидно, тронутый моими словами, принял делегатов. Девять человек, один после другого, поддерживали мое заявление,- и, в конце концов, Фуллон обещал сделать вге, что в его силах, для удовлетворения наших требований. Результаты переговоров мы в тот же вечер сообщили председателям отделов, а они, в свою очередь, оповестили своих членов. В этот же день вечером мы решили, в случае надобности, объявить забастовку, сперва на Путиловском заводе, и, если в течение двух дней наша просьба не будет уважена, распространить забастовку на все заводы и мастерские в Петербурге. На случай неудачи переговоров решено было немедленно приступить к приготовлениям и предложено рабочим тратить деньги на предстоящие праздники.


Утром 21 декабря я пошел с четырьмя уволенными рабочими к Чижову. Я указал ему на серьезность положения, если среди рабочих будет развиваться убеждение, что фабричные инспектора, которые по русским законам должны занимать род судебной инстанции между хозяевами, и рабочими, будут всегда брать сторону первых. Я говорил горячо, но не сказал ничего незаконного, и мы расстались по-дружески. Инспектор, однако, донес на меня Фуллону. Из дальнейшего свиданий с Фуллоном я убедился, что нам ничего не оставалось, как сделать последнюю ставку. Я рассчитывал, что стачка на Путиловском заводе немедленно побудит администрацию к уступке, в виду того, что в данный момент завод оканчивал чрезвычайно серьезный заказ для правительства. В тот же вечер мы решили сделать забастовку.

Как раз в это время была получена телеграмма о сдаче Порт-Артура. Известие это вызвало большое негодование среди народа, и решимость действовать еще более окрепла. Когда я собрал наиболее влиятельных рабочих завода и спросил их, могут ли они остановить всю работу, они ответили утвердительно.

Следующие три дня прошли тихо. Наступил праздник рождества. Для каждого отдела союза мы устроили елки, на которых веселились более пяти тысяч детей. Члены союза имели право приводить не только своих детей, но и сирот и подкидышей, которых так много в Петербурге. Каждый получил какой-нибудь маленький подарок, а сиротам раздавали материю на платье. На этих елках мы говорили с рабочими и их женами; несколько тысяч прошло через наши залы, и всюду раздавались речи, в которых судьба уволенных рабочих была преобладающей темой. Я был в страшной тревоге, сознавая, что судьба нашего союза находится на краю пропасти. Если нас вынудят забастовать, то мы должны, по крайней мере, сделать из этой забастовки событие государственной важности, придав ей политический характер. Сдача Порт-Артура послужила нам для этого предлогом. Я снова собрал своих 32 помощников и сказал им, что, по-моему, наступило время подать царю нашу рабочую петицию. Они согласились со мной и обещали начать агитацию в пользу всеобщей забастовки, я же обещал приготовить к тому времени текст петиции. С каждым днем росло воодушевление рабочих. Накануне Нового года я в последний раз ходил к Смирнову,-три часа беседовал с ним в надежде избежать забастовки, но безуспешно".


Из дневника Сергея Минцлова: "20 декабря. Заграничная почта пришла вчера вечером и сегодня утром с опозданием на 12 часов. Говорят, что где-то взорван мост: приготовлено было покушение на государя, поехавшего провожать войска на Дальний Восток, но царский поезд будто бы успел проскочить благополучно, и запоздалый взрыв разрушил только мост позади него. Официальных сведений об этом пока не имеется.

21 декабря. Порт-Артур сдался... На улицах простой народ обращается с вопросом - правда ли это, и приходится отвечать - да. Все подавлены.

И что возмутительней всего - новость эту мы узнаем не от своего правительства, а из парижских и берлинских телеграмм. У нас же опубликованы только дурацкие телеграммы Стесселя, что 6 декабря он торжественно праздновал "тезоименитство", и кричали "ура" на параде.

В Артуре убит Кондратенко, истинная душа обороны; недаром шла такая молва о нем. Умер Кондратенко - умер и Артур с ним!

Вечер. Вечерние телеграммы хватают подробностями за сердце. Горит "Севастополь", взрывают и топят "Ретвизан", "Победу", "Палладу"... Уничтожаем самих себя! Правду сказали "Новости дня": "Сдан ПортАртур, выстроенный на миллиарды полунищего народа и залитый его кровью". Беспримерней этой войны по возмутительности ничего не было в нашей истории! За что платил свои миллионы не полунищий, а нищий русский народ? За ничего не делающих дипломатов, не видящих, что творится у них перед самым носом, за мерзавцев министров и т. д.?? Украли ни к чему не годную и ненужную нам страну, ухлопали в нее миллиарды и, обманывая всех, не нашли нужным даже приготовиться к обороне, не снабдили этот многострадальный Артур ни снарядами, ни припасами и люди там гибли без еды, без оружия и без медикаментов. Воровство идет везде возмутительнейшее; Красный Крест пойман с поличным: из вернейших источников знаю, напр., что громадные ящики с "хинином" на Дальний Восток в действительности заключали в себе только по фунтовой коробке с ним и т. д., и т. д.


21 декабря. О Стесселе, как о человеке, давно уже и со всех сторон (даже от бывших его сослуживцевофицеров) слышал только дурное. Отдаю ему должное за защиту Артура, но должен сказать, что телеграммы его на меня и на многих производили отвратительное впечатление. Так пишут или дуры-бабы из глухих деревень, или прохвосты. "Держимся молитвами матушек-цариц" - чудодейственные молитвы этих матушек были у него на каждом шагу!


Покушение на государя было; слышал о нем в измененной версии - будто бы взорвалась бомба в самом поезде. Среди монархических партий есть сильное течение в сторону бывшего наследника Михаила Александровича126. Его хвалят и поговаривают, что в один прекрасный день мы можем узнать о дворцовом перевороте. Так ли это - наверное не знаю, но что государь как бы опасается этого, доказывает то, что, отлучаясь из Петербурга во все свои путешествия, он увозит с собой и брата, несмотря на то, что отношения между ними совсем не нежные. Поскорее бы это всеобщее напряжение разрешилось чем-нибудь! Вечная жизнь в таком "Артуре" невозможна!


23 декабря. Хотел купить новую газету "Наши дни"; оказывается, вчера ей запретили розничную продажу. За последнее время газеты вырастают как грибы, но и исчезают из обращения, как мухи! Возродившийся "Сын отечества", "Наша жизнь", "Русская правда" - все успели нахватать предостережений и запрещений; идет своего рода газетная вакханалия: все точно торопятся высказаться покруче, пока есть возможность к тому.

Говорил с академиками Генерального штаба; уверяют, что у Куропаткина не 400 000 войска, как сообщали газеты, а всего 200 000. По их словам, дело стоит на мертвой точке: сибирская дорога может доставлять теперь только необходимый фураж, провиант и пр. для этой массы людей и подкрепления могут идти по ней только за счет голодовок армии. Нечего сказать, хорошенькое положение! Интересно бы подсчитать, во что обошлась нам эта манчжурская авантюра, включая Китайскую дорогу, Дальний и пр.?


