# Путешествие Троих часть 2

Аноним Риена

## Глава 36. Кхарсет


- Послушай, пожалуйста, сестра, - начал Яромир, придерживая коня у спуска. - Говорить буду я. Ты постарайся не выдавать себя. Оставайся мальчиком. Здесь будет много недобрых людей, и... не рискуй. Пожалуйста.


Наира повернулась к нему и её острый взгляд с тем тёмным огнём, который разгорался с каждым часом, заставил Яромира замолчать на полуслове.


- Я жрица ночи, - сказала она, голос её был тихим и ровным и именно поэтому страшным. - Я могу связать их всех своей силой, так что они не смогут пошевелить пальцем. Я чувствую ложь и вижу намерения людей, как вижу свет лампы в темноте. Да и языки я знаю лучше тебя, Яромир. Нахрейнский, островной торговый, портовый жаргон, я читала книги, которые ты даже не открывал. Я буду говорить.


- Но ты одета ребёнком, - прибег Яромир к последнему доводу и даже для него самого он прозвучал жалко. - Кто будет разговаривать с мальчиком в степной шапочке? Они не примут тебя всерьёз.


- Это легко исправить, - сказала Наира.


Она подняла руки и спокойно сняла шапочку от дурного глаза, как маску, которая больше не нужна. Чёрные волосы рассыпались по плечам. Бледное красивое лицо с огромными чёрными глазами оказалось открытым. Потом она достала из дорожной сумки длинную тонкую серебряную цепочку с крохотными звёздами, одну из тех нахрейнских украшений, которые берегла с самого храма, и быстрыми привычными движениями обвила ею волосы, собирая их наверх, закалывая, сооружая причёску, какую носили жрицы ночи на торжественных выходах. Две пряди остались свободными по обе стороны лица, обрамляя его, как чёрные крылья.


Она повернулась к Яромиру.


- А так как?


Яромир смотрел на неё. Маленькая жрица ночи на чёрной кобыле, с серебром в волосах, с кинжалами на поясе, с королевской коброй, выглядывающей из-за ворота рубахи. Назир исчез. Наира вернулась. Выросшая. Окрепшая. Опасная.


- Так ещё хуже, - мрачно сказал Яромир. - Сестра, это опасно. Одинокая красивая девушка в пиратском гнезде - это... Сархан специально переодевал тебя мальчиком, чтобы...


- Сархана здесь нет, - отрезала Наира. - И я больше не прячусь. Хватит.


Яромир закрыл рот.


- Тогда я буду говорить, а ты будешь держать их в страхе, - спокойно сказала Наира тоном человека, привыкшего отдавать распоряжения и не привыкшего слышать возражения. - Если кто-то полезет, ты знаешь, что делать. Раскалишь оружие, ослепишь светом, Искра порычит. Но пока я справляюсь, не вмешивайся.


Яромир тяжело вздохнул. Потом кивнул.


- Хорошо, - сказал он. - Но если что-то пойдёт не так, я вытаскиваю тебя и мы уезжаем. Без обсуждений.


- Договорились, - кивнула Наира.


И они поехали вниз.


Кхарсет вблизи оказался ещё хуже, чем сверху.


Кривые домишки, слепленные из плавника, камня и чего попало, стояли друг на друге, нависая над узкими проходами, в которых воняло рыбой, помоями и чем-то кислым, перебродившим. Между домами были натянуты верёвки с сохнущим бельём и рыбацкими сетями. Бельё это выглядело так, будто его не стирали, а просто вынули из моря и повесили как есть. Под ногами коней хлюпала грязь, хрустели ракушки и скользили водоросли.


Люди, что попадались на пути, были под стать своему городку. Обветренные тёмные лица, настороженные глаза, руки, привычные к ножу и к канату. Рыбаки, контрабандисты, мелкие разбойники, беглецы из больших городов - сброд вольных берегов, осевший в этой расщелине, как мусор оседает в трещине. Они провожали двух всадников взглядами, не враждебными, но и не дружелюбными, оценивающими. Два коня, две дорожных сумки, золотоволосый мужчина и черноволосая девушка. Сколько стоят кони? Сколько в сумках? Девушка красивая - это тоже стоит.


Яромир чувствовал эти взгляды кожей и держал руку у пояса.


У хлипкого причала, нескольких досок, вбитых в камень и уходящих в мутную воду, они заметили группу людей. Пёстрая компания: несколько моряков в потрёпанной одежде, пара рыбаков, чинящих сеть, и трое или четверо, которых ни рыбаками, ни моряками назвать было нельзя. Вооружённые, грязные, с тем развязным, самоуверенным видом, какой бывает у людей, привыкших брать чужое и не платить за это.


Наира спешилась. Яромир тоже, чуть позади. Искра в сумке зашевелилась, почуяв напряжение.


- Мне нужен корабль до Нарема, - сказала Наира по-нахрейнски. Её голос разнёсся над причалом, чистый, ровный, властный, голос жрицы, привыкшей, чтобы её слышали.


Разговоры стихли. Головы повернулись.


Один из вооружённых, широкоплечий, с кривым шрамом через всю щёку и с ухмылкой, обнажавшей гнилые зубы, отделился от группы и подошёл. Он медленно, оценивающе оглядел Наиру с головы до ног, как оглядывают товар на рынке, и ухмылка его стала шире.


- Зачем такой красивой девушке плыть в такое мрачное место? - сказал он и голос его был маслянистым, скользким, как водоросли на камнях. - Нарем - это далеко, опасно, скучно. Оставайся лучше у нас, красавица. Мы тебе покажем места покрасивее. И поинтереснее.


Его приятели загоготали.


- Мне нужен корабль до Нарема, - повторила Наира ледяным тоном. - Я хорошо заплачу.


- Мы не плаваем в Нарем, - бандит шагнул ближе и ухмылка его стала похожей на оскал. - Там не жалуют таких как мы. А вот мы жалуем таких как ты. Так что не остаться ли тебе с нами? Тем более если деньги водятся. С деньгами-то мы и без Нарема обойдёмся.


Он протянул грязную руку с обломанными ногтями к серебряной цепочке в волосах Наиры.


Яромир сделал шаг вперёд. Рука его легла на пояс.


Но Наира была быстрее.


Она двигалась так, как двигалась на поединке с Сарханом, стремительно, точно, без единого лишнего жеста. Одно мгновение она стояла перед бандитом, маленькая, хрупкая, с серебром в волосах, а в следующее мгновение оказалась рядом с ним, вплотную, и кинжал упирался в его горло.


- Мне нужен корабль в Нарем, - прошипела она и голос её был змеиным, с теми самыми шипящими интонациями, которые появлялись у неё, когда тьма поднималась изнутри. - И ты мне его найдёшь.


Бандит замер. Кадык его дёрнулся под лезвием.


А потом мир взорвался.


Приятели бандита бросились к ней отбить своего, а заодно и схватить нахальную девчонку. Один замахнулся дубиной. Другой потянулся к ножу. Третий просто кинулся, растопырив руки.


Наира отпустила первого, толкнув его в грудь так, что он отлетел назад и сел в грязь, и развернулась к остальным. Два кинжала в двух руках, и маленькое, лёгкое, стремительное тело закрутилось среди них, как маленький чёрный вихрь. Она не убивала - резала, полосовала, била рукоятью, уходила от ударов и возвращалась. Каждое её движение было точным и злым и Яромир видел, что ей хорошо. Ей было хорошо. Она выпускала злость, ту злость, что копилась с утра, когда Сархан ушёл, ту боль, что жгла изнутри, ту беспомощность, которую она ненавидела. Каждый удар кинжала был ответом, каждый порез был: как ты мог, как ты мог, как ты мог нас оставить.


Яромир стоял и смотрел. Руки его были готовы, золотая сила тихо гудела в ладонях, но он не вмешивался. Наира справлялась. Более того, она наслаждалась и забрать у неё это сейчас было бы жестокостью.


Но их становилось больше. Из домишек выбегали новые, привлечённые шумом, криками, звоном стали. Пятеро, семеро, десяток, грязные, вооружённые чем попало, они обступали Наиру и круг сжимался. Яромир видел, что ещё минута и их будет слишком много даже для неё.


Он шагнул вперёд.


Раздвинул двоих и оказался рядом с Наирой, в центре круга. Она тяжело дышала, чёрные глаза горели, на щеке чужая кровь, на кинжалах тоже. Она посмотрела на него с выражением, в котором ярость мешалась с благодарностью.


Яромир поднял обе руки.


Золотой свет хлынул от его ладоней и ударная волна прошла по причалу, бандитов разбросало, как ветер разбрасывает палую листву. Одних сбило с ног, других отшвырнуло на доски причала, третьих впечатало в стены ближайших домов. Те, кто ещё стоял, зажмурились от света и попятились, закрывая глаза руками.


- Моей сестре нужен корабль в Нарем, - сказал Яромир и голос его разнёсся над причалом. - И она его получит.


***


- Это озарённый! - крикнул один из бандитов, тот, что лежал у стены, прикрывая разбитое лицо рукой. - Солнечный! Тот, что разрушил храм в Лаэрише!


Слова прошли по причалу, как волна, от одного к другому, шёпотом, выдохом, вскриком. Разрушил храм. Храм Солнца. Золотой купол, стоявший столетиями, молнией, с неба. Верховного жреца белым огнём, в пепел. Эта история, как все истории на Вольных Берегах, где новости бегут быстрее кораблей, уже добралась до Кхарсета, обросла подробностями и превратилась в легенду. Озарённый солнцем, разгневанный бог, рысь размером с лошадь с горящими когтями.


Все расступились, мгновенно, как расступаются перед пожаром. Бандиты, секунду назад наступавшие со всех сторон, шарахнулись к стенам домишек, попрятались за лодками, за бочками, за всем, что могло послужить укрытием. Раненые поползли прочь, оставляя на досках причала кровавые следы. Даже те, кто не участвовал в драке, рыбаки, контрабандисты, случайные зеваки, отступили на безопасное расстояние.


Яромир стоял спокойно. Золотой свет в его ладонях медленно угасал. Он не подтвердил сказанного, но и не опроверг. Просто стоял, высокий, золотоволосый, с синими глазами, в которых ещё не погас жёсткий, нездешний свет, и молчал. Иногда молчание убедительнее слов.


Наира выпрямилась рядом с ним, переводя дух. Кинжалы в её руках блестели, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, на щеке блестела чужая кровь, глаза горели тёмным огнём и вид у неё был такой, что даже Яромир, знавший её лучше всех, на мгновение подумал: "Сархан был прав. Она страшнее меня".


- И девчонка тоже озарённая, - сказал другой бандит, постарше, с бурым обветренным лицом и осторожными глазами. Он не прятался, стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на Наиру с тем выражением, какое бывает у людей, видевших достаточно, чтобы уважать опасность. - Иначе как ей так драться. Против пятерых с двумя ножиками - это не обычная девчонка.


Он помолчал. Потом добавил, тише, серьёзнее:


- Эй, озарённые. Вам нельзя в Нарем. Там таких как вы сажают на цепь.


Наира, убиравшая кинжалы в ножны, замерла.


- Какую цепь? - спросила она.


- Какую, какую, - бандит сплюнул в грязь. - Цепь подчинения. Нарем - город торговцев, самый богатый на Вольных Берегах. А богатые люди любят редкие вещи. Озарённые для них - самая редкая вещь. У них там всегда есть парочка на цепи. Смирные, послушные, что скажут, то и делают. Живые инструменты. Нужно защиту поставить - поставят. Нужно врага проклясть - проклянут. Нужно бурю вызвать - вызовут. А не вызовут, цепь затянется потуже.


Он покачал головой.


- Не вру я. Мне их, как есть, жалко. С такой силой, а вырваться не могут. Говорят, цепь выпивает волю. Чем сильнее озарённый, тем быстрее ломается. Не надо вам в Нарем.


Наира повернулась к Яромиру.


- Он не врёт, - тихо сказала она.


- Я же говорю, что не вру, - почти обиженно сказал бандит. - Зачем мне врать? Мне-то какое дело, куда вы плывёте. Но не надо вам туда. Мы конечно народ лихой, но мы хоть честно грабим. А в Нареме, там всё красиво и правильно, и храмы стоят, и суды заседают, а людей на цепь сажают и улыбаются при этом.


Наира и Яромир переглянулись. И Яромир увидел, как в чёрных глазах Наиры только что горевших тёмным, яростным огнём, что-то дрогнуло. Страх. Не за себя.


- Видели вы или слышали об озарённом луной, который отправился в Нарем? - спросила она и голос её изменился. Ярость ушла, злость ушла и осталось только это - голый, дрожащий страх за человека, которого она любила. - Молодой, высокий, красивый, с чёрными косами, с кучей серебра в волосах. На сером коне, с ястребом.


Бандиты переглянулись. Пожилой почесал затылок. Другой, помоложе, с серьгой в ухе и шрамом на подбородке, выступил вперёд.


- Мы слышали, - начал он осторожно, - что в Нареме недавно была заварушка. Какой-то озарённый взбунтовался. Устроил переполох, поубивал там важных людей, наделал бед. Но его в конце схватили. - Он помолчал. - И казнили. Ну или собираются казнить. Точно не знаю, слухи разные ходят.


Наира побелела. Яромир видел, как кровь отхлынула от её лица, как побелели губы, как пальцы, только что уверенно державшие кинжалы, затряслись.


- Нам нужно в Нарем, - сказала она, голос её не дрогнул, хотя руки дрожали. - Это может быть наш брат.


- Да говорим же вам - нельзя вам в Нарем! - пожилой бандит развёл руками с досадой человека, пытающегося объяснить очевидное. - Вы что, не слышите? Цепь! Вас поймают и посадят на цепь, и будете сидеть рядом с вашим братом, если он ещё жив, и толку от этого будет...


- Дайте мне корабль, - сказала Наира. - Или я его заберу сама.


Она сказала это тихо. Но тьма возникла вокруг её ладоней, Сехра высунулась из-за ворота и раздула капюшон, кинжалы блеснули на поясе и в маленькой фигурке, стоящей на хлипком причале, не осталось ничего от степного мальчика Назира. Это была жрица ночи. Дочь тьмы. И она собиралась в Нарем и все контрабандисты Кхарсета не могли бы её остановить.


Пожилой бандит посмотрел на неё. Потом на Яромира. Потом на Сехру с раздутым капюшоном. Потом на свою команду, ещё зализывающую раны на причале.


- Ай, ну что вы за люди, - вздохнул он. - Хорошо. У нас недалеко от Нарема есть бухточка. Тайная, скрытая, мы там товар прячем. В сам Нарем мы не суёмся, но до бухточки довезём. Оттуда до города - полдня пешком. Вот, он кивнул на замызганную лодку, покачивающуюся у причала. Лодка выглядела так, словно её однажды утопили, потом вытащили, кое-как заделали и решили, что сойдёт. Борта просмолены криво, парус залатан в десяти местах, на корме пятна, о происхождении которых лучше не спрашивать. - Эта посудина сойдёт?


- Всё, что держится на плаву, подойдёт, - кивнула Наира.


Они оставили бандитам коней. Это было больно для обоих. Яромир погладил рыжего жеребца по морде, конь ткнулся бархатными губами ему в ладонь и Яромир сказал тихо: "Прости, друг. Так надо". Наира обняла Лейлу за шею, чёрная кобылка тихо заржала и Наира быстро отвернулась, чтобы никто не видел.


Плащ Сархана, увязанный к седлу Лейлы, она забрала с собой.


Они погрузились на лодку, с сумками, с Искрой, с Сехрой, и лодка просела в воде так, что борта оказались в ладони от волн. Команда, трое бандитов, таких же замызганных, как и их посудина, деловито подняла залатанный парус, ветер подхватил его и лодка заскрипела, закряхтела и двинулась прочь от Кхарсета.


Это был непередаваемый день плавания.


Лодка текла. Не сильно, тонкая, ровная струйка воды, сочилась сквозь щель в днище. Один из бандитов черпал воду жестяным ковшом, не прерываясь, ритмично, как бьётся сердце. Когда Наира предложила помочь, он покачал головой и сказал: "Не надо, госпожа, я привык, это у неё всегда так". И продолжил черпать.


Парус хлопал, канаты скрипели. Ветер то наполнял залатанную ткань, то бросал, и тогда лодку разворачивало боком к волне и она кренилась так, что Яромир хватался за борт обеими руками. Бандиты переглядывались и ухмылялись, для них это было обычным делом.


Еду им не предлагали и они ели свои припасы. Ночевали на палубе, если можно назвать палубой несколько досок, покрытых рыбьей чешуёй и соляными разводами. Наира легла, завернувшись в плащ Сархана. Яромир видел, как она прижимает ткань к лицу, вдыхая запах, и отвернулся, потому что это было слишком личным.


Он сидел у борта, смотрел на звёзды и думал о Сархане. О слухах. "Взбунтовался. Поубивал важных людей. Схватили. Казнили или собираются казнить". Это мог быть кто угодно. На Вольных Берегах озарённые редкость, но не невидаль. Это мог быть кто угодно.


Поубивал важных людей. Взбунтовался. Это был Сархан. Яромир знал это так же, как знал, что солнце встаёт на востоке.


На следующий день, к полудню, они причалили.


Бухточка была крохотной - узкая расщелина в скалистом берегу, скрытая от посторонних глаз нависающими камнями и густым кустарником. Лодка ткнулась носом в песок и бандиты помогли им выгрузить сумки.


Наира щедро расплатилась серебром, не торгуясь. Пожилой бандит принял деньги с лёгким поклоном, который выглядел странно в исполнении контрабандиста с кривым носом.


- Будьте осторожны, - сказал он на прощание, голос его был серьёзным, без обычной развязности. - Они в Нареме как-то выявляют озарённых. Не знаю как, может кристаллами, может чем ещё. Но входить в город с открытой силой - верная смерть. Или хуже смерти.


- И берегитесь цепи, - добавил тише. - Цепь - это не железо. Это что-то другое. Тот, кого посадят на цепь, перестаёт быть собой. Глаза пустые, лицо пустое, делает, что скажут. Как кукла. Я видел одного, озарённого тьмой, молодого парня, его вели по улице на цепи, он шёл и глаза у него были... - бандит замолчал и покачал головой. - Мёртвые глаза. Не надо вам так.


- Спасибо, - сказал Яромир, голос его был тёплым, он протянул руку бандиту и тот, помедлив мгновение, пожал её.


- Удачи вам, - сказал бандит. - Вы хорошие люди. Сумасшедшие, но хорошие.


Лодка отчалила, залатанный парус наполнился ветром, контрабандисты Кхарсета уплыли обратно в свою расщелину и Яромир и Наира остались одни.


Двое. На берегу, под скалами, с сумками и оружием, с рысёнком в сумке и коброй за пазухой, с тремя кристаллами, мерцающими серебряным и чёрным светом, в полудне пути от города, где сажают озарённых на цепь.


И где, может быть, ждал их брат.


- Пойдём, - сказала Наира.


И они пошли.


## Глава 37. Нарем


- Нам нужно попасть в город, - рассуждал вслух Яромир пока они шли по тропинке от бухты, петляющей между скалами и колючим кустарником. - И мы, судя по всему, не можем просто войти через ворота. Если бандит прав и в Нареме как-то выявляют озарённых, нас поймают ещё на входе.


- Значит, пройдём по-другому, - сказала Наира. Голос её был спокойным, деловым, без тени сомнения.


- Будем делать подкоп под стеной? - предложил Яромир и сам не понял серьёзно или нет.


- Долго, - отрезала Наира. - Лучше залезем на стену.


- Там стража наверное, - сказал Яромир. - А если применим силу, могут заметить. Бандит говорил они выявляют. Может кристаллами, может, чем-то ещё. Любой выброс силы может стать ловушкой.


- Придётся рискнуть, - сказала Наира. - Нет времени. Если Сархан жив, каждый час на счету. Если его собираются казнить...


Она не договорила. Не нужно было.


- Хорошо, - сказал Яромир тихо. - Сделаем как ты скажешь, сестра.


Слово прозвучало просто, но оба услышали то, что стояло за ним: я с тобой. Куда бы ты ни пошла, какой бы безумный план ни придумала - я с тобой. До конца.


Они вышли из-за скал ближе к вечеру и увидели Нарем.


Город стоял на берегу широкой бухты. Стены его были высокими и мощными из тёмного, почти чёрного базальта, гладкого и блестящего, как обсидиан. Они поднимались из земли, как скалы, неприступные, грозные, с башнями через равные промежутки и с зубцами наверху, за которыми угадывались фигуры стражников. За стенами - крыши, купола, шпили, мачты кораблей в порту. Богатый город. Сильный город. Город, привыкший владеть и не привыкший, чтобы ему отказывали.


- Конечно, удобнее всего ночью, - задумчиво сказала Наира, разглядывая стены. Они сидели на скале, в укрытии, достаточно далеко, чтобы их не заметили, но достаточно близко, чтобы видеть детали. - Я подниму звёздную лестницу и мы поднимемся под покрывалом тьмы. Покров скроет нас от глаз, а лестница из звёздного света выдержит нас обоих. Она не касается стены, не оставляет следов, стража ничего не увидит.


- А если нас всё-таки заметят? - спросил Яромир. - Если у них есть кристаллы-детекторы на стенах? Если покров тьмы вызовет тревогу?


- Они с нами не справятся, - сказала Наира и в голосе её была не хвастовство, а холодная, трезвая уверенность. - Мы прорвёмся. Но лучше конечно, если до этого не дойдёт.


Она помолчала, обдумывая.


- А пока я надеюсь на тебя, Сехра, - сказала Наира.


Кобра подняла плоскую голову и посмотрела на хозяйку бронзовыми глазами.


- Мне нужно, чтобы ты пробралась за стену, - тихо сказала Наираи. Яромир понял, что она разговаривает с Сехрой так же, как Сархан разговаривал с Карой, не командуя, а объясняя, прося, доверяя. - Через щель, через водосток, через любую трещину. Ты маленькая, ты быстрая, тебя не заметят. Посмотри, что за стеной, где стража, где безопасно подняться. Я буду видеть твоими глазами.


Сехра смотрела на неё мгновение и кобра скользнула вниз. По руке Наиры, по камню, по земле, бесшумно, невесомо, тёмная тень на тёмной земле, и через мгновение исчезла в траве.


- Я вижу её глазами, - сказала Наира, прикрывая чёрные глаза. - Когда Сехра будет за стенами, пойдём и мы.


Они ждали.


Солнце садилось, заливая море багрянцем. Тени удлинялись. Стены Нарема темнели, факелы на башнях вспыхивали один за другим, как звёзды, зажигающиеся на чёрном небе. Стражники на стенах менялись. Яромир считал их, отмечая ритм смены, промежутки между обходами, мёртвые зоны.


Наира сидела неподвижно, с закрытыми глазами. Лицо её было сосредоточенным, бледным и Яромир видел, как иногда вздрагивают её веки и чуть двигаются зрачки под ними. Она смотрела чужими глазами, видела чужим зрением, скользила вместе с Сехрой по камням и трещинам чужого города.


Яромир смотрел на неё и думал, что никогда не видел Наиру такой. За все эти седьмицы пути, за Мирах, за "Зорянку", за шторм, за Саймар, за жемчужную бухту, за Лаэриш, он привык к другой Наире. К маленькой сестре, которая пинает старшего брата кулачками и просит рассказать сказку перед сном. К девочке, которая не умеет готовить и чуть не отравила всех волчьей мятой. К жрице, которая снимает вуаль и краснеет, когда на неё смотрят. К Назиру в степной шапочке, с серебряным медальоном на груди.


Эта Наира была другой. Собранная. Решительная. Строящая планы - чётко, быстро, без колебаний. Готовая на любой риск, не из безрассудства, а из расчёта. Раздавшая приказы, ему, Яромиру, озарённому солнцем, сильнейшему из ныне живущих, и он подчинился, потому что она была права, и потому что за её решимостью стояло то, чему нельзя противиться: любовь, переплавленная в действие.


Она была грозной. Маленькая, бледная, с тёмными кругами под глазами и кинжалами на поясе. Это была та Наира, которую воспитал храм Ночи. Та, чьи предсказания были точнее, чем у старших жриц. Та, чьи амулеты несли настоящую силу. Та, которую верховная жрица назвала "лучшее, что у нас есть".


Яромир немного боялся этой новой Наиры. Не за себя - за неё. За то, что она может сделать, если Сархан мёртв. За ту тьму, которая клубилась вокруг её ладоней, когда она ставила кинжал к горлу бандита в Кхарсете. За то, во что может превратиться любовь, когда она проходит через горнило потери.


Но он был готов её защищать. До последнего вздоха.


Через час или два, Яромир потерял счёт, Наира открыла глаза.


- Сехра за стеной, - сказала она. - Я знаю, куда идти. С северной стороны, у третьей башни, есть участок стены, который стража обходит стороной. Там тёмный угол, заросший плющом, и факелы не горят. Сехра нашла трещину и ждёт нас наверху.


Она встала. Расправила плечи. Провела ладонью по волосам, убирая выбившуюся прядь. Проверила кинжалы. Серебряный медальон, звезда в полумесяце, блеснул на груди.


- Пойдём, - сказала она.


Они двинулись к стенам Нарема.


Темнота обступала их, густая, южная, напоенная запахами моря и ночных цветов. Луна ещё не взошла и это было на руку. Наира уверенно шла впереди и Яромир шёл за ней, стараясь ступать так же тихо.


У подножия чёрной, гладкой стены, уходящей вверх на высоту пяти-шести человеческих ростов, Наира остановилась. Подняла руки. Тьма хлынула от её ладоней и окутала их обоих покрывалом. Мир вокруг чуть потемнел, воздух стал прохладнее. Яромир почувствовал знакомое ощущение, лёгкое, щекочущее, как прикосновение паутины.


Потом Наира подняла руки выше и что-то тихо прошептала на языке, которого Яромир не знал, на языке богини, и вверху, над ними, вспыхнули звёзды. Маленькие, яркие, выстроившиеся в ряд, ступенька за ступенькой, от земли к вершине стены. Звёздная лестница. Она не касалась камня, висела в воздухе, невесомая, мерцающая, каждая ступенька была каплей звёздного света. Яромир, ступив на первую, почувствовал под ногой что-то твёрдое, надёжное, хотя глаза говорили, что стоит на пустоте.