31 декабря. Общественное мнение начинает заметно изменять курс в отношении к Стесселю; развенчивать людей мы любим чрезвычайно, и достаточно комунибудь написать или сделать что-либо выдающееся из ряда - сейчас начинаем искать, не другой ли кто это сделал, но во всяком случае нет дыма без огня. За тысячу верст чувствуется что-то неладное; странно и то, что Стессель торопится вернуться в Россию и не пожелал разделить со своими полками и генералами их участь и в Японии. Говорят в оправдание его, что ему нужно представить отчет государю, но это детский лепет; отчет его уже сделан: - "Флот уничтожен, и Артур сдан". Этим и все сказано. Точно торопится Стессель поспеть к государю ранее остальных генералов и адмиралов..."


Из книги Александры Богданович "Три последних самодержца":

"20 декабря.

Сегодня получены известия о сдаче Порт-Артура.

Был сегодня Суворин. Сказал он, что никогда не думал, что в России может быть революция, но теперь приходится думать, что она возможна; что он видел Витте, говорил с ним, и Витте сказал, что боится весны. Суворин признает, что никто столько вреда не сделал России, как Мирский; что в эту минуту правительства нет; что высочайший указ и правительственное сообщение обозлили всех, что в них не верят; что следовало бы этот указ дать в июне месяце, когда Плеве был жив, тогда бы его приняли с благодарностью, а теперь другие аппетиты. Сам Суворин не за конституцию. "Избави от нее бог", - сказал он. Но он за Земский собор; сказал, что, будь он созван после убийства Плеве, многих бы это успокоило, а теперь и это найдут, что мало. Витте при свидании с Сувориным сказал, что не сочувствовал Плеве, но что теперь чувствуется, что его нет, что при нем была власть, не было такой разнузданности".

Обратимся теперь к "Википедии": Алекса́ндра Ви́кторовна Богдано́вич (урождённая Бутовская; 1846 - 2 (15) декабря 1914, Петроград) - хозяйка одного из крупнейших светских салонов Санкт-Петербурга, писательница-мемуаристка.


Из дневника Л.Н. Толстого: "Нынче 31 декабря 1904. Ясная Поляна. (...) Записать надо:

[...] 3) Как легко избавиться от споров! Споры всегда только оттого, что хочешь быть прав, не хочешь признать своей ошибки перед людьми. А как легко сказать: "Впрочем, может быть, я ошибаюсь". (...) И не только сказать, но и подумать. Решаются вопросы не в спорах, а в расследовании с самим собою, когда сам себе возражаешь всеми силами. Если в споре хорошо возражают, не спорь, а с благодарностью прими к сведению возражение и обдумай его один, сам с собою. Так легко: "А может, я ошибаюсь".

4) Сдача Порт-Артура огорчила меня, мне больно. Это патриотизм. Я воспитан в нем и несвободен от него так же, как несвободен от эгоизма личного, от эгоизма семейного, даже аристократического, и от патриотизма. Все эти эгоизмы живут во мне, но во мне есть сознание божественного закона, и это сознание держит в узде эти эгоизмы, так что я могу не служить им. И понемногу эгоизмы эти атрофируются. [...]"


Из дневника В.Г. Короленко: "3 января (21 декабря).

Сегодня на улице я встретил знакомого.

"Читали? Говорят, Порт-Артур взят". Я быстро пошел на угол улицы, где обыкновенно стоят разносчики газет. Подходя, я подумал, что известие, должно быть, неверно: мальчишки стояли с телеграммами спокойно, ничего не выкрикивали. Только, когда я протянул руку за телеграммами, один сказал тихонько:

- Порт-Артур взят...

Очевидно, мальчишкам даны "инструкции"... Я, конечно, к успехам нашего оружия давно равнодушен и ничего неожиданного в известии не было. Однако, прочитав сообщение о том, что форты падают один за другим, взрываемые самими русскими, почувствовал сильное волнение... Героическая страница глупой войны закончена... Хотелось что-то сказать, крикнуть что-то, поделиться какими-то чувствами. Но... "мы не привыкли". Разговорился только с извозчиком. Когда я сказал ему, что Порт-Артур пал, он весь повернулся ко мне. Потом мы говорили об этой ненужной войне, о крови, о бесполезных жертвах.

Когда я расплачивался с ним, он сказал:

- Син... мiй син там, у Порт-Артурi.

В его серых глазах виднелась глубокая тоска...

- Ну, если до сих пор жив, - сказал я, - так теперь, бог даст, скоро получишь известие.

- Дай-то, господи.

Он хлестнул лошадь. Я хотел остановить его, попросить, чтобы он как-нибудь сказал мне, что узнает о сыне. Но он хлестнул лошаденку и скрылся за углом... В разговоре, когда мы ехали, он говорил, что "и земля там негодна"... Очевидно, ему писал об этом сын еще до начала осады... Полгода не было известий...

Кто ответит за эти преступления глупости и подлого честолюбия..."


04 января (22 декабря) Газета "Новости дня": ХРОНИКА

Вчера в "Большой Московской" гостинице был назначен банкет гласных, оканчивающих срок службы в думе, но, в виду падения Порт-Артура, банкет был отменен.


ГОРОДСКИЕ ПРИСШЕСТВИЯ

20-го декабря в доме Кунина 1-го участка Пречистенской части, громилы, забравшись в пустой сарай, совершили подкоп стены и проникли в гастрономический магазин турецкого подданного Павлюши и магазин обокрали.


Под Мукденом

МУКДЕН, 21-го декабря. На позициях спокойно. Войска приготовляются к встрече великого праздника. Затеваются елки, чтобы напомнить родину. В последние дни мороз 5 гр.


Из книги Федора Шикуц "Дневник солдата в русско-японскую войну":

24 ДЕКАБРЯ.

- С утра было приказано всем нам быть наготове к встрече противника, так как, по слухам, японцы предполагали сделать на нас наступление под праздник Рождества Христова. Вечером приказали прийти Кромскому полку к нам на помощь. Они пришли, и их послали на передовую позицию. В это время охотники подняли тревогу, и началась стрельба. Я, по приказанию полковника, передал двум ротам распоряжение усилить редут No 9 и пошел вперед, где была стрельба. Отошел с версту и слышу, кто-то шелестит в гаоляне; затем, смотрю - вышли на дорогу двое людей и идут прямо на меня. Кто-то из них говорит: "Только смотри, не бежать!" Я пригнулся к земле и вижу, что они взяли ружья на руки. Я узнал в них русских солдат и закричал, зачем взяли наизготовку? В этот момент один из них выстрелил, и нуля просвистела мимо меня. Я подбежал к ним, а они чуть было штыками не закололи меня.

- Какого полка? Почему вы здесь?

- Кромского. Мы заблудились, потеряли своих товарищей и не можем найти их.

Но они не заблудились, а просто убежали назад, когда услышали стрельбу впереди. Я их вернул и привел в полк, и когда их спросили, почему они выстрелили в меня, они сказали, что думали, что идет японец. Всю ночь до утра мы простояли в окопах, но японцы не наступали, а только постреляли немного.