Они поднимались молча. Ступенька за ступенькой, в покрывале тьмы, по лестнице из звёзд. Стражники на стене не повернули голов. Покров держал. Наира шла впереди, тьма слушалась её и звёзды слушались. Яромир шёл следом и думал, что маленькая сестра, просившая сказку на ночь, осталась где-то далеко позади, в другой жизни, в другом мире.


На вершине стены их ждала свернувшаяся на камне Сехра, с бронзовыми глазами, светящимися в темноте. Наира подобрала её и кобра скользнула на привычное место, за пазуху.


- Мы внутри, - тихо сказала Наира.


Они стояли на стене Нарема, под звёздным небом, укрытые тьмой. Внизу за стеной горели огни, звучала музыка и жил город, в котором, может быть, ждал их брат.


- Пойдём, - сказала Наира.


И они спустились во тьму.


***


Они шли по ночному Нарему, как две тени среди теней.


Город был другим, чем Лаэриш, другим, чем Саймар, другим, чем Мирах. Богатым, по-настоящему, не напоказ: массивные дома из тёмного камня с коваными балконами и витражными окнами, за которыми горел свет. Широкие улицы, мощённые гладкой плиткой, с фонарями на чугунных столбах. Фонтаны на перекрёстках, журчащие в ночной тишине. И над всем запах моря, денег и власти.


Под покрывалом тьмы они были невидимы, но Яромир чувствовал город кожей. Потоки чужой незнакомой силы текли по улицам. Что-то пульсировало в камнях мостовой, в стенах домов, в самом воздухе. Город следил. Город прислушивался. И Яромир понимал теперь, о чём говорил бандит из Кхарсета: здесь выявляли озарённых не кристаллами и не заклинаниями, а самим городом, пропитанным силой, как губка пропитана водой.


Наира шла, считывая эти потоки, обходя их, огибая, как огибают пороги на реке. Покрывало тьмы лежало на них мягко, привычно, но Яромир видел, как напряжена Наира, как побелели её пальцы, сжимающие его руку, как капельки пота блестят на висках.


Потом она остановилась и выпустила Сехру. Кобра скользнула вниз и исчезла в темноте. Наира закрыла глаза, её лицо стало неподвижным.


Они ждали. Минуту. Две. Три.


И вдруг Наира вздрогнула. Всем телом, как от удара.


- Сехра нашла его, - сказала она и голос её был хриплым. Яромир услышал в нём, сквозь спокойствие, сквозь решимость, сквозь всю броню, надлом. Она увидела что-то глазами Сехры, что-то, от чего ей стало плохо. - Он в тюрьме. Живой. Пойдём.


Она схватила Яромира за руку и потянула за собой, быстро, почти бегом, по тёмным улицам, сворачивая уверенно, без колебаний, как будто ходила по этому городу всю жизнь.


- Он в тюрьме, - говорила Наира на ходу, не оборачиваясь, слова её были быстрыми, отрывистыми, деловыми. - Сехра видела его. Подвал, камера, железная дверь. Стража - немного, человек шесть или семь, это ночная смена. Я сказала Сехре добыть ключи, она найдёт. А я усыплю стражу.


- Как усыпишь? - спросил Яромир, стараясь не отстать.


- Я жрица ночи, - ответила Наира и в голосе её была сталь. - Ночь - это сон. Я знаю, как.


Здание было похоже на крепость. Невысокое, приземистое, из того же тёмного базальта, что и городские стены, с узкими окнами-бойницами, с тяжёлой дверью, окованной железом, с факелами по бокам, бросающими красный неровный свет. У двери стояли двое стражников в кольчугах, с копьями, с тем сонным, скучающим видом, какой бывает у людей, несущих ночную вахту и мечтающих о смене.


Наира остановилась в тени дома напротив.


- Готовься, - тихо сказала она Яромиру. - Если они как-то здесь ловят озарённых, это может вызвать тревогу. Будь готов прикрыть.


Яромир кивнул. Золотая сила тихо загудела в его ладонях, готовая вспыхнуть по первому зову.


Наира подняла руки. Тьма потекла от её ладоней. Медленно, бесшумно, невидимая для обычных глаз, она скользнула через улицу, обтекла стражников, просочилась в щели двери, в окна-бойницы, в каждую трещину и заполнила здание изнутри, как дым заполняет комнату. Усыпляющая тьма. Яромир чувствовал её, сладковатую, тяжёлую, тянущую вниз, в забытьё, и сам покачнулся, стиснул зубы, золотая сила вспыхнула ярче, отгоняя сон.


Стражники у двери зевнули. Копья покачнулись. Глаза закрылись. Колени подогнулись. Оба опустились на землю и уснули.


В тот же миг из-за угла здания скользнула Сехра. Кобра двигалась быстро, быстрее чем Яромир видел прежде, на её хвосте, зажатое в тугом кольце, болталось железное кольцо с ключами. Четыре ключа, тяжёлых, грубых, потемневших от ржавчины.


Наира опустилась на колени, приняла ключи, погладила Сехру по голове.


- Спасибо, - прошептала она. - Умница.


Кобра скользнула обратно за пазуху.


Наира отомкнула тяжёлую дверь. Замок громко щёлкнул, как показалось Яромиру, оглушительно в ночной тишине, но никто не проснулся. Тьма держала.


Они вошли внутрь. Низкий, каменный, освещённый чадящими факелами коридор. По обе стороны железные двери камер с маленькими окошками. И на полу стражники. Четверо, пятеро, лежали, где застал их сон: один у стены, привалившись к ней плечом, другой за столом, уронив голову на скрещённые руки, третий прямо посреди коридора, свернувшись калачиком, как ребёнок.


Наира шла мимо них, не глядя. Сехра вела, через коридор, поворот, ещё коридор, лестница вниз. Глубже. В подвал. Воздух становился сырым и холодным, стены блестели от влаги.


Последняя дверь тяжелее других, с двумя замками.


Наира перебрала ключи. Первый не подошёл. Второй тоже. Третий - щелчок. Четвёртый - второй замок поддался.


Они вбежали внутрь.


Камера была маленькой, каменный мешок, без окон, без света, только тусклый отблеск факела из коридора, падающий через открытую дверь. Мокрые стены, покрытые плесенью. Пол - голый камень. И на этом полу, в центре камеры, лежал Сархан.


Яромир увидел его и мир остановился.


Сархан лежал на спине, раскинув руки. Руки и ноги его были скованы цепью: тусклый, серебристо-серый металл, тонкий, как змея, обвивающий запястья и лодыжки, и от каждого кольца тянулся поводок к кольцам в стене. Цепь слегка светилась мертвенным, болезненным светом и Яромир почувствовал, как от неё исходит то самое: голод. Тот же голод, что был в кристаллах Лаэриша. Цепь пила силу.


Сархан был покрыт ранами. Яромир видел их даже в полумраке: порезы на руках и груди, ссадины на лице, рваная рана на плече, тёмные пятна кровоподтёков на рёбрах, синяки, ожоги. Одежда была разорвана в клочья. Волосы, обычно заплетённые в тугие аккуратные косы, были спутаны, грязны, слиплись от крови и пота.


Но он дышал. Тяжело, хрипло, с присвистом, но дышал.


Яромир опустился рядом с ним на колени. Положил ладони на грудь Сархана и золотая сила хлынула от его рук. Не ударом, не потоком - мягким, ровным, тёплым течением, обволакивающим, согревающим, как согревает первый луч солнца после долгой зимы.


Наира стояла рядом. Яромир слышал её рваное, дрожащее дыхание, слышал, как она подавила рыдание. Проглотила его, сжала зубы, вдавила обратно, потому что рыдать было некогда. Потом она опустилась на колени с другой стороны и начала осматривать цепь.


- Как он? - спросила она, голос её был хриплым, но ровным.


Яромир закрыл глаза, слушая тело Сархана золотой силой и то, что он услышал, заставило его стиснуть зубы.


- У него жар, - ответил он. - Сильный. Раны воспалились, некоторые давно. Его не лечили. Силы истощены - цепь выпила почти всё, поэтому он в таком состоянии. Тело не может исцелять себя без силы и раны гниют. Но я справлюсь. Жар спадёт, воспаление уйдёт, раны закроются. Мне нужно время.


- Что с цепью? - спросил он, не открывая глаз, продолжая работать.


Наира осторожно, кончиками пальцев трогала цепь, как трогают горячее. Лицо её было перекошено от отвращения, она чувствовала то, что чувствовал Яромир: голод, жадность, пустоту.


- Эта проклятая цепь не поддаётся, - сказала она сквозь зубы. - Я пробовала тьмой - она впитывает, как кристаллы. Я пробовала физически - она прочнее стали. И здесь нет ключа для неё. Замок другой, не те ключи, которые принесла Сехра. Ключ от цепи у кого-то другого.


- Сколько у нас времени? - спросил Яромир.


Наира прикрыла глаза, прислушиваясь к городу, к потокам силы, к усыпляющей тьме, которая ещё держала стражу.


- С полчаса, - ответила она. - Может, чуть больше. Усыпляющая тьма рассеивается. Когда стража проснётся...


- Понял, - кивнул Яромир. - Работаю.


Золотой свет тёк от его ладоней. Воспалённые раны бледнели, краснота уходила, отёк спадал. Порез на плече, самый глубокий, уже начавший гноиться, затягивался медленно, неохотно. Яромир вливал больше силы и рана поддавалась, гной уходил и новая кожа нарастала. Жар отступал и дыхание Сархана становилось ровнее.


Потом Сархан открыл глаза. Сначала мутные, незрячие, блуждающие. Зрачки расширены, белки красные от лопнувших сосудов. Он смотрел в потолок и не видел ничего. Потом взгляд его медленно сфокусировался на золотом свете, льющемся от ладоней Яромира. На золотых волосах, склонившихся над ним. На синих глазах.


На его избитом, опухшем, покрытом ссадинами лице проступило выражение, которое Яромир не смог разобрать. Не облегчение. Не радость. Что-то среднее, как у человека, увидевшего сон и не верящего, что проснулся.


- Яр... - прохрипел он.


- Молчи, - тихо сказал Яромир. - Не шевелись. Я работаю.


- Как... ты...


- Молчи, я сказал.


Сархан медленно, с трудом перевёл взгляд, как будто даже поворот глаз стоил ему усилий. Увидел Наиру. Маленькую фигурку рядом, с чёрными волосами и серебром в причёске, с заплаканным лицом и горящими глазами, возящуюся с проклятой цепью.


Губы его дрогнули. Он хотел что-то сказать, Яромир видел, как формируются слова, может быть, "маленькая госпожа", может быть, "прости", может быть, "уходите, пока не поздно", но не успел.


Наира приложила палец к его губам.


Жест был мягким, нежным. Палец коснулся разбитых, потрескавшихся губ легко, как пёрышко, но её чёрные, горящие глаза были глазами не младшей сестры, а жрицы ночи и в них не было ни слёз, ни мольбы, ни прощения.


- Единственное, что меня сейчас интересует, - сказала она, голос её был ровным, холодным и каждое слово падало, как капля расплавленного металла, - знаешь ли ты, у кого ключ от этой цепи. Скажи у кого. Или молчи. Потому что я не хочу слушать никаких твоих глупостей. Ни "я не достоин", ни "уходите без меня", ни "моя дорога", ни "ты не моя сестра". Ничего. У кого ключ, Сархан?


Сархан смотрел на неё. На маленький палец у своих губ. На чёрные глаза, в которых горело пламя, не допускающее возражений. На бледное, измотанное, прекрасное лицо, лицо девушки, пересёкшей море, пробравшейся через стену, усыпившей стражу и взломавшей тюрьму, чтобы найти его.


Девушки, которой он сказал: "Ты не моя сестра". И которая всё равно пришла.


- Глава городского совета, - прохрипел он. - Сауд. Ключ у него. На шее. Он не расстаётся с ним.


- Хорошо, - кивнула Наира. - Остальное потом. Яромир, сколько тебе ещё нужно?


- Пять минут, - сказал Яромир. - Основное я закрыл. Остальное доделаю, когда снимем цепь.


- Тогда у нас есть пять минут, чтобы придумать, как найти Сауда, забрать ключ и выбраться из города, - сказала Наира. - И часа три до рассвета.


Она посмотрела на Сархана. На его избитое лицо, на тусклое серебро в спутанных волосах, на проклятую цепь, светящуюся мертвенным светом.


- Мы тебя заберём, - сказала она. - Слышишь? Мы тебя заберём. А потом я тебя сама убью.


И Сархан, избитый, закованный, полумёртвый, улыбнулся.


## Глава 38. Безумный план


Сархан заговорил. Быстро, захлёбываясь словами, торопливо, как говорят люди, боящиеся, что их перебьют, что не дадут договорить, что последний шанс сказать правду ускользнёт.


- Вы должны уйти, - голос его был хриплым, сорванным и слова налезали друг на друга. - Слышите? Уйти. Сейчас же. Вы с ними не справитесь, они ловцы озарённых, это их ремесло, у них кристаллы, цепи, ловушки на каждом шагу. Они ловили до меня и будут ловить после. А я...