25 ДЕКАБРЯ.

- Утром мы увидели, что на Хоутхайской сопке у японцев стоит флаг, и японцы кричат по-русски: "Ура!" Некоторые из нас, по случаю праздника, вернулись на заднюю линию. Я зашел поздравить с праздником командира полка. Он спрашивает меня, почему я не надеваю офицерскую форму.

- Ты, - говорит, - получил 100 рублей на обмундировку?

- Нет еще, не получал.

Тогда он дал мне 25 рублей и велел ехать в Мукден, купить все, что нужно, а когда получу амуничные, то должен буду возвратить ему занятые деньги обратно. Я, взяв деньги, выбрал вестового и поехал с ним в Мукден, но, по случаю праздника, все русские лавки были заперты, и я остался ночевать в городе.


26 ДЕКАБРЯ.

- Сегодня лавки тоже были заперты. Тогда я пошел по городу погулять, чтобы ознакомиться с Мукденом и посмотреть, какие у китайцев лавки, но ничего порядочного не видел. От встреченного мной одного георгиевского кавалера я узнал, что Порт-Артур взят японцами, но это хранилось в секрете, и не велено было никому говорить об этом, пока не получится подтверждение известия из России. Вернувшись с прогулки, я поехал обратно в полк. Было часов 6 вечера. По дороге я заехал в дер. Татарзятунь, где была наша канцелярия и стоял обоз 1-го разряда, чтобы получить, если есть, письма. Там я заехал к полковому адъютанту. В это время у него была пирушка, и я был приглашен на нее, но я скоро отделался и уехал на позицию.


27 ДЕКАБРЯ.

- Сегодня получен приказ по дивизии о зачислении меня на должность помощника начальника конно-охотничьей команды, и к вечеру же я вступил в должность. Когда стемнело, я с 1-й полусотней охотников пошел на разведку. Благодаря богу, ничего не случилось, хотя, как оказалось, японцы стояли недалеко от нас, но стрельбы не открывали. В 12 часов ночи нас сменил начальник нашей охотничьей команды со 2-й полусотней.


28 ДЕКАБРЯ.

- С утра ездил на станцию Суетунь, чтобы повидать там своих товарищей, бывших сослуживцев 51-го драгунского полка, желая показать им, что я успел уже получить георгиевский крест и чин зауряд-прапорщика, но никого там не застал, так как полк ушел в набег с генералом М. в тыл японцам, к г. Инкоу. Вечером я пошел с полусотней в сторожевое охранение, расставил посты в окопах Смоленского дивизиона и на китайских могилах, выслал секрет к большому дереву, стоявшему немного впереди, а сам вернулся к заставе, к остальным солдатам. Не прошло 5 минут, как ко мне бегут мои секреты и говорят, что идет много японцев. Я скомандовал "в ружье", взял с собой тех, которые убежали из секрета, и пошел к тому месту, где они видели японцев. Но их не оказалось там.


29 ДЕКАБРЯ.

- Разнесся слух, что отряд М. много японцев забрал в плен, сжег их склады, попортил линию железной дороги и отбил орудия и обозы, одним словом, солдаты стали толковать, что скоро будет мир, потому что у японцев уже ничего нет: ни съестных припасов, ни одежды. Днем была артиллерийская стрельба, но без вреда. Моя смена с 12 час. ночи до утра прошла благополучно.

30 ДЕКАБРЯ.

- Сегодня, после обеда, взяв с собой три человека и подзорную трубу, я пошел рассмотреть днем, где стоят японские посты. Таким образом, я дошел почти до того места, где многие указывали, что здесь находится японская засада. Я осторожно стал подаваться вперед, и вдруг на меня посыпались пули. Я спрятался в канаву. Было еще светло. Я взял пучок гаоляна, надел на него папаху и высунул из канавы. Моментально же посыпались пули в папаху. Тогда я выждал темноты и под ее покровом благополучно вернулся в команду. На разведку ходил с 12 часов ночи до утра, отстоял благополучно.

31 ДЕКАБРЯ.

- День был хороший, теплый; было солнечно, и со стороны японцев покойно. К ночи мы стали готовиться к встрече японцев и Нового года. По этому последнему случаю собрались компанией, выпили немного и закусили. Сегодня с вечера идти в разведку нужно было моему командиру, но, по случаю Нового года, он предложил мне идти с первой сменой, а он уж сменит меня со второй. Я взял свою полусотню и отправился в поле. Расставил посты, секреты, обошел все линии своих постов и с остальными сел в заставе. В 11 ½ час. вечера наши войска запели "Боже, царя храни", и нам в тишине ночи было хорошо слышно это пение.

Вдруг слышим, японцы стали кричать что-то непонятное и затем закричали: "Банзай! Банзай!"... Наши уже кончили пение, а японцы все еще продолжают кричать, и вышло как-то очень смешно, хотя и непонятно. Когда они перестали кричать, я взял двух хороших охотников и пошел по тому направлению, где были слышны их крики. Ночь была туманная, был иней и мороз, и немного снега. Когда я далеко прошел от своих постов, тогда оставил на дороге одного охотника для наблюдения за пройденным путем и охраны его от охвата, а с другим направился дальше. Отойдя еще большее расстояние, я, чтобы не попасть в ловушку, оставил тут и другого охотника, а сам пошел или, вернее, пополз дальше. Снег от мороза сильно скрипел, и я, таким образом, дополз до тех окопов, где у нас японцы осенью взяли 24 орудия. Окопы эти были глубокие, и я, пройдя еще немного вперед окопом, остановился и стал прислушиваться к звукам ночи. Слышу, где-то раздается какой-то подозрительный скрип. Желая узнать, что это такое, я взобрался на вал и высунулся, было, из окопа, но не успел я еще и разглядеть что-либо, как по мне раздался выстрел, и пуля просвистала мимо меня. Я соскочил в окоп, упал, зацепился за что-то и, словно в чаду от охватившего меня страха, закричал во всю мочь: "Ура! Ура!" - и стремглав бросился бежать. В это время японец схватил меня за полу шинели; я шашкой успел ударить в его сторону и при этом отхватил кусок полы своей шинели, благодаря чему и спас свою жизнь. Вырвавшись, таким образом, из рук японца, я опять пустился бежать, а оставленный мной охотник, слыша мои крики "ура", сам тоже начал во все горло орать: "Ура, ура!". Добежав, таким образом, до своих товарищей, мы открыли перестрелку, во время которой у нас убили одного солдата Федорова и ранили двух. Но все-таки мы не отступили, а выждали присланную нам поддержку и тогда прогнали японцев назад".


Газета "Русское слово": Япония

ТОКИО, 21-го декабря (3-го января). Телеграмма Ноги вызвала большое ликование в населении. Радостно возбужденные толпы народа наполняют улицы. Множество процессий с музыкой ходят по городу.

Из дневника Святого Николая Японского: "22 декабря 1904 / 4 января 1905. Среда. Развернувши газету "Japan Daily Mail", сегодня в первый раз вышедшую в этом году, первое, что увидел, это - что Порт-Артур сдался японцам по причине истощения средств содержания и защиты. Япония ликует. Англия тоже - в Лондоне даже все дела прекратились на целый день, чтоб достаточно насмаковать сие ликованье. России-то каково? Теперь одна надежда на Куропаткина и Манчжурскую армию. Если и они не выдержат, то значит, Бог оставил Россию на посмеяние врагам, в наказание за то, что забыла Бога и его Заповеди. Окружающие меня японцы так деликатны, что никто и вида не подал, что три дня торжествуют взятие Порт-Артура, ибо он в Новый год сдан. Отправил пленному нашему офицерству в Сидзуока, как рождественский подарок, фисгармонику в 75 ен и к ней 5 тетрадей нот на 6 ен 90 сен. Жаль их, бедных,- пропадают со скуки и печали.


23 декабря 1904 / 5 января 1905. Четверг. (...) Каждый день письма от военнопленных, или от священников при них, на которые надо отвечать и посылать то деньги, то книги, то иконки. Как же много времени и внимания это берет, однако! Некогда и отчетами заняться.


24 декабря 1904 / 6 января 1905. Пятница. Сочельник. (...)Целый день удрученное расположение духа, еще более тягостное оттого, что надо страдать внутри, не выказывая того снаружи. А как не страдать? Как не печалиться с Отечеством? Пожалуй, и не невозможно это, если пребывать вечно в верхней камере. В двухэтажном доме я теперь живу. В верхнем этаже мы - все дети Отца Небесного; там нет ни японцев, ни русских. Большею частью я и стараюсь быть там; японцы тоже подлаживаются ко мне, быть может, только наружно; но и это ладно, и за такт их им спасибо! Занимаемся мы вместе христианскими делами по Церкви, переводом, книгопечатанием, даже христианской помощью военнопленным, или японским раненым - все это, как подобает детям Единого Отца Небесного - в единодушии и любви, легко и радостно. Но иногда гнетением обстоятельств душа спускается вниз, в нижний этаж, где уже я остаюсь один, без японцев; которые, вероятно, еще чаще меня спускаются в свой нижний этаж, куда я не вхож; один-одинешенек, так как ни единого русского, с кем бы

разделить душу, вместе посетовать и разжидить тем горе. Таков вот сегодняшний день был. Бегом-бегом по лестнице нужно удирать в верхний этаж, чтоб не давило, не гнело, не душило горе! Верхнего этажа ведь я обитатель и должен быть. Положил непременно хлопотать чрез французского министра, чтоб священники команд в Порт-Артуре остались вместе с ними здесь в плену, иначе порт-артурцы останутся без богослужений. У нас нет больше священников с знанием русского языка, или если есть, то один-два (Андрей Метоки и Алексей Савабе) - где же удовлетворить больше двадцати тысяч, которые будут переселены в Японию из Порт-Артура, и вероятно, размещены по разным городам?

29 декабря 1904 /11 января 1905. Среда. (...) Из Порт-Артура начинают подвозить и размещать по разным городам пленных. Не знаю, исполнят ли мою просьбу русские священники,- останутся ли с своими частями? Если нет, как же мы управимся с таким количеством людей?


30 декабря 1904 /12 января 1905. Четверг. (...)Японская и особенно английская текущая пресса занимается оплевыванием Генерала Стесселя и наших Порт-Артурских героев. "Japan Daily Mail" просто неистовствует в сем отношении. Такой сатанинской газеты другой, кажется, свет не производил. Беспрерывно, с пеной у рта, свирепо лает этот чудовищный ненавистник России и льстец Японии, Бринкли, на все русское; где и что только коснется России, рвется, точно цепной пес, из кожи лезет, чтоб облаять и укусить. Надоело до нестерпимости. Если бы и простой пес, стоя у окна, день и ночь лаял злым охрипным лаем, то бежал бы из той комнаты, или палкой прогнал бы скота. Сколько раз я хотел написать ему, чтоб не присылал своей проклятой газеты; но необходимость иметь сведения почтовые и другие текущие заставляет держать газету; выписать же вместо Бринкли другую аглицкую иокохамскую газету значит обменять одного пса на другого; все ведь неистовствуют в злобе против России. Пусть уж! Буду продолжать, как ныне: искать глазами только нужные сведения в газете, пробегая мимо сатанинской пляски и кривлянья.


31 декабря 1904 /13 января 1905. Пятница. (...) И вот кончился этот несчастнейший для России год. Бедственней этого были разве в татарские лихолетья. Извне враг наносит позор за позором; внутри - смуты от дрянных людишек, служащих орудием тоже внешних врагов. Темной тучей покрыт русский горизонт. Разгонит ли ее наступающий год? Засияет ли солнце мира, спокойствия и величия над Россией? Бог знает!"


05 января (23 декабря). Газета "Московский листок":

Панихида по героям Порт-Артура

Вчера в часовнях св. Пантелеймона, что на Никольской, св. благоверного князя Александра Невского, что на Моисеевской площади, и в Плевненской часовне, что у Ильинских ворот, а также во многих церквах столицы были совершены панихиды по ген.-лейт. Кондратенко и другим почившим героям Порт-Артура.


Дерзкая кража в банке

05 января (23 декабря) Вчера в "Русском для внешней торговли банке" в Китай-городе, произошел переполох. Артельщик Варваринской биржевой артели крестьянин Ипатов, сдавая кассиру крупную сумму денег, обнаружил кражу 1000 рублей. Деньги были похищены так быстро, что исчезновение их никто не заметил.


Газета "Новости дня":


ПЕТЕРБУРГ.

По телефону.

(От наших корреспондентов).

22-го декабря.

По слухам, передаваемым "Наш. Жизн." на одном частном совещании нескольких членов комитета министров, состоявшемся в воскресенье, вопрос о крестьянской реформе решено поставить в смысле необходимости полного уравнения крестьян в правах с прочими гражданами. <...>


ХРОНИКА

В виду падения Порт-Артура воспитанники гимназии имени И. и А. Медведниковых просили гимназическое начальство отменить предположенную для них в гимназии на Рождество елку и всю сумму, обыкновенно расходуемую на устройство елки, пожертвовать в пользу больных и раненых воинов Порт-Артура.


Газета "Русское слово":


Под Мукденом

ЧАНСЯМУТУНЬ, 22-го декабря. Несколько рот японской пехоты атаковали наши передовые позиции перед Путиловской сопкой. Колонна, атаковавшая слева, отступила под нашим огнем, атаковавшая же справа не могла подойти, и залегла в ближайшем овраге.


Лига мира

ПАРИЖ, 22-го декабря (4-го января). Французская группа международной лиги мира собралась вчера для изыскания способов получения возможно большего числа подписей лиц, требующих прекращения войны между Россией и Японией. Решено напечатать и распространить повсюду петицию к Русскому Императору и японскому микадо о приостановке военных действий и заключению мира на условиях почетных для обеих сторон.