Он сглотнул. По его избитому, опухшему лицу прошла судорога.


- А я заслужил. Я убил многих. Когда меня поймали, я дрался. Убил их людей. Опять. Опять зря. Как всегда зря. Я заслужил это, эту цепь, эту камеру, всё. Завтра меня казнят и так мне и надо. Уходите, пока...


- Я сказала, - Наира взвилась, как кобра, которой наступили на хвост, - что не собираюсь тебя слушать!


Голос её хлестнул по камере и Сархан осёкся, как осекается ребёнок, которого окликнула мать.


- Если убил - значит, заслужили, - отрезала Наира. - Ты убил в Саймаре, защищая город. Убил, защищая себя. Ты не палач и не убийца и не смей называть себя так.


- Ты не знаешь... - начал Сархан.


- Знаю достаточно, - перебила Наира.


- Уходите, - по лицу Сархана потекли слёзы, слёзы человека, у которого не осталось сил притворяться. - Я прошу вас. Я прошу. Это единственное, о чём я когда-либо просил. Уходите.


Наира смотрела на него. На слёзы, текущие по избитому лицу. На руки в цепях, дрожащие от слабости. На тусклое серебро в спутанных косах.


И Яромир видел, как что-то в ней менялось. Ярость не уходила, нет, но к ней примешивалось другое. Та самая холодная, точная, жреческая сосредоточенность, с которой она вела их сюда, через стену, через тюрьму, через всё.


- Молчи, - сказала она. - И слушай.


Сархан замолчал. Может быть, потому что у него не осталось сил спорить. Может быть, потому что голос Наиры был голосом жрицы, произносящей волю богини и такому голосу не перечат.


- Я вижу три дороги, - сказала Наира, голос её стал ровным, размеренным, которым она раскладывала возможные пути в храме Ночи, когда просители приходили с неразрешимыми задачами. - Первая: мы отправляемся добывать ключ. Находим этого Сауда, забираем ключ, возвращаемся, снимаем цепь, уходим. Быстро, но опасно. Мы не знаем города, не знаем, где он живёт и время на исходе.


Она помолчала.


- Вторая: мы ждём, когда тебя поведут на казнь. Площадь, толпа, стража. Отбиваем тебя в открытом бою. У нас есть сила - Яромир один стоит армии. Но тебя поведут в цепях, цепь пьёт силу и если в бою они затянут её...


Она запнулась.


- Третья, - сказала она и голос её стал совсем тихим. - У меня есть настой чёрного лотоса. Я отмерю дозу. Ты уснёшь сном смерти. Нет, - она быстро подняла руку, увидев, как изменилось лицо Яромира, - ты не умрёшь. Но сердце замедлится так, что его не прощупают. Дыхание остановится. Тело остынет. Они подумают, что ты мёртв. Узника, умершего в камере накануне казни, не станут охранять. Его вынесут. И мы украдём твоё бездыханное тело.


- Выбирай, - сказала Наира. - И учти: нет дороги, по которой мы просто бросаем тебя здесь. Не надейся. Этой дороги не существует.


Сархан смотрел на неё. На маленькую жрицу ночи, стоящую перед ним на коленях в тюремной камере, с кинжалами на поясе и коброй за пазухой, с серебром в волосах и огнём в глазах. На девушку, которой он сказал: "Ты не моя сестра", и которая пересекла море, чтобы доказать обратное.


- Тогда третья, - сказал он. Голос его был хриплым, но спокойным. - Для вас это самое безопасное.


Яромир поднял голову от работы.


- Он очень ослаблен, - сказал он и в голосе его звучала тревога. - Наира, цепь пила его силу несколько дней. Раны, жар, истощение. Он выдержит этот настой? Сон смерти - это не обычное снотворное. Если сердце и так еле бьётся...


- Я надеюсь, - сказала Наира.


И Яромир увидел в её глазах, за решимостью, за жреческим спокойствием, за всей бронёй, которую она на себя надела, страх. Она не была уверена. Она знала рецептуру, знала дозы, знала, как работает чёрный лотос, но она никогда не давала сон смерти человеку в таком состоянии. И ошибка в одну каплю могла превратить сон смерти в смерть.


- Только так, - сказал Сархан и в голосе его была та самая спокойная, несгибаемая твёрдость, которую Яромир знал слишком хорошо. - Или я не согласен. Я не позволю вам рисковать ради меня. Ни драться на площади, ни охотиться за ключом по ночному городу. Если есть способ, который не подвергает вас опасности, я его выбираю.


Даже сейчас, подумал Яромир. Даже в цепях, избитый, полумёртвый, он думает о них, а не о себе.


- Хорошо, - сказала Наира.


Руки её не дрожали. Она достала из дорожной сумки чёрный пузырёк и ещё один, маленький, пустой. В пустой отлила воды из фляги. Потом откупорила чёрный пузырёк и начала капать.


Сосредоточенно. Медленно. Считая каждую каплю.


Одна. Тёмная, тяжёлая, маслянистая, она упала в воду и расплылась чёрным облачком. Две. Три. Наира остановилась. Посмотрела на Сархана, на его лицо, на его тело, прикинула вес, ослабление, состояние сердца. Четыре. Пять.


Остановилась. Закупорила пузырёк. Рука её на мгновение зависла над склянкой и Яромир видел, как побелели костяшки.


- Не передумал? - спросила она, подавая ему настой.


- Нет, - сказал Сархан. Он посмотрел на маленький пузырёк в её руке, на тёмную жидкость, мерцающую в свете факела из коридора и лицо его было спокойным. Лицом человека, доверившего свою жизнь тому, кому доверяет.


Он протянул скованную руку, цепь звякнула, натянулась, взял пузырёк. Поднёс к губам.


И остановился.


- Расскажешь мне сказку? - спросил он тихо.


Наира посмотрела на него. И что-то в её лице, за бронёй, за жреческой маской, за яростью и решимостью, дрогнуло.


- Расскажу, - прошептала она.


Сархан выпил настой одним глотком.


Наира присела рядом с ним на грязный, мокрый, каменный пол тюремной камеры и Сархан положил голову ей на колени, цепь позвякивала при каждом его движении и Наира начала гладить его по волосам. По грязным, спутанным, слипшимся волосам, в которых потускневшее серебро едва мерцало.


И начала рассказывать. Не степную сказку, у неё не было степных сказок. Свою. Нахрейнскую.


- Жила-была девочка, - тихо говорила Наира и голос её был мягким, нежным, - маленькая девочка, которая заблудилась в песчаной буре. Буря была страшной, ветер нёс песок, небо исчезло, земля исчезла и не было ни верха, ни низа, ни дороги, ни дома. Девочка плакала и звала маму, но мама не слышала, потому что буря глушила все звуки.


Сархан слушал. Глаза его закрывались и Наира видела, как действует настой: зрачки расширялись, дыхание замедлялось, пульс под её пальцами стихал.


- И тогда из бури пришёл пустынный лис, - продолжала она. - Маленький, рыжий, с ушами большими, как крылья бабочки, и с глазами, светящимися в песчаном мраке, как два фонарика. Он подошёл к девочке и ткнулся мокрым носом ей в ладонь и девочка перестала плакать, потому что нос у него был холодный и смешной. И лис сказал: "Иди за мной, я знаю дорогу". И девочка пошла за ним, держась за его хвост, - через бурю, через песок, через темноту, - и лис вёл её, и хвост его был мягким и тёплым...


Дыхание Сархана стало едва слышным. Глаза закрылись. Лицо его, избитое, осунувшееся, разгладилось.


- ...и лис привёл девочку домой, - шептала Наира, - и буря стихла, и мама обняла девочку, и девочка хотела показать маме лиса, но его уже не было - только маленькие следы на песке, уходящие обратно в пустыню...


Пульс под её пальцами замедлился до одного удара в десять секунд. Потом - до одного в двадцать. Потом Наира перестала его чувствовать.


- ...и девочка каждый вечер оставляла на пороге миску с молоком, - голос Наиры дрожал, но она договаривала, потому что обещала, - и каждое утро миска была пуста, и на песке рядом были маленькие лисьи следы.


Тишина. Сархан не дышал. Грудь его не поднималась. Тело было неподвижным, тяжёлым, холодеющим.


Наира приложила ухо к его груди. Слушала долго, пять ударов своего собственного сердца, десять, двадцать. Потом выпрямилась. Лицо её было белым.


- Он спит, - сказала она. - Сон смерти. Всё как нужно.


Яромир посмотрел на неё. На её руки - они дрожали. На её глаза - в них стоял ужас, прикрытый тонкой плёнкой спокойствия.


- Ты уверена? - тихо спросил он.


- Я уверена, - ответила Наира. И добавила, ещё тише, почти беззвучно: - Я должна быть уверена.


Они поднялись. Наира аккуратно уложила голову Сархана на камень, осторожно, бережно, как укладывают спящего ребёнка. Поправила волосы на его лице. Коснулась пальцами серебряной птички в спутанной косе.


- Мы вернёмся, - прошептала она.


Потом встала. Выпрямила спину. Подняла подбородок. Жрица ночи вернулась, холодная, точная, безжалостная.


- Пойдём, - сказала она Яромиру.


Они вышли из камеры. Наира заперла дверь теми же ключами, так, чтобы ничто не указывало на их присутствие. Прошли по коридору мимо спящих стражников, те ещё не просыпались, но усыпляющая тьма уже истончалась. Поднялись по лестнице. Вышли через ту же дверь, замкнув её за собой. Стражники у входа спали, но один уже шевелился, бормотал что-то во сне.


Покрывало тьмы сомкнулось вокруг них и они растворились в ночном городе, как две капли чернил в чёрной воде.


У них было несколько часов до рассвета. Несколько часов, чтобы спрятаться, дождаться, пока тюремщики обнаружат "мёртвого" узника, и украсть тело, прежде чем его похоронят или сожгут.


Несколько часов и надежда, тонкая, как нить.


***


Наира и Яромир шли по тёмным улицам Нарема, как две тени среди теней.


Покрывало тьмы обволакивало их и город скользил мимо - тёмные фасады, кованые балконы, закрытые ставни, фонари на чугунных столбах, бросающие круги тусклого света, которые они огибали. Патрули проходили мимо, их взгляды скользили сквозь Наиру и Яромира, не цепляясь.


Сехру Наира оставила в тюрьме. Кобра свернулась в тени камеры, невидимая, неподвижная, и следила за Сарханом. Наира чувствовала её присутствие, далёкое, тонкое, как нить, протянутую через весь город. Сехра была её глазами и ушами и если что-то случится Наира узнает первой.


Они свернули в узкий, тёмный переулок, пахнущий сыростью и мусором, когда Яромир остановился.


Рука его предупреждающе легла на плечо Наиры .


- Здесь озарённый, - тихо сказал он. - Чувствуешь? Озарённый луной.


Наира замерла. Прикрыла глаза, прислушиваясь к потокам силы, текущим по камням и воздуху. И - да. Она чувствовала. Слабо, едва уловимо, как чувствуют далёкий огонёк в ночи, но это было. Серебро. Лунная сила. Не Сархана, другая, тоньше, слабее, как тоненький ручеёк рядом с рекой. Где-то близко. Очень близко.


- Да, чувствую, - сказала она. - Это может быть опасно. Может быть ловушка.


- Но стоит проверить, - сказал Яромир. - Если здесь есть другой озарённый, может быть он знает что-то о Сархане. О тюрьме. О цепях. Или это один из тех, кого держат на цепи и он сбежал.


Наира кивнула. Они осторожно двинулись на свет и серебряное мерцание привело их к дому. Небольшому, стоящему в глубине двора, за покосившимся забором, заброшенному, с провалившейся крышей и заколоченными окнами. Один из тех домов, каких в каждом городе найдётся десяток: слишком ветхий, чтобы жить, слишком ненужный, чтобы чинить.


Они проскользнули во дворик.


- Выходи, - сказала Наира негромко, обращаясь к темноте.


Яромир не думал, что это подействует. Если здесь кто-то прятался, почему бы ему выходить на голос незнакомца? Но Наира была жрицей ночи и голос её нёс в себе силу.


Из-за обломка стены, из щели между камнями, откуда-то из той части темноты, которая была темнее остальной, выскользнула фигурка.


Девушка, болезненно худая, с тонкими как палочки запястьями и ввалившимися щеками. Одета в лохмотья, грязные обрывки когда-то светлой одежды, висящие на ней как на палке. Босая, с ногами изодранными камнями. Тёмные, спутанные волосы, свисающие грязными прядями. И на запястьях, Яромир увидел это и у него перехватило дыхание, следы цепи, тёмные, кольцевые, вдавленные в кожу.


Но глаза были живыми. Огромные, тёмные, испуганные, они метались от Наиры к Яромиру и обратно и в них мерцала серебряная сила. Озарённая луной. Слабая. Измотанная.


- Вы озарённые? - спросила она, голос её был тонким, надломленным, голосом человека, отвыкшего говорить. - Вы... настоящие?


А потом она опустилась на колени и прижала грязные ладони к камням двора.


- Помогите ему, - прошептала она. - Пожалуйста. Помогите ему.


- Пойдём отсюда, - Наира шагнула вперёд и подняла девушку за руку. - Здесь открытое место, нас могут заметить.