ХАРЬКОВ, 21-го декабря. На ст. "Мерефа" в телеграфиста Скрипко жена произвела из револьвера пять выстрелов. Одна пуля попала в грудь, другая - в ухо, третья - в руку. Жизнь Скрипко в опасности. Причина ревность.


Газета "Московский листок":


06 января (24 декабря) Открытие народного дома

Вчера состоялось освящение городского народного дома на Введенской площади. На молебствии присутствовали представители города и много приглашенных лиц. Помещение приспособлено для устройства спектаклей; имеется прекрасная сцена, фойэ, просторный зрительный зал, рассчитанный на 700 человек. Спектакли начнутся 26 декабря, утром будет концерт, а вечером ставят "Свои люди сочтемся" А.Н.Островского.

Вчера, наконец, освящен первый городской Народный дом на Введенской площади. Первоначальную мысль предназначить это здание исключительно для народной аудитории, пришлось оставить, и в течение последних 9-ти дней новое здание было приспособлен для театральных представлений: оборудована сцена, устроены противопожарные приспособления, и подле Народного дома выстроена самостоятельная электрическая станция, освещающая сцену и зрительный зал. <...>


Проделки полотеров

22 декабря в торговой школе Бельмера в доме "Петербургского" общества на Сретенке, какие-то полотеры, натирая полы, похитили из кабинета шкатулку с золотыми и серебряными вещами, стоящими 600 рублей.


Газета "Новости дня":

06 января (24 декабря) Вчера общее внимание публики обратили два появившиеся в небесной выси светящиеся квадрата, плавно плывущие в поднебесье. Группы народа собирались и толковали по этому поводу. Выводилось предположение, что эти квадраты - кометы, являющиеся Божьим знамением, и т.д. Но у комет, по общему мнению, должны быть хвосты.

Сколько не разглядывали зрители - хвостов не видали. Наконец, освещенная солнцем показалась проволока, тянувшаяся от квадратов. Более просвещенные люди разъяснили, что эти квадраты - змеи, пущенные с метеорологической обсерватории, прикрепленными к ним самопишущими метеорологическими приборами.


06 января (24 декабря) Вчера закончились работы по устройству гуляний в городском манеже. Убранство несложное, но приличное; на главной сцене идет "Аскольдова могила", на другой песенники, акробаты и проч.


Газета "Русское слово":


ВОЙНА

Капитуляция Порт-Артура

ВЕЙ-ХАЙ-ВЕЙ, 22-го декабря (4-го января). ("Рейтер"). Японцы не позволили английском крейсеру "Andromeda" выгрузить провиант и медикаменты в Порт-Артуре иди окрестностях, заявив, что еще не нашли русских мин. Судно возвращается в Вей-Хай-Вей.


КИТАЙ

ШАНХАЙ, 23-го декабря (5-го января) Связь между китайцами и японцами в Пекине усиливается. Газеты сообщают о большом банкете, данном китайскими банкирами в честь иокогамского банка в присутствии членов японской миссии.


ТЕЛЕГРАММЫ

СЕВАСТОПОЛЬ, 23-го декабря. Весть о падении Порт-Артура произвела потрясающее впечатление на моряков. Они оплакивают гибель судов и товарищей.


РЯЗАНЬ, 23-го декабря. В виду большого наплыва запасных солдат и случаев неплатежа последними денег, владельцы трактиров, чайных и пивных закрыли свои заведения и забили входы и окна досками.


Газета "Новости дня":


07 января (25 декабря) Из Петербурга телеграфируют в "Кенигсбергскую Газету", что последствием падения Порт-Артура явится приказ адмиралу Рожественскому остаться на Мадагаскаре, которого он наконец достиг после пути явно и нарочито замедленного, Дальнейшее плавание эскадры последует только после того как прибудет подкрепление.


Размеры государственного долга, исчисленные министерством финансов, <...> к 1-му января 1905 года 7066490 636 руб. (эта сумма) увеличилась по сравнению с суммой исчисленной на 1-ое января 1904 года на 430 378 095 руб. <...>


ТЕАТР и МУЗЫКА

07 января (25 декабря) Вчера в Большом театре была "проба" баритонов. Как мы слышали, решено принять в труппу баритона господина Максакова, теперь поющего в Солодовниковском театре.

ГОРОДСКИЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

07 января (25 декабря) Вчера в доме МишкЕ, на проезде Смоленского бульвара, в квартире А.К.Чайковской, обокрадена передняя комната. Похищены ротонды и шубы.


Газета "Русское слово":


ВОЙНА

ТОКИО, 24-го декабря (6-го января). Выяснилось, что перед подписанием условий капитуляции броненосец "Севастополь" был выведен в море и там взорван. Он совершенно погрузился в воду. Передача порт-артурских фортов и присутственных мест японцам состоялась в среду (4 I - 22. ХII) вечером.


Под Мукденом

МУКДЕН, 24-го декабря. Ночью наши охотники выбили противника из деревни Синдитунь. После жаркого штыкового боя на месте осталось 50 японцев, из них 8 раненых. Наши потери: ранены легко подпоручик барон Фредерикс и 9 нижних чинов, убито 2 стрелка.


КУРСК, 24-го декабря. Совет старейшин общественного клуба внес на обсуждение членов вопрос об отмене увеселений, в виду печальных событий на театре войны. Большинство голосов высказалось против отмены.

ЕКАТЕРИНОСЛАВ, 24-го декабря. В полицмейстера Машевского вчера ночью стрелял дворник Иваницкий. Пули пролетели мимо и одна из них ранила городового. Иваницкий арестован.


БАКУ, 23-го декабря. Забастовка продолжается. Сегодня в Балахнах произошло столкновение рабочих с казаками Убито 6 рабочих и 1 казак, много раненых.


МОНРЕАЛЬ, 24-го декабря (6-го января). ("Вольф"). Множество лишенных всяких средств к существованию евреев из России приезжают сюда. Ожидаются еще другие партии. Необходимо энергично предостеречь от эмиграции Канаду, так как нет возможности достать работу для всех этих людей.


Газета "Московский листок"


"Выгодная" покупательница

24 декабря в магазине Мюр и Мерелиз на Кузнецком Мосту, какая-то прилично одетая дама, покупая украшения для елки, лучшие из них прятала к себе в ридикюль и, ничего не купив, намеревалась с похищенными вещами скрыться, но "покупательницу" задержали и отправили в участок.


Подмена товара

24 декабря проживающий в доме Родионовой в Борисоглебском переулке, К.К.Рахманинова получила с товарной станции Московско-Павелецкой железной дороги посылку, в которой должен был находиться ценный персидский ковер. Когда-же посылку вскрыли, то там, вместо ковра, оказалась простая бумага.


Гулянья в манеже

09 января (27 декабря) Вчера в манеже открылись рождественские гулянья. Убран манеж незавидно. Уныло глядят голые стены, даже не прикрытые елками. Такого убогого убранства не было даже в "трезвые времена", когда попечительство, рассчитывая на дешевую публику, естественно, боялось затрачивать большие деньги на декорации.


Газета "Новости дня":


09 января (27 декабря) Вчера вечером Литературно-художественный кружок праздновал свое новоселье в новом роскошном помещении на Большой Дмитровке; <...>

Открылся кружок небольшим, но блестящим концертом. Участвовали: В.Ф. Комиссаржевская, специально приехавшая из Петербурга для открытия кружка <...>.

В.Ф.Комиссаржевсая прочитала "Эдельвейс", из новой драмы Горького "Дачники" и на бис "Песнь о буревестнике"; впечатление и успех были огромны.


Известный поэт К.Д. Бальмонт покинул на целый год Россию. Вчера он уехал в Мексику. На днях должны выйти две новые его книги, между прочим, ода под названием "Литургия красоты".


Газета "Русский листок":


ЗАГРАНИЧНАЯ ЖИЗНЬ

В день рождения великого Наполеона воры на острове Корсика обворовали существующий там наполеоновский музей. Выкрадено множество картин, исторических предметов, унесены два бюста Наполеона, работы Карно, и др. вещи.


Газета "Русское слово"


ВОЙНА

Капитуляция Порт-Артура

ТОКИО, 25-го декабря (7-го января). Передача порт-артурских пленных Японии началась. 23-го декабря прибыли в дальний для отправки в Японию 186 офицеров, в том числе 86 давших честное слово не принимать участия в текущей войне и 5 451 нижний чин. Гражданскому населению предоставляется по желанию остаться в Порт-Артуре.

ТОКИО, 24-го декабря (6-го января). ("Рейтер"). Морское министерство доносит, что японцы потопили в Порт-Артуре русские миноносцы "Гайдамак" и "Всадник" и 3 контр-миноносца. Крейсер "Баян" сильно поврежденный, лежит на южном берегу восточного рейда. "Бобр" совершенно сожжен японскими снарядами.

Под Мукденом

МУКДЕН, 25-го декабря. Канонада затихла. Настроение войск бодрое, санитарное состояние прекрасное. Везде елки. Войска встречают Рождество богослужением.


ТИФЛИС, 26-го декабря. Вчера тяжело ранен двумя выстрелами начальник станции "Поти" Боричевский. Сегодня выстрелом из берданки убит начальник станции "Тауз" Горлинский.


НЬЮ-ЙОРК, 25-го декабря (7-го января). ("Рейтер"). В Ликкской обсерватории астрономы открыли шестого спутника Юпитера.


Газета "Московский листок"


Жертвы праздничного загула

26 декабря <...> проживающий в доме Парникова на Петербургском шоссе, крестьянин Александр Егоров Сиротский внезапно, после значительного количества выпитой водки, почувствовал себя дурно и тут же умер. Труп поместили в часовню при Сущевском полицейском доме.


Редкий случай

25 декабря мещанин Федор Иванов Головкин, возвращаясь из гостей домой, на углу Алексеевской и Огородной улиц, вблизи дома Миронова, поскользнулся и упал в сугроб снега, причем под руку ему попал какой-то маленький предмет. Оказалось, что это были дамские золотые часы с такою же цепочкой и медальон. Чьи это часы, пока не известно.


Газета "Новости дня":


ВОЙНА

После сдачи Порт-Артура

ЛОНДОН. ("Рейтер"). Корреспондент при армии Ноги телеграфирует от 26-го декабря, что русские пленные, ожидавшие поезда в Дальний на шанкинцзуском вокзале, праздновали там первый день Рождества. В 10 час. утра духовенство в полном облачении совершило богослужение. Среди пленных находится и8-летняя дочь одного из офицеров.


ТЕЛЕГРАММЫ "НОВОСТЕЙ ДНЯ"

27-го декабря (9-го января).

ЛОНДОН. ("Рейтер"). Газеты сообщили в четверг, что китайская императрица вступила в секту, которая не признает болезней. Члены этой секты лечатся молитвами и отличаются фантастическими идеями, не имеющими ничего общего с христианством.


Последние печальные события в Порт-Артуре настолько повлияли на москвичей, что во многих гостиных московских домов виднелись записки, в которых большими буквами выражалось желание хозяев, чтобы гости не омрачали рождественских праздников и не начинали разговоров о войне.

Газета "Русское слово":


ВОЙНА

Капитуляция Порт-Артура

В "Биржевые Ведомости" из Чифу телеграфируют: "Генералы Смирнов, Фок, Горбатовский и адмирал Вирен отказались дать честное слово не участвовать больше в войне против Японии и предпочли отправиться в плен вместе со своими солдатами".


Газета "Московский листок":


"Битва" азиатов

27 декабря проживающие в доме Яковлева на Большой Спасской улице персидские подданные Мамордт Ходы и Альбехи Кашебетов, находясь в нетрезвом виде, затеяли между собой драку, причем Ходы вооружился ножом, а Кашебетов поленом, которым прошиб противнику голову; на Кашебетове была изрезана лишь одежда, и он отделался легкими царапинами. Пострадавшего Ходы отправили в больницу.


Газета "Новости дня":


К беспорядкам в Баку

11 января (29 декабря) НИЖНИЙ-НОВГОРОД. Члены нижегородской биржи обратились по телеграфу к министру финансов с ходатайством о прекращении бакинской забастовки, указывая, что продолжительное прекращение добычи нефти грозит большими убытками и кризисом волжской судопромышленности.


Газета "Русское слово":


АСХАБАД, 26-го декабря. Пьяная толпа рабочих в двести человек разгромила две чайных в Караван - Сарае. В виду ничтожного состава местной полиции была вызвана из Мерва рота солдат; буйство было прекращено; как русские так и туземцы, участвовавшие в драке, отделались легкими ушибами. <...>


КОНСТАНТИНОПОЛЬ, 28-го декабря (10-го января). ("Вольф"). У яслей в Вифлееме в пятницу произошла ссора между одним францисканцем и одним греческим священником. В завязавшейся при этом драке были ранены один германский и один итальянский монахи. Германский консул потребовал наказания виновных.


Многие из кронштадтских дам изъявили желание отправиться в Японию, чтобы ухаживать за больными порт-артурцами.


Газета "Московский листок":


Ушибленный лошадью

28 декабря какой-то ломовой извозчик, проезжая по 1-й Тверской-Ямской улице, уронил вожжи и стал их поднимать; в этот момент лошадь ударила его задними ногами в лицо с такой силой, что извозчик тут же впал в бессознательное состояние. Его отвезли в Старо-Екатерининскую больницу. Положение больного серьезно. На дуге извозчика имеется значок за No13119.


Газета "Новости дня":


12 января (30 декабря). ВАШИНГТОН. ("Рейтер"). Сегодня один или несколько злоумышленников сделали безуспешную попытку взорвать подаренную императором Вильгельмом статую Фридриха Великого. Это было вовремя замечено, и удалением горящего фитиля взрыв предотвращен. Злоумышленники до сих пор не найдены.