Девушка рванулась назад, вырвала руку с неожиданной для такого тощего тела силой.


- Нет! - голос её взлетел до визга и она тут же сама зажала себе рот ладонью, испуганно озираясь. - Нет, я не пойду, - зашептала она. - Я и так сбежала. Я не пойду, не пойду, не...


- Яр, - Наира повернулась к Яромиру, и в глазах её была мрачная, горькая усмешка. - Тебе не кажется, что все озарённые луной не в себе? И очень похоже не в себе?


Яромир посмотрел на девушку, на её дрожь, на её огромные испуганные глаза, на следы цепи на запястьях, и подумал о Сархане. О его "я проклят". О его "ты не понимаешь". О его побегах в ночь. О его упрямом, яростном нежелании принять помощь.


- Не вырывайся, - Наира снова схватила девушку за руку, крепче и голос её был жёстким, - мы здесь из-за него. И без него не уйдём. Отведи нас туда, где мы можем поговорить. Внутрь. Где стены и крыша.


Девушка смотрела на неё снизу вверх, со страхом и надеждой и что-то в голосе Наиры, в её непреклонности, в её яростной уверенности, пробилось сквозь панику. Девушка кивнула и повела их вглубь заброшенного дома.


Внутри было темно и сыро. Обломки мебели, куски штукатурки на полу, запах плесени и мышей. Но стены стояли и крыша, то, что от неё осталось, ещё кое-как прикрывала от неба. Наира опустила покрывало тьмы, здесь, за стенами, оно было не нужно, и пустила вместо него мягкий, тёплый свет из ладони, едва уловимый, как свет ночника.


Девушка забилась в угол, прижавшись спиной к стене. Она дрожала мелкой, непрерывной дрожью.


Яромир подошёл и присел рядом, медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю.


- Можно? - спросил он мягко, протягивая руку. - Не бойся. Не сопротивляйся. Я помогу.


Девушка посмотрела на его руку, на золотой свет, тихо мерцающий в ладони, и в её больших, испуганных глазах мелькнуло что-то. Не доверие, для доверия было слишком рано. Но надежда. Крохотная, задушенная надежда.


Она кивнула.


Яромир положил ладонь ей на плечо, и золотая сила потекла. Ссадины на ногах бледнели, порезы затягивались, синяки на руках желтели и уходили. Он работал осторожно, тело было слабым, истощённым и слишком много силы могло навредить, но то, что мог, делал.


Потом он достал из сумки лепёшку, кусок вяленого мяса и флягу с водой и положил рядом с девушкой.


- Поешь, - сказал он. - Не торопись. Медленно.


Девушка посмотрела на еду. Потом на Яромира. Потом на еду. И медленно протянула руку.


- Я Яромир, - сказал он. - А это Наира. Мы друзья Сархана. Как тебя зовут?


- Я Айсель, - тихо сказала девушка и поклонилась, неловко, но с достоинством, которое не смогли убить ни цепь, ни годы плена. Потом она схватила лепёшку и начала быстро есть, запихивая в рот большие куски и давясь.


- Медленнее, - мягко сказал Яромир. - Подавишься.


Айсель кивнула, не переставая жевать, слёзы потекли по её грязным щекам и она ела и плакала одновременно. Яромир молча придвинул ей флягу.


- Расскажи, что случилось, - сказала Наира. Она стояла у стены, скрестив руки.


Айсель торопливо, сбивчиво рассказывала, между глотками воды и кусками лепёшки.


Она была из маленькой рыбацкой деревушки на побережье, к северу от Нарема. Жила с матерью и младшим братом. Была обычной девочкой, ловила рыбу, чинила сети, помогала по хозяйству. О том, что она озарённая, не знала ни она, ни мать, серебряная сила спала в ней тихо, как спит зерно в земле, ожидая весны.


Потом пришли охотники.


- Они приходят раз в год, - говорила Айсель, голос её был плоским, пустым. - В каждую деревню. С кристаллом. Заставляют всех прикоснуться к нему. Если кристалл меняет цвет - значит озарённый. Серебряный - луна. Чёрный - тьма. Золотой - солнце, но солнечных здесь не бывает.


- И тебя забрали, - тихо сказала Наира.


- Мне было тринадцать, - кивнула Айсель. - Кристалл стал серебряным. Мама кричала и плакала, а я... - она замолчала, - я не понимала. Я не знала, что такое озарённый. Не знала, что значит цепь.


Она подняла руки и показала запястья - тёмные, вдавленные следы, уродливые, как шрамы от ожогов.


- Меня посадили на цепь, - сказала она. - И я провела на цепи несколько лет. Три года. Или четыре. Я сбилась со счёта. Цепь... - голос её дрогнул, - цепь забирает волю. Не сразу. Постепенно. Сначала ты сопротивляешься, пытаешься снять, пытаешься убежать. Потом перестаёшь. Потом перестаёшь хотеть. Потом перестаёшь думать. Делаешь, что скажут. Идёшь, куда поведут. Как кукла. Как пустой кувшин.


Яромир слушал и кулаки его сжимались. Наира слушала и лицо её было каменным.


- У меня был хозяин, - продолжала Айсель. - Богатый торговец. Ему нужна была озарённая для... для разных вещей. Защиту ставить на дом, на корабли. Искать воду в море, когда штиль. Всякое. Цепь заставляет подчиняться. Я делала, что он говорил. Не потому что хотела, потому что не могла не делать.


Она замолчала. Доела лепёшку. Выпила остатки воды.


- А несколько дней назад, - заговорила она снова и голос её изменился, ожил, - мой хозяин повёл меня в порт. У него было дело с кем-то. И там...


Она подняла глаза, и в них вспыхнуло что-то.


- ...там появился он. Озарённый луной. На сером коне. С ястребом. Я почувствовала его - серебряную силу, яркую, такую яркую, что у меня заболели глаза. Он ехал по улице, все расступались и он увидел меня. Увидел цепь на моих руках. И остановился.


Она сглотнула.


- Он спешился. Подошёл к моему хозяину и сказал: "Отпусти её". Просто так. Спокойно. Как будто просил передать соль за столом. Хозяин засмеялся. Сказал, что это его собственность, законно приобретённая и чтобы чужак не совал нос. Тогда он... ваш Сархан... - голос её дрогнул, - взял мою цепь в руки. И разорвал.


- Разорвал, - повторила Наира. Голос её был странным, хриплым, сдавленным.


- Голыми руками, - кивнула Айсель. - Серебряная сила вспыхнула так, что я ослепла на мгновение. А когда проморгалась, цепь лежала на земле, разорванная, а он стоял надо мной и говорил: "Беги". И я побежала.


Она замолчала. Опустила голову.


- Я побежала, - повторила она тише. - Я сбежала и оставила его. Одного. Против них. Я была свободна впервые за три года и я просто побежала, не оглядываясь, как он сказал. И только потом, через час, через два, когда ноги перестали нести и я упала в этом дворе, я поняла, что сделала. Я бросила его. Он спас меня, а я его бросила.


Слёзы снова потекли по грязным щекам.


- А потом я узнала, - она всхлипнула, - что его поймали. Что он дрался, убил людей хозяина и ещё каких-то важных, его заковали в цепь и бросили в тюрьму. И собираются казнить. И я... я должна была что-то сделать. Но я не знала, что. Я слабая. Я ничего не умею. Цепь выпила из меня почти всё. Я просто сидела здесь и ждала, и молилась луне, и...


- Разорвал цепь, - повторила Наира. - Он разорвал цепь голыми руками.


Она посмотрела на Яромира. И в её чёрных глазах, за яростью, за страхом, за всем, мелькнуло что-то, похожее на горькую, болезненную нежность.


- Богиня определённо любит этого дурака, - мрачно сказала она. - Ты был прав, Яромир. Лунная дорога его ведёт. Даже когда он думает, что проклят и заслуживает смерти, дорога ведёт его к тем, кого нужно спасти.


Яромир кивнул. Горло перехватило и он не смог ответить.


Наира повернулась к Айсель.


- Ты знаешь, где его спутники? - спросила она. - Конь и ястреб? Серый конь, большой, кусается. И чёрный ястреб.


- Они их тоже схватили, - ответила Айсель, вытирая слёзы. - Когда заковали хозяина. Коня увели в конюшни городского совета, они у порта, за складами. Ястреба посадили в клетку, он там же, при конюшнях. Я слышала, как стражники говорили, что конь покалечил троих, пока его привязали, а ястреб выклевал глаз одному.


- Аргун и Кара, - тихо сказал Яромир и что-то тёплое и горькое сжалось в его груди.


- Ты нам расскажешь, где они, - сказала Наира, голос её снова стал деловым. - Точно: где конюшни, сколько охраны, как подойти. Нужно их вытащить за оставшуюся часть ночи. До рассвета.


Айсель посмотрела на неё снизу вверх испуганными, полными слёз глазами.


- Я покажу, - сказала она. - Я знаю дорогу. Я пойду с вами.


- Нет, - начала Наира.


- Я пойду, - повторила Айсель. - Он спас меня. А я его бросила. Я не сделаю этого дважды.


Наира оценивающе посмотрела на неё. Потом кивнула.


- Тогда пойдём, - сказала она. - Времени мало.


И они вышли в ночь, трое теней, скользящих под покрывалом тьмы по тёмным улицам Нарема. Луна стояла над городом, холодная и серебряная, и серебряные нити тянулись от неё вниз, к спящему в тюрьме степняку, которого она любила, несмотря ни на что.


## Глава 39. Освобождение спутников


Они втроём сели в темноте заброшенного дома и Наира развернула карту, на которой Нарем был обозначен подробнее других городов, с улицами, кварталами, портом. Айсель склонилась рядом и водила пальцем, показывая: вот здесь конюшни, вот здесь склады, вот здесь проход к порту.


Времени было мало. До рассвета часа три, может, чуть больше. До рассвета они должны были вытащить Аргуна и Кару и оказаться за стенами города, готовые к тому, что будет дальше. Усыпляющая тьма в тюрьме рассеется с первым светом, стража проснётся, обнаружит "мёртвого" узника и что-то начнётся. И к этому моменту Наира хотела быть готовой.


- Значит, - подытожила она, - Аргун в конюшнях у порта, за складами, на восточной стороне. Кара там же, при конюшнях, в клетке. Конюшни - городская собственность, охрана - двое-трое сторожей, не стража, не воины. Ночью спят или пьют. Порт - выход к морю, через причалы можно выскользнуть за стену, там нет ворот, только набережная. И ты, Айсель, знаешь дорогу и проведёшь нас.


Айсель утвердительно кивнула. Она успокоилась, не совсем, до конца успокоиться после трёх лет на цепи было невозможно, но дрожь унялась и глаза, ещё недавно затравленные, горели предвкушением действия. Еда, вода, золотое целительство Яромира и надежда, страшнее и сильнее всего остального, вернули ей что-то, что цепь почти задушила. Желание делать, а не подчиняться. Желание спасать, а не быть спасённой.


Яромир смотрел на неё и думал, что Наира права. Лунные - они вот такие. Все. Авантюристы до мозга костей, готовые ввязаться в любое приключение, в любую безнадёжность, в любое безумие, когда конечно не бьются головой об стену и не рыдают, что во всём виноваты и что их нужно бросить. Маятник: от отчаяния к действию, от "я проклят" к "я разорву цепь голыми руками", и обратно, и обратно, и ни секунды покоя, ни для себя, ни для тех, кто рядом.


Сархан. Айсель. Двое лунных и обоих нужно спасать.


- Пойдём, - сказала Наира.


Они выскользнули из заброшенного дома, трое теней под покрывалом тьмы.


Наира вела. Покров обволакивал их и Наира держала его легко, без напряжения, без усилий: за эти дни она научилась носить его, как носят одежду, не думая о ней. Айсель бесшумно шла рядом и указывала дорогу: сюда, направо, через этот двор, вдоль стены, мимо этих ворот.


Город спал. Не совсем, в Нареме, как во всяком портовом городе, ночь была не пуста: далёкие голоса в тавернах, скрип мачт в порту, стук молотка ночного плотника, но улицы были пусты и редкие ленивые патрули проходили мимо них, как проходят мимо пустого места.


Конюшни стояли у самого порта - длинное, низкое, каменное здание с широкими воротами, запахом сена и лошадей и тусклым светом масляной лампы, горевшей в окошке сторожки. Рядом тёмные, закрытые на замки склады и за ними набережная, мостки, лодки и чёрное, тихое море.


Наира пустила усыпляющую тьму. Тьма скользнула к сторожке, просочилась в окно и через минуту из-за двери донёсся густой, ровный храп. Двое сторожей, один за столом, второй на лавке, крепко спали.


Яромир открыл ворота конюшни. Петли громко скрипнули и все трое замерли, прислушиваясь. Тишина. Храп из сторожки. Далёкий плеск волн. Ничего.


Они вошли внутрь.


Конюшня была большой, на два десятка лошадей, с широким проходом и стойлами по обе стороны. Лошади, обычные городские, рабочие и верховые, стояли тихо, переступая копытами, фыркая во сне. И в самом конце конюшни, в стойле, которое было больше других и было укреплено, дополнительные доски на перегородках, цепь на двери, стоял Аргун.