Газета "Русский голос":


Лыжные вылазки

На праздниках членами московского клуба лыжников совершено несколько вылазок. 26-го декабря одна группа отправилась в Останкино и Леоново. Другая группа ходила в Покровское-Глебово. Самая дальняя вылазка была в Немчиновский пост (15 верст).


Газета "Русское слово":


ВОЙНА

Капитуляция Порт-Артура

ЧИФУ, 29-го декабря (11-го января). ("Daily Mail"). Генерал Ноги сосредоточил свои войска в расстоянии одной мили к северу от Порт-Артура, опасаясь случайных взрывов мин, в уничтожении которых русские ныне принимают деятельное участие. Когда эти работы будут закончены, генерал Ноги торжественно вступит в город.


БЕРЛИН, 29-го декабря (11-го января). Император Вильгельм пожаловал генералам Стесселю и Ноги в знак внимания к их храбрости и героизму во время осады Порт-Артура орден "pour le merite" ("За заслуги"). Император обратился по телеграфу к Государю Императору и микадо с просьбой дать согласие на это пожалование.


ОДЕССА, 29-го декабря. <...> Официально разрешено возродить в России еврейский театр в смысле постановки пьес на жаргоне, как это было до 1883 года. До последнего времени еврейские пьесы ставились на немецком языке. Первые спектакли будут в Одессе.


ВАРШАВА, 29-го декабря. Здешние заводы получили заказ на изготовление солдатских котелков и других предметов снаряжения, - все из алюминия, долженствующего заменить тяжелую медь и железо.

Газета "Московский листок":


Выпрыгнувшая из окна

29 декабря проживающая в качестве прислуги у г. Любимова, в доме Гиршман на Тверской улице крестьянка Устинья Фатеева Родина, спасаясь от преследовавших ее галлюцинаций, разбила оконные рамы, и из окна второго этажа выпрыгнула во двор, причем получила тяжкие порезы тела и сильные ушибы. Пострадавшую отправили в больницу.


Газета "Новости дня":


13 января (31 декабря) Главнокомандующий манчжурской армией прислал вчера Д.И.Филиппову, поставившему для армии 3000 пудов сухарей, следующую телеграмму: "От души благодарю за присланные сухари. Куропаткин".


Газета "Петербургский листок":


Пельмени и щи

"Восточное Обозрение" слышало, что генерал Симонов получил от главнокомандующего генерала Куропаткина распоряжение озаботиться заготовкою в Иркутске и отправкой на передовую линию для господ офицеров большой партии мороженых пельменей, а для нижних чинов большой партии мороженных кислых щей. <...>


Циркуляр русского правительства

Русское правительство разослало иностранным правительствам циркуляр по поводу несоблюдения Китаем нейтралитета за истекший период русско-японской войны.

В циркуляре отмечена полная неспособность Китая исполнять принятые обязательства.


ПО ТЕЛЕФОНУ

(От собственных корреспондентов "Петербургского Листка")

МОСКВА. <...> Среди московских спортсмэнов все чаще начинают обнаруживаться случаи подмены лошадей с целью получить приз. Сегодня в покушении на такой подлог был изобличен Д.И.Филиппов, выведший на ипподром под видом назначенного в гандикап "Почтителя" другого своего рысака "Урагана", обладающего значительно большей резвостью. Этот подлог был замечен одним из судей господином Степановым, прежним владельцем обоих названных рысаков. Произошел большой скандал. Дело, вероятно, перейдет в суд.


Газета "Русское слово":


ВОЙНА

Капитуляция Порт-Артура

ЛОНДОН, 29-го декабря (11-го января). ("Рейтер"). По сведениям "Standard" из Токио, прибывшие в Нагасаки русские пленные офицеры удостоверяют, что японские власти и японский народ оказали им радушный прием. Для русских генералов и адмиралов приготовлены особые помещения.


СЕВАСТОПОЛЬ, 30-го декабря. Приказом главного командира черноморского флота, опубликованном в местной газете, предаются суду тридцать пять матросов за участие в беспорядках в казармах флотской дивизии и разгром офицерских флигелей. <...>


Газета "Русь":


КРОНШТАДТ, 30 декабря. Сегодня вечером в Кронштадте получено по телефону из Красной Горки известие, что сильным штормом на Финском заливе оторвало льдину с рыбаками, которых унесло в открытое море.


Теперь обратимся к дневнику историка Василия Ключевского: "13 января (31 декабря). (...) 28 ноября уличные беспорядки с избиением дворниками по углам и дворам вопреки распоряжению полиции отводить манифестантов в участок без побоев".


Из книги Александры Богданович "Три последних самодержца": "28 декабря. (...) Тыртова говорила, что была депеша, подписанная Фоком, Смирновым, Виреном и Григоровичем, из Порт-Артура, в которой говорилось, что с отъездом наместника Алексеева Стессель все чудит - никого не слушает, моряков посылает на суше в самые опасные места, не позволил им выйти с кораблями вторично из Порт-Артура попытать счастья. Теперь стало известно, что Стессель, не сказав этим лицам, сам от себя написал письмо японскому адмиралу Ноги о сдаче ему Порт-Артура. Из этого видно, что там все они жили, не дружно работая, а враждуя.

(...)


29 декабря.

Н. А. Зеленой говорил, что в Москве толпа буйствовала, что в доме генерал-губернатора (Великого Князя Сергея Александровича - Е.П.) разбили все окна. Сегодня Гейнц говорил, что в "Агентстве" получена депеша, что в Москве в одном ученом обществе было демонстративное заседание, кричали: "Долой самодержавие!" - и все аплодировали. Собралось 600 человек".


Из дневника Императора Николая Второго: "16-го декабря. Четверг. Дул отчаянный ветер при 12? мороза. Принял: Дубасова, Будберга и Римского-Корсакова. Завтракали одни с детьми. Немного погулял. Укладывался для новой поездки. После чая простился с детьми и поехал с Аликс на станцию. Мама прибыла из города и в моем поезде доехала до Гатчины. Миша едет со мною; остальные спутники те же, что прежде, кроме Мейндорфа и Трубецкого.


17-го декабря. Пятница. Проснулся около Вильны. Было 10? морозу. Читал целый день. Вечером, подъезжая к Ровно, началась оттепель,

и полил дождь. Сразу сделалось тепло в вагонах. Играл с Мейндорф[ом] в четыре руки.

18-го декабря. Суббота. С утра уже было видно гораздо меньше снега, сделалось 2? тепла. Завтракали в 12 ½ ч. и через полтора часа приехали в Бирзулу. После небольшой встречи сел на Рогнеду и поехал к войскам, стоявшим на поле в полуверсте. На смотру участвовали: чудная 4-я стрелковая с ея артил. дивизион[ом] и парком, ½ эскадрон 4-го полевого жандарм[ского] эск., две пулеметные роты и 5-й баталион Владивостокской креп. арт. Благословил их и напутствовал в поход. Погода была очень приятная. Уехали назад в 4 часа. Ночевали на ст. Ярошенка.