Яромир узнал его мгновенно. Серый конь-спутник, с серебристой гривой, с тёмными, умными, яростными глазами. Он не спал, стоял, вытянув шею, навострив уши и ноздри его раздувались. Он почуял их раньше, чем увидел, почуял тьму Наиры, золотую силу Яромира и тихо, коротко заржал.


- Тише, Аргун, - Яромир подошёл к стойлу и протянул руку. - Тише. Это мы. Мы пришли за тобой.


Аргун смотрел на него тёмными глазами, в которых отражался свет масляной лампы. Потом перевёл взгляд на Наиру. Он узнал их, Яромир видел это по тому, как опустились уши, как расслабилась напряжённая шея. Узнал. И понял.


- Сархан жив, - тихо сказал Яромир, снимая цепь с двери стойла. - Мы нашли его. Мы заберём его. Но сейчас нужно идти. Тихо, Аргун. Тихо. Можешь ты быть тихим?


Конь смотрел на него. Потом переступил копытами, осторожно, почти беззвучно, и вышел из стойла. Яромир надеялся, что объяснил. Может быть, объяснил. Может быть, Аргун понял сам, понял так, как понимают спутники: не слова, а суть.


Он шёл за Яромиром по проходу конюшни, ступая так осторожно, что копыта едва касались земляного пола. Другие лошади поднимали головы и смотрели на него и ни одна не заржала.


Потом они нашли Кару.


Клетка стояла в углу конюшни, на верстаке, грубая, деревянная, с железными прутьями. Маленькая. Слишком маленькая для гордого степного ястреба, привыкшего к небу от горизонта до горизонта.


Яромир подошёл, заглянул внутрь и мир вокруг него на мгновение остановился.


Кара сидел на дне клетки, прижавшись к прутьям. Жёлтые глаза, обычно яркие, пронзительные, полные хищной силы, были тусклыми, полуприкрытыми. Перья взъерошенные, грязные, потерявшие блеск. И крылья...


Крылья были сломаны. Оба. Левое - неестественно вывернуто, висящее, с торчащим сквозь перья острым концом кости. Правое - чуть лучше, но тоже повреждённое, прижатое к телу под неправильным углом. Кто-то сломал их, намеренно, жестоко, чтобы птица не могла улететь. Чтобы не вырвалась. Чтобы не выклевала ещё чей-нибудь глаз.


Яромир стоял и смотрел, слёзы текли по его щекам, он не вытирал их и ему было всё равно, кто видит.


- Кара, - прошептал он. - Кара, маленький.


Ястреб повернул голову. Жёлтые глаза нашли Яромира и сфокусировались и в них, тусклых и больных, что-то вспыхнуло. Узнавание. Надежда. Боль.


Кара издал звук, тихий, хриплый, совсем не похожий на его обычный резкий, властный крик. Жалобный. Как плач.


- Я сейчас, - Яромир разжал прутья клетки голыми руками, золотая сила помогала ему, железо гнулось, как глина, прутья разошлись. Он осторожно просунул обе ладони внутрь и обхватил ястреба.


Кара не сопротивлялся. Не клевался, не бился, позволил себя взять, его маленькое тело было горячим и лёгким, сердце билось часто-часто и сломанные крылья висели по обе стороны от рук Яромира.


- Я вылечу, - шептал Яромир и золотая сила текла от его ладоней. - Слышишь? Я вылечу. Кости срастутся. Ты снова будешь летать. Обещаю. Ты снова будешь летать, Кара.


Ястреб закрыл глаза и прижался к его ладони. Яромир прижал его к груди и золотой свет окутал их обоих. Наира стояла рядом и кусала губы, а Айсель отвернулась, потому что не могла смотреть.


Яромир бережно уложил Кару в сумку, рядом с Искрой, которая подвинулась, уступая место. Ястреб лежал неподвижно с закрытыми глазами и золотой свет продолжал работать, медленно, по капле сращивая кости.


- Пойдём, - хрипло сказал Яромир. - Нужно уходить.


Они вышли из конюшен, Яромир, Наира, Айсель и Аргун. Четверо в ночи, под покрывалом тьмы, через спящий порт.


Широкая, каменная набережная тянулась вдоль стены, с причалами, у которых покачивались корабли. Стена здесь была ниже, чем с северной стороны и не было ворот, только открытый проход к морю - порт не запирали на ночь, торговля не терпит замков. Это было их спасение.


Аргун шёл тихо, невообразимо тихо для такого большого коня. Копыта его ступали по камню набережной мягко, почти бесшумно и Яромир не знал, было ли это серебряной силой спутника, инстинктом, или просто пониманием, но Аргун шёл, как тень среди теней и ни один стражник на стене не повернул головы.


Они прошли через порт, мимо складов и причалов, мимо спящих рыбачьих лодок, мимо больших торговых судов с убранными парусами, и вышли за стену. Без боя, без тревоги, без единого поднятого крика. Покрывало тьмы и тихий конь - этого оказалось достаточно.


За стеной был берег. Скалы, песок, полоска прибоя. Наира вела их вдоль берега, прочь от стен, прочь от факелов, прочь от города. Лунный свет лежал на воде серебряной дорожкой и ночь была тихой и тёплой.


Через полчаса они нашли бухточку.


Маленькая, скрытая от глаз расщелина в скалах, достаточно широкая для коня, достаточно глубокая, чтобы спрятаться. Песчаный берег, пара валунов, чахлый кустарник. Не далеко от стен, опасно близко, может быть, но у них не было времени уйти дальше. Рассвет уже подкрадывался, небо на востоке из чёрного становилось тёмно-синим, звёзды гасли одна за другой.


Аргун вошёл в бухточку и остановился, опустил голову, шумно вздохнул. Яромир увидел, как дрогнули его ноги. Конь устал, вымотался и серебряная сила в нём, отрезанная от хозяина, была слабой, едва тлеющей.


Яромир достал Кару из сумки и уложил на расстеленный плащ. Золотой свет всё ещё работал и левое крыло, самое повреждённое, уже выглядело лучше: кость встала на место, опухоль спадала.


- Он будет летать, - тихо сказал Яромир. - Не сразу. Может быть, через день или два. Но будет.


Наира села рядом, прислонившись спиной к валуну. Покрывало тьмы она сняла, здесь, в укрытии, оно было не нужно, и лицо её было серым от усталости. Она потратила много силы за эту ночь: покрывало, звёздная лестница, усыпляющая тьма и тело требовало отдыха.


Но она не спала. Сидела с закрытыми глазами и слушала Сехру. Слушала тюрьму. Ждала вестей.


Айсель села рядом с Аргуном. Конь настороженно покосился на неё, но не отстранился. Айсель протянула руку и осторожно коснулась его шеи, серебряная сила в ней, слабая, как огонёк свечи, отозвалась на серебряную силу коня. Аргун вздохнул и опустил голову.


- Он чувствует хозяина, - тихо сказала Айсель. - Знает, что он жив. Это его держит.


Яромир кивнул. Посмотрел на небо, на восток, где розовая полоска ширилась, наливалась светом. Рассвет приближался. В тюрьме просыпалась стража. И где-то там, в каменной камере, лежал Сархан, в цепях, во сне смерти и ждал. Или не ждал. Потому что те, кто спят сном смерти, не ждут ничего.


- Теперь ждём, - сказала Наира, не открывая глаз.


И они стали ждать рассвета и вестей от Сехры.


## Глава 40. Скала забвения


Сехра передала весть на рассвете.


Наира сидела неподвижно, с закрытыми глазами, прислонившись к валуну и вдруг вздрогнула всем телом. Чёрные, огромные, полные ужаса глаза распахнулись.


- Стража проснулась, - быстро сказала она. - Они вошли в камеру. Увидели его. Проверяют... - она замолчала, прислушиваясь к тому, что видела Сехра, - проверяют пульс. Не находят. Зовут кого-то. Сехра видит... лекаря, кажется. Он тоже проверяет. Качает головой.


Она сглотнула.


- Они думают, что он мёртв.


Яромир выдохнул. Первая часть плана сработала.


- Они спорят, - продолжала Наира, голос её дрожал. - Сехра слышит... они злятся. Казнь была назначена на утро, а узник умер ночью. Кто-то говорит - сам виноват, довели, надо было кормить. Кто-то говорит - доложить Сауду. Кто-то...


Она замолчала. Лицо её побелело ещё сильнее.


- Что? - спросил Яромир.


- Скала забвения, - прошептала Наира. - Они говорят - скала забвения. Тело преступника, умершего до казни, сбрасывают со скалы забвения. Пусть море унесёт скверну.


- Что такое скала забвения? - Наира вскочила на ноги и в голосе её была паника, которую она давила в себе всю ночь и которая наконец прорвалась.


- Это вон та скала, - тихо сказала Айсель и показала рукой.


Все повернулись. Над стенами Нарема, над крышами и башнями, поднимался каменный выступ, тёмный, отвесный, нависающий над морем, как огромный палец, указывающий в небо. Скала забвения. С неё до воды было, Яромир прикинул, высоты пять, нет, шесть, внизу белели буруны и камни торчали из прибоя, как гнилые зубы.


- Они сбросят его со скалы забвения, - сказала Наира, голос её срывался. - Яромир, это... он же может разбиться! Там камни внизу! А потом утонуть, он уйдёт на дно!


- Цепь, - быстро сказал Яромир. - Они сняли цепь?


Наира закрыла глаза, прислушиваясь к Сехре.


- Снимают, - выдохнула она через мгновение. - Сауд пришёл. Открывает замок. Снимает цепь с... с тела. Забирает. Цепь ценная, на мертвеце бесполезна.


- Хорошо, - кивнул Яромир.


- Что хорошего?! - Наира обернулась к нему, глаза её были полны слёз и лицо было белым, как бумага. - Он может разбиться о камни при падении! А потом утонуть! Яромир, он в сне смерти и если вода попадёт в лёгкие...


- Он почти не дышит, - сказал Яромир, голос его был спокойным. Не потому что ему не было страшно, ему было страшно, очень страшно, а потому что кто-то из них двоих должен был быть спокойным и Наира сейчас не могла. - Это значит, что вода не успеет попасть в лёгкие, если мы вытащим его быстро.


- А камни?


- Я поймаю его, - сказал Яромир. - В золотую сеть. Солнечная сила, она может удерживать. Я сплету сеть из золотого света и поймаю его в воздухе, до камней. Сеть замедлит падение, защитит от удара. А потом я просто вытяну его из воды.


Он говорил это уверенно, твёрдо, как говорят люди, знающие, что справятся. Не потому что делал это раньше - он никогда этого не делал. Никогда не ловил падающее тело золотой сетью. Никогда не пробовал. Но он был Яромиром, озарённым солнцем, десницей бога, его бог был с ним и золотая сила гудела в ладонях, готовая ко всему.


- Ты правда сможешь это сделать, Яр? - всхлипнула Наира, подняв на него огромные заплаканные глаза, полные того голого, детского страха, который она прятала от всех и который сейчас уже невозможно было прятать.


Яромир посмотрел на неё. На маленькую жрицу ночи, пересёкшую море, взломавшую тюрьму, усыпившую стражу и плачущую, как ребёнок, потому что её брат может разбиться о камни.


- Если сказал - значит, смогу, - кивнул он.


Они оставили Айсель в бухточке с Аргуном, с Карой, с наказом не двигаться и ждать. Айсель кивнула, прижавшись к боку Аргуна, серый конь стоял неподвижно и жёлтые глаза Кары следили за ними.


Яромир и Наира подобрались ближе к скале забвения, по берегу, между камнями, по колено в прибое. Тёмная, мокрая от брызг скала нависала над ними, с острыми выступами и чайками, кричащими на карнизах. Внизу, у её подножья, волны бились о камни, пена кипела и водоворот тянул воду в сторону от берега.


Яромир выбрал место, укрытие за большим валуном, откуда видна была вершина скалы и полоса воды у её подножья. Отсюда он мог работать, протянуть золотую сеть от своих ладоней к точке падения, поймать, замедлить, направить. Это было далеко. Очень далеко. Дальше, чем он когда-либо тянул золотую силу. Но выбора не было.


Наиру трясло. Она стояла рядом, обхватив себя руками, мелкая дрожь проходила по её телу, как рябь по воде и зубы стучали, хотя утро было тёплым. Яромир обнял её одной рукой, крепко прижав к себе.


- Не бойся, - тихо сказал он. - Скоро наш сумасшедший брат опять будет с нами. Будет валяться на траве и говорить, что ему лень. Будет дразнить тебя и уворачиваться от пинков. Будет рассказывать сказки и засыпать на полуслове. Скоро.


Наира прижалась к нему и ничего не сказала.


Они ждали.


Солнце поднималось. Утренний розовый, золотистый свет заливал море и скалы, чайки кружили над скалой забвения, город за стенами просыпался и звуки, голоса, скрип телег, крики торговцев, доносились издалека, приглушённые расстоянием.


- Сехра видит, - вдруг сказала Наира, голос её стал плоским, бесцветным, голосом человека, который выключил все чувства, чтобы не сойти с ума. - Они несут его. Четверо. На доске. Через город, к скале. Цепь снята. Руки... руки сложены на груди.


Она замолчала.


- Они поднимаются на скалу, - сказала она через минуту. - Народу немного. Стража, двое в чёрном, может быть, жрецы. Они кладут его... на край.


Яромир поднял обе руки. Золотая сила ярко вспыхнула в ладонях и потянулась вверх, к вершине скалы, невидимыми нитями. Он плёл сеть из солнечного света, из тепла, из той самой силы, которой оживлял дерево и лечил раны. Сеть раскинулась в воздухе, между скалой и морем, невидимая, упругая, живая.


- Они... - голос Наиры оборвался.


Яромир увидел.


Маленькая фигурка, тёмная на фоне розового неба, отделилась от края скалы. Упала. Не как камень, медленнее, потому что ветер подхватил разорванную одежду и спутанные волосы, на мгновение показалось, что фигурка летит, парит, но это было не полёт, это было падение, скалы внизу ждали и море ждало.


Яромир сжал кулаки. Золотая сеть ослепительно вспыхнула, так что чайки шарахнулись с криком, и перехватила падающее тело в воздухе, в пяти саженях от камней. Тело замедлилось, обмякло в золотых нитях и Яромир направил его. Мягко, бережно, прочь от камней, прочь от бурунов, в сторону, туда, где вода была глубокой и спокойной, без выступов, без рифов.


Тело коснулось воды. Мягко вошло в неё почти без брызг и золотая сеть ушла вместе с ним, не отпуская.


Яромир потянул. Золотые нити натянулись и тело двинулось под водой, невидимое сверху к берегу. К валуну, за которым они прятались. К укрытию. Яромир тянул и его руки дрожали от напряжения, пот лил по лицу, зубы скрипели, но он тянул, тело подчинялось и вода расступалась.


И наконец, на прибрежном песке, за валуном, в тени скалы, где их не мог увидеть никто сверху, золотая сеть развернулась и выпустила свою добычу.


Сархан лежал на мокром песке. Неподвижный. Мокрый. Бледный. Чёрные спутанные волосы, облепившие лицо и шею, были перемешаны с водорослями и серебряные украшения в них потускнели до свинцового оттенка. Глаза закрыты. Губы синие. На запястьях тёмные, вдавленные следы цепи, уродливые кольца на смуглой коже. На теле раны, которые Яромир не успел залечить в камере. Одежда - мокрые, изорванные лохмотья.


Он не дышал. Грудь его не поднималась. Тело было неподвижным, тяжёлым, холодным.


Мёртвый. Для всех, кто смотрел сверху, мёртвый. Для моря, принявшего его, мёртвый. Для чаек, кричащих над скалой забвения, мёртвый.


Наира упала на песок рядом с ним и обняла его, прижалась лицом к его мокрой, холодной груди и начала шептать.


Тихо. Быстро. На языке, которого Яромир не знал, на храмовом языке, на языке ночи, на том языке, которым жрицы говорят с мёртвыми, когда зовут их обратно. Слова текли, как вода, как песок, как тьма, руки Наиры лежали на груди Сархана и тёмная сила текла от её ладоней.


Яромир стоял рядом и смотрел. И ждал. И молился своему богу, солнцу, беззвучно, одними губами: пожалуйста.


Ничего не происходило. Секунда. Две. Три. Наира шептала, её руки светились тёмным, мягким светом, и лицо Сархана оставалось неподвижным, белым, мёртвым. Пять секунд. Десять. Двадцать. Яромир считал и не мог перестать считать, и каждая секунда была как удар молота.


А потом грудная клетка Сархана дрогнула. Приподнялась. На четверть вершка. На полвершка. Опустилась. Приподнялась снова.


Он дышал. Еле заметно. Слабо. Но дышал. Грудь его поднималась и опускалась, с каждым вдохом чуть глубже, чуть увереннее и цвет возвращался к губам. Яромир упал на колени рядом с Наирой и пустил тёплую, живую, солнечную золотую силу.


Наира обнимала Сархана и рыдала в голос, слёзы текли по её лицу, она прижималась к его мокрой груди, плечи её тряслись, она не могла остановиться и не пыталась. Все стены, вся броня, вся жреческая маска, державшая её эти дни рухнули и осталась девочка, обнимающая брата, которого чуть не потеряла.


- Ты живой, - всхлипывала она. - Ты живой, дурак. Ты живой.


Сархан не отвечал. Он дышал и этого было достаточно.


Яромир сидел рядом, золотой свет тёк от его ладоней, солнце поднималось над морем, утро было тёплым, волны тихо шуршали по песку, чайки кричали над скалой забвения, мир продолжался и всё, несмотря ни на что, было хорошо.


Потому что он дышал.


## Глава 41. Убежище


- Нам не стоит здесь оставаться, - сказал Яромир, поднимаясь.


Голос его был хриплым от усталости, но твёрдым. Сверху, со скалы забвения, могли заметить, не тело, нет, тело ушло под воду и для них было потеряно, но две фигуры на берегу, суетящихся у валуна. Утренний свет становился ярче с каждой минутой, тени укорачивались и скоро прятаться за камнями станет бессмысленно.


Сархан не пришёл в себя. Он дышал ровно, тихо, с каждым вдохом чуть глубже, но глаза его были закрыты и тело оставалось безвольным, тяжёлым. Сон смерти отступал медленно, нехотя.


Яромир наклонился, подхватил Сархана под спину и колени и поднял. Степняк был тяжелее, чем выглядел или это Яромир устал настолько, что собственные руки казались чужими, но он поднял его и прижал к груди, мокрая голова Сархана легла ему на плечо и чёрные, спутанные волосы прилипли к золотым.


Наира шла рядом. Она больше не плакала, слёзы кончились, высохли, её лицо было спокойным, пустым, лицом человека, израсходовавшего все чувства до дна, но она шла, и ноги её не подкашивались.


В бухточке их ждала Айсель. Она стояла у камней, вглядываясь в берег. Аргун стоял рядом с ней, вытянув шею и когда из-за скалы появился Яромир с Сарханом на руках, конь рванулся вперёд. Айсель едва успела отскочить. Аргун подбежал и остановился, потянулся мордой к хозяину и тихо, протяжно заржал.


- Он жив, - сказал Яромир. - Всё хорошо. Но нам нужно уходить.


- Он... - Айсель подскочила, глаза её метались от Сархана к Яромиру и обратно. - Он жив? Правда?


- Правда, - кивнул Яромир. - Он спит. Глубоко. Он придёт в себя, но не сейчас. Нам нужно безопасное место. Далеко отсюда.


Он осторожно уложил Сархана на спину Аргуна, потому что Аргун был спутником и он не сбросит хозяина, не споткнётся и понесёт его так бережно, как не понесёт ни одна лошадь в мире. Сархан обмяк в седле, Яромир привязал его, Аргун повернул голову и посмотрел на хозяина и замер, прислушиваясь к его дыханию.


Потом кивнул. Или Яромиру показалось, что кивнул. Но конь стоял спокойно, уверенно и ноги его были твёрдыми.


Яромир забрал Кару, ястреб лежал в сумке, тихий, с закрытыми глазами, золотой свет продолжал работать и левое крыло выглядело уже почти правильно, собрал вещи и повернулся к остальным.


- В бухту контрабандистов, - сказал он. - Туда, где нас высадили. Это самое безопасное место поблизости. Если они вернутся, мы с ними договоримся, а если нет - там есть укрытие и вода. Айсель, ты знаешь дорогу вдоль берега?


Айсель кивнула.


- Тогда веди. И быстро.


Они шли весь день. Вдоль берега, по камням, по песку, по тропинкам, которые знала только Айсель, обходя рыбацкие деревушки, обходя дороги, прячась среди скал, когда вдалеке мелькали люди. Аргун осторожно нёс Сархана и ни разу не споткнулся, ни разу не покачнулся. Наира шла рядом с конём, положив руку на ногу Сархана, не отпуская, не отходя и лицо её было серым от усталости.


Яромир нёс Кару и следил за дорогой. Айсель шла впереди, показывая путь. Искра спала в сумке. Сехра обвилась вокруг руки Наиры и дремала.


К вечеру, к долгому, тяжёлому, бесконечному вечеру, они добрались до бухты контрабандистов.


Бухта была пуста. Ни лодки, ни людей, бандиты ушли и только следы на песке да пара пустых бочек указывали, что здесь бывают люди. Но расщелина в скалах была на месте и в ней ветхая хибарка, сколоченная из плавника и досок, с дырявой крышей и покосившейся дверью. Укрытие, не дом, не крепость, но стены, крыша над головой и тень.


И тонкий, чистый учеёк, сбегающий по камням к морю. Пресная вода.


- Здесь, - сказал Яромир. - Остаёмся. Нам нужен отдых. Всем.


Наира и Айсель навели порядок в хибарке, если можно назвать порядком то, что они сделали с этой развалиной. Вымели песок и мусор, застелили пол найденными мешками, развесили на верёвке мокрую одежду. Айсель оказалась на удивление ловкой в таких делах, три года на цепи не убили в ней деревенскую девочку, привыкшую к хозяйству, она двигалась быстро, точно, без лишних вопросов.


Наира расстелила оба плаща, свой и Сархана, и они вместе с Яромиром уложили Сархана внутри.


А Яромир занялся едой.


Он ненадолго ушёл к морю и вернулся с уловом. Не сетью - руками. Золотая сила, оказывается, годилась и для рыбалки. Пять, семь, десяток серебристых рыбин, поблёскивающих чешуёй.


Он разжёг костёр у хибарки, почистил рыбу, нашёл в сумках соль и сухие травы, остатки припасов из Лаэриша, и поставил варить уху. Большой котелок, полный до краёв, с запахом, от которого кружилась голова.


А потом занялся Сарханом. Он осторожно снял и срезал обрывки того, что когда-то было одеждой. Тряпки были мокрыми, грязными, пропитанными солёной водой и кровью. Под одеждой тело было покрыто ранами: старыми и новыми, полузажившими и свежими, синяками и ссадинами, следами побоев и следами цепи. Яромир видел всё это и молчал, лицо его было спокойным и руки не дрожали, хотя внутри он считал. Каждый синяк - удар. Каждый порез - клинок. Каждый ожог - пытка. Кто-то бил степняка - долго, методично, с удовольствием.


Яромир нагрел воды в другом котелке и начал обтирать Сархана мягкой тряпкой, тёплой водой, смывая соль, грязь, кровь. Потом быстро высушил солнечной силой и пустил золотой свет, от макушки до пят, через каждую рану, каждый синяк, каждую ссадину. Работал долго, тщательно, не торопясь.


- Мне даже нравится, - говорил он негромко, обращаясь к Сархану, который не слышал. - Лежишь тихо. Не встреваешь. Не мешаешь. Не говоришь, что тебе лень, что ты не хочешь, что не стоит. Не убегаешь. Не прыгаешь за борт. Не ломаешь горящие крыши. Просто лежишь и я спокойно работаю.


Он закрыл последнюю рану и потянулся за чистой рубахой из сумки.


- Нет, не слушай меня, - сказал он тише. - Вовсе не нравится. Мы соскучились. Так что давай, просыпайся. И больше так не делай. Слышишь?


Сархан не ответил. Но дыхание его было глубоким и ровным, цвет возвращался к губам и Яромир понял, что сон смерти перешёл в обычный сон, и скоро, может быть, через несколько часо, степняк проснётся.


Он переодел Сархана в найденную в сумках одежду и укрыл плащом.


Потом посмотрел на чёрные, мокрые, спутанные волосы и задумался.


- А с волосами что делать? - сказал он вслух.


Волосы Сархана был, Яромир не знал другого слова, катастрофой. Свалявшиеся, спутанные в колтуны, перемешанные с водорослями и засохшей кровью, с серебряными украшениями, завязшими в узлах. Яромир, при всех своих талантах, понятия не имел, как с этим справиться. Он умел сушить волосы солнечной силой (Наира не одобряла), умел кое-как причесать свои, умел заплести одну простую косу (Лада научила), - но вот это...


- Иди, - сказала Наира, появляясь рядом. - Я разберусь.


Она опустилась на колени рядом с Сарханом и достала из сумки свой резной гребень из чёрного дерева, с серебряными звёздами. Потом пузырёк с маслом. И начала работать.


Медленно. Аккуратно. Прядь за прядью. Сначала пальцами, разбирая колтуны, осторожно вытаскивая водоросли и засохшую грязь. Потом гребнем, от кончиков к корням, как учили в храме: никогда не рви, распутывай. Масло смягчало узлы и волосы поддавались, чёрные пряди ложились ровно, гладко, одна к одной.


Серебряные украшения она бережно снимала по одному. Каждую подвеску, каждую бусину, каждую тонкую серебряную нить. Клала их на расстеленную тряпочку рядом с Сарханом в ряд и считала. Считала молча, шевеля губами.


Серебряная птичка была на месте. Наира нашла её в спутанной пряди у виска, отцепила, поднесла к глазам. Целая. Не сломанная, не погнутая. Прижала к губам на мгновение и положила на тряпочку первой.


Она молилась, чтобы все подвески были в наличии. Чтобы ничего не потерялось, в тюрьме, в море, при падении. Каждая подвеска - это чья-то жизнь, чья-то смерть, чья-то память. Потерянная подвеска - потерянный родной. Наира боялась представить, что будет, если Сархан проснётся и обнаружит, что чего-то не хватает. Что будет с ним. С его хрупким, израненным, обвиняющим себя во всём сердцем.