Посещение Николаем II Бирзулы Херсонской губернии 18 декабря 1904

Священнослужители встречают прибывшего со свитой императора Николая II на вокзале; 4-й слева - министр императорского Двора В.Б.Фредерикс, 5-й - великий князь Михаил Александрович, 7-й - император Николай II, 8-й - камергер Двора

Мрачная шутка генерала Драгомирова по поводу неудач в русско-японской войне, которая разошлась по России:

"Вот мы японцев все хотим бить образами наших святых, а они нас лупят ядрами и бомбами, мы их образами, а они нас пулями".


19-го декабря. Воскресение. Ночью мороз дошел до 14? с сильнейшим ветром. Поезд дошел к 10 час. к платформе у Жмеринки. Сел на Троску и поехал к войскам, стоявшим на замерзшем поле. В строю находились: 3-я стрелковая бригада с ея арт. дивизионом, 5-й саперный бат., 2-й Вост. [-]Сиб. телеграф[ный] бат., 2-й и 3-й Вост.[-]Сиб. понтонные бат., 3-й баталион Вост.[-]Сиб. осадного арт. полка и конно-горный арт. дивизион. Погода была ужасная для смотра. У меня чуть было не отмерзли пальцы на левой руке. Простился и благословил все части в полтора часа. С Мишой сделалось дурно от холода, но он скоро отошел.


Прибытие императора Николая II в Жмеринку 19 декабря 1904

Губернские чиновники и жители встречают императора Николая II хлебом-солью; по левую руку Николая II - генерал-адъютант Н.В.Клейгельс


Приятно было сесть в поезд. После завтрака на ст. Казатин внутри вокзала была большая встреча от Киевской губ. На ст. Шепетовка был небольшой прием. Тут вылез Клейгельс. Впереди нас были снежные заносы, готовились застрять. Ночью было 18? мороза.


20-го декабря. Понедельник. К 10 час. поезд подошел к знакомой станции Барановичи. Вследствие большого мороза я отменил смотр в поле и приказал привести войска к вокзалу. Там по очереди смотрел: 117-й пех. Ярославский и 118 пех. Шуйский полки, 2-й саперный, 2-й железнодорожный и 3-й резервный железнодорожный баталионы. Поезд перешел к другой станции, где стояла в пешем строю 16-я арт. бригада со своим парком. Простившись с нею, поехали дальше по Моск[овско-]Брест[ской] ж. д. на Минск, откуда свернули на Бобруйск, не доезжая которого остановились на ночь у ст. Осиповичи. Было тихо, и 20? мороза.


Прибытие императора Николая II на станцию Бобруйск. 21 декабря 1904

Император Николай II с иконой в руках благословляет полки и напутствует их в поход


21-го декабря. Вторник. (...) В 10 час. подъехали к ст. Березина; на жел. дор. путях были выстроены 157-й пех. Имеретинский и 158-й пех. Кутаисский полки с пулеметною ротою. Вид людей был отличный. Оттуда поезд пошел к станции Бобруйск, где таким же способом смотрел 2-ю бригаду 40-й дивизии - полки: 159-й Гурийский и 160-й Абхазский. Они представились еще лучше. Принял несколько депутаций и в 12 ½ отправился по направлению к Минску. Погода была ясная, 10? мороза, но с ветром. Остановились на ночь у станции Михановичи. Вечером дула буря.


Прибытие императора Николая II на станцию Березина Минской губернии 21 декабря 1904

Солдат одного из полков принимает икону из рук императора Николая II


22-го декабря. Среда. К 10 час. поезд подошел к Минску. На станции был выстроен 119-й пех. Коломенский полк, напротив его 120-й пех. Серпуховский полк и 30-я артил. бригада, также пулеметная рота. Погода была мягкая, но ветреная. Войска представились отлично. Благословив и пропустив их, вошел в вокзал, где стояли депутации, а также представители от пожарной дружины и учебных заведений. Уехали ровно в 12 час. На ст. Залесье и Безданы (Варш[авской] ж. д.) принял еще несколько депутаций. Читал все свободное время.


23-го декабря. Четверг. В 10 час. прибыл благополучно домой в Царское Село. Счастлив был увидеть дорогую Аликс и детей здоровыми. Без докладов не могло обойтись. Завтракали одни. Погулял с удовольствием, погода была мягкая. Много читал.


24-го декабря. Пятница. Утром принял Петюшу. В 11 ½ поехали к вечерне. Завтракали одни. В 3 часа была елка детей наверху. Принял доклад Сольского и затем фл.[-]ад. Живковича по мобилизации в Екатеринославской губернии. В 5.45 поехали в Гатчину. После всенощной елка для всех была внизу. Обедали поздно. Вернувшись в 10.45 в Царское, устроили свою елку в новой комнате Аликс.


25-го декабря. Рождество Христово. Мороз усилился до 18?. Были у обедни и у молебна. Вернулись домой в 12.45. Завтракали д. Владимир и т. Михень с сыновьями. В 2 ¼ поехали в манеж на елку Конвоя и сводного баталиона. Миша и Ольга присутствовали, все четыре дочки также. Раздача подарков окончилась очень скоро. Погулял. Много читал. Обедали и провели вечер вдвоем.


26-го декабря. Воскресение. Холодный ясный день. Были у обедни. После завтрака поехали в манеж на елку второй очереди. Гулял. В 6 час. принял Мирского. Читал.


27-го декабря. Понедельник. Утром было 8? мороза с сильным ветром, днем уже таяло. Гулять не успел. Были обычные доклады. Дядя Алексей завтракал, принял еще Танеева и Витте. Аликс, катаясь с детьми с горы на катке, опрокинулась и ушибла себя пониже спины. Читал и занимался долго.


28-го декабря. Вторник. Оттепель продолжалась до вечера. В 12 ½ Митрополит славил Христа с братией Александро-Невской лавры. Он завтракал с нами. Принял гр. Бенкендорфа из Лондона. Гулял недолго. После чая принял Абазу. Обедали вдвоем.

29-го декабря. Среда. Опять начался сильный мороз. После доклада был большой прием. Завтракали с детьми. В 4 час. поехали в госпиталь для раненых и больных офицеров и нижних [чинов], вернувшихся с войны. Для них была устроена елка, а также для сестер и всех служащих. В 8 ч. обедали у Бориса с его родителями. Были дома в 10 ½.


30-го декабря. Четверг. Утром погулять не успел. Было три доклада. Усиленно читал и подписывал всякого рода указы. В 4.15 поехал в Гатчину. Пил чай и сидел у Мама почти до 8 час. Аликс приехала к обеду. Вернулись в Царское в 10 ½ час.


31-го декабря. Пятница. Мороз увеличился, была вьюга. После завтрака поехали в Софийский собор на панихиду по убитым и погибшим в Порт-Артуре. В 4 часа были на елке в местном лазарете. Читал. В 7 ч. поехали в Гатчину прямо к новогоднему молебну. Обедали с Мама. В 10 ½ вернулись в Царское Село". ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 248. С. 1-65.


Фотографии Николая Второго и подписи к ним взяты с сайта: https://semerkin.ru/istoriya/1904/