Она мыла волосы Сархана в найденном тазике трижды, в тёплой воде, которую Яромир нагрел солнечной силой, и с каждым разом вода становилась чище, а волосы мягче, и привычный блеск возвращался к чёрным прядям. Потом расчесала ещё раз с маслом, медленно, до самых кончиков. Потом высушила тёплым ветерком ночи, как делала всегда.


Потом вымыла все подвески одну за другой, в чистой воде и разложила сушиться на тряпочке, на солнышке. Пересчитала ещё раз. И ещё. Наира выдохнула и закрыла глаза. Пусть все будут на месте.


Потом они ели. Уха была хороша. Яромир, при всей своей златоборской простоте, умел варить рыбный суп так, что даже Сархан, привередливый степняк, презирающий всё, что не мясо и не лепёшки, ел его с удовольствием. Тут Сархана не было, чтобы оценить, но Наира, Айсель и даже Искра ели с такой жадностью, что Яромиру стало стыдно, он не задумывался, как давно они нормально ели.


- Очень вкусно, - тихо сказала Айсель, держа чашку обеими руками и вдыхая пар. Её тёмные, большие, ещё затравленные глаза были влажными и она быстро моргала, стараясь не заплакать. Может быть, суп напомнил ей дом. Маму. Маленького брата. Сети и лодки. Жизнь, которую у неё украли.


- Ешь ещё, - сказал Яромир. - Вон, полный котелок.


Потом они попытались накормить Сархана. Наира приподняла его голову, уложив на свои колени и Яромир подносил ложку, медленно, аккуратно, по полглотка. Сархан не открывал глаз, не просыпался, но губы его размыкались и он медленно глотал. Несколько ложек - не больше.


- Хватит, - сказала Наира. - Пока хватит. Когда проснётся, накормим как следует.


Тёплый вечер опустился на бухту, пахнущий морем и дымом костра. Яркие, крупные, южные звёзды высыпали на небо и луна поднялась над морем, серебряная дорожка легла на воду.


- Я посижу с ним, - сказала Наира. - Не буду спать. Кто-то должен быть рядом, когда он проснётся.


- Тебе тоже нужно отдохнуть, - возразил Яромир. - Ты не спала двое суток, Наира. Ложись. Я посижу до полуночи. Потом поменяемся.


Наира упрямо посмотрела на него, с тем выражением, которое означало "я не согласна и буду спорить", но потом сдалась.


- До полуночи, - сказала она. - Обещай, что разбудишь.


- Обещаю, - кивнул Яромир.


Наира легла рядом с Сарханом на расстеленных плащах, в ветхой хибарке, пахнущей солью и старым деревом. Легла привычно, как ложилась уже столько раз, обняв его, положив голову ему на грудь, прижавшись маленьким телом к его боку. Вернувшаяся Сехра свернулась рядом, на тряпочке с серебряными подвесками и её бронзовые глаза медленно закрылись.


- Он тёплый, - прошептала Наира и в голосе её было такое облегчение, что у Яромира сжалось горло. - Он тёплый, Яр. Он живой.


- Живой, - подтвердил Яромир. - Спи.


Наира закрыла глаза и мгновенно уснула.


Айсель устроилась в углу хибарки, на мешке, свернувшись калачиком, как кошка. Маленькая, тощая, с тёмными кругами под глазами и со следами цепи на запястьях, она тоже уснула быстро. Во сне лицо её разгладилось и она стала похожа на ту девочку, которой была когда-то, до того как пришли охотники.


А Яромир остался сторожить. Он сидел у входа в хибарку, привалившись спиной к косяку и смотрел на море. Луна стояла над водой, звёзды мерцали, костёр догорал, угли светились красным и от них шло мягкое, сонное тепло. Искра спала в сумке. Кара лежал рядом, в гнезде из тряпок и его крылья медленно срастались. Аргун стоял снаружи, у входа и не спал, стоял и слушал, уши его поворачивались на каждый шорох и глаза блестели в темноте.


Двое стражей. Золотой и серый. Человек и конь.


Яромир смотрел на спящих, на Наиру, обнявшую Сархана, на Айсель в углу, на Кару в гнезде, и думал о том, что за последние дни его мир изменился. Необратимо. Он разрушил храм. Убил человека. Спорил с богом. Спас брата из тюрьмы. Поймал падающее тело золотой сетью.


И у него появилась семья. Не та, которую он потерял, маленьким сиротой на пепелище, не помнящим ни отца, ни матери. И не та, которую обрёл, в святилище, среди волхвов, рядом с Радомыслом. Другая. Новая. Странная. Названная.


Лунный странник, который считает себя проклятым. Жрица ночи, которая пинается и плачет. Ястреб со сломанными крыльями. Кобра с бронзовыми глазами. Конь, который понимает слова. Рысёнок, который мнит себя боевым зверем. И худенькая девочка со следами цепи на запястьях, которая оказалась здесь, потому что лунный дурак не смог пройти мимо несправедливости.


Яромир тихо, устало улыбнулся и остался сидеть. Он сторожил их сон, луна светила над морем, ночь была тёплой и доброй и мир, несмотря ни на что, был на своём месте.


## Глава 42. Обещание


Яромир услышал тихий, едва уловимый шорох и зашёл внутрь.


Сархан не спал. Его ясные, осмысленные глаза были открыты. Он лежал неподвижно и смотрел в низкий потолок хибарки, где между досками просвечивали звёзды и лицо его было спокойным и растерянным одновременно. Лицо человека, проснувшегося в незнакомом месте и пытающегося понять где он, как он здесь оказался и почему ему тепло.


Ему было тепло. Боли не было, Яромир залечил всё, каждую рану, каждый синяк, каждый ожог. Тело было чистым, сухим, одетым в мягкую одежду, укрытым плащом, и непреодолимая слабость разливалась по нему, тяжёлая, тягучая, как мёд. Тело не хотело слушаться, руки не поднимались, ноги не шевелились, и каждый вдох требовал усилия.


Но он был жив. И ему было тепло. Черноволосая головка лежала на его груди. Тонкая рука Наиры обнимала его и её лёгкое дыхание щекотало кожу сквозь ткань рубахи. Это было так неожиданно и так привычно одновременно.


Яромир тихо присел рядом. Медленно опустился на колени, чтобы не скрипнула доска, чтобы не проснулась Наира. Мягко положил руку Сархану на грудь.


- Я так рад, - прошептал он, - что всё получилось. Что ты жив. Что ты с нами.


Сархан смотрел на него. Тёмные усталые глаза смотрели на Яромира и в них было что-то, для чего не хватало слов. Не благодарность - глубже. Не удивление - тише. Что-то, похожее на то выражение, какое бывает у людей, вернувшихся оттуда, откуда не возвращаются и обнаруживших, что мир всё ещё существует, и в нём есть тепло, и свет, и кто-то, кто ждал.


- Шшш, - Яромир приложил палец к губам и чуть кивнул на Наиру. - Не буди её. Она за последние дни наплакалась, наверное, больше, чем за всю жизнь. Она пересекла море на контрабандистской лодке, которая тонула на ходу. Подралась с бандитами в порту, одна, с двумя кинжалами, против десятка. Перелезла через стену Нарема по лестнице из звёздного света. Усыпила тюрьму. Взломала замки. Дала тебе сон смерти, не зная наверняка, проснёшься ли ты. Ждала на берегу, пока тебя сбрасывали со скалы и тряслась так, что я боялся она упадёт раньше тебя. Она свернула горы, чтобы тебя вернуть. Так что не обижай её. Даже если ты не хотел, чтобы мы тебя спасали. Даже если ты считаешь, что заслужил ту камеру. Просто не обижай её. Она этого не заслуживает.


- Прости, - прошептал Сархан, голос его был хриплым, слабым, едва слышным.


Яромир тяжело вздохнул.


- Ты не передо мной должен извиняться, - сказал он и голос его стал жёстче. - А перед своими спутниками. Ты бы хоть о них подумал, когда бросался в бой. Когда рвал цепи голыми руками и убивал направо и налево. Ты о себе не думаешь - ладно, к этому я привык. Но о них?


- Что? - Сархан попытался повернуть голову, шея не послушалась и он только скосил глаза. - Аргун? Кара? Что с ними?


В его взгляде появился ужас.


Яромир поднял Кару. Ястреб лежал тихо, взъерошенный, с перевязанными крыльями, и его тусклые и больные жёлтые глаза открылись и нашли хозяина.


Яромир посадил Кару рядом с Сарханом. На плащ, вплотную, так, чтобы степняк мог видеть.


- Они сломали ему крылья, - сказал Яромир. Жёстко. Не жалея. Потому что Сархан должен был знать. Должен был видеть, чего стоит его геройство, не ему, а тем, кто от него зависит. - Оба. Намеренно. Чтобы не улетел. Чтобы не выклевал ещё чей-нибудь глаз. Я лечу, кости срастаются, он будет летать, но они были сломаны.


Сархан смотрел на Кару. На маленькое тело, на перья, потерявшие блеск, на тусклые жёлтые глаза. И его бледное, измотанное лицо исказилось от боли, какой Яромир не видел на нём даже в камере, даже в цепях.


- Дай мне нож, - сказал Сархан.


Голос его был другим. Тихим, но твёрдым, как сталь.


Яромир посмотрел на него. Прикинул, стоит ли давать нож человеку, который ещё час назад лежал в сне смерти, который не может поднять руку, который говорил "так мне и надо" и "завтра меня казнят". Прикинул и решил, что легче дать, чем спорить. Если что, успеет отнять.


Он протянул маленький дорожный нож. Сархан медленно взял его непослушными пальцами и полоснул себя по ладони. Глубоко, резко, без колебания. Тёмная, горячая кровь хлынула и наполнила ладонь и в этой крови, Яромир видел это, мерцал серебряный свет. Слабый, едва уловимый, последние капли лунной силы, оставшиеся в истощённом теле. Всё, что было. Всё, что осталось.


Сархан протянул ладонь Каре. Ястреб посмотрел на кровь. Потом на хозяина. Наклонил голову и начал пить маленькими, осторожными глотками. Серебряная сила текла от крови к птице и Яромир видел, как перья Кары чуть шевельнулись и как тусклые глаза стали ярче,.


- Прости, - шептал Сархан, голос его дрожал и по щеке его катилась слеза. - Прости меня, Кара. Прости. Я не защитил тебя. Я должен был... я не...


Кара пил. И Яромир молчал, потому что это было между ними, между степняком и его ястребом, между озарённым и спутником, между теми, чья связь был глубже любых слов.


Когда Кара отстранился, Яромир молча взял руку Сархана и залечил порез. Золотой свет закрыл рану за мгновение.


- Аргун? - спросил Сархан и в голосе его был тот же ужас.


- С Аргуном всё хорошо, - быстро сказал Яромир. - Он снаружи. Пасётся. Он покалечил троих стражников, когда его ловили, так что с ним обращались осторожнее. Он цел, Сархан. Он ждёт тебя.


Сархан закрыл глаза. Выдохнул. И по тому, как расслабились его плечи, Яромир понял: самое страшное для степняка было не камера, не цепи, не побои, а это. Узнать, что его спутники пострадали.


Потом Сархан коснулся волос.


Его слабая, непослушная рука поднялась к голове и пальцы прошлись по чистым, мягким, распущенным прядям и Яромир увидел, как лицо его изменилось. Испуг - мгновенный, острый, как укол ножа. Волосы были расплетены. Серебра не было. Всё было не на месте, всё было неправильно, всё было...


Потом он повернул голову и увидел. Чистую тряпочку рядом, на которой в ряд, аккуратно, лежали все его серебряные украшения. Вымытые, блестящие, разложенные с бережностью, с какой раскладывают храмовые реликвии. Каждая подвеска. Каждая бусина. Каждая нить. И серебряная птичка первая, на почётном месте.


Все на месте. Все до единой.


- Наира привела твои волосы в порядок, - тихо сказал Яромир. - Расплела, вымыла, расчесала. С маслом, со своим гребнем. И перемыла всё серебро. Она считала подвески. Несколько раз.


Сархан смотрел на тряпочку с серебром. Потом на спящую Наиру. И Яромир видел, как дрожат его губы и как он стискивает зубы, чтобы не заплакать и как не получается.


Рядом с подвесками на тряпочке лежал гребень. Сархан взял его. Медленно, непослушными пальцами. И начал заплетать. Он заплетал косы, вплетая серебряную силу.


Это был ритуал. Яромир видел это раньше, после шторма, когда Сархан нашёл птичку в море и заплетал волосы лунным светом. Но тогда он был силён, сила текла свободно и серебряные нити вились легко и красиво. Теперь всё было иначе. Сила едва теплилась и Сархан тянул её из себя, как тянут воду из пересохшего колодца, по капле, по искре, и вплетал в пряди, его пальцы не слушались, путались, роняли подвески, он подбирал их и начинал снова.


Каждая подвеска занимала своё место. Каждая в определённой пряди, на определённом уровне, в определённом порядке. Сархан знал это наизусть и даже полумёртвые пальцы помнили, куда что вдеть.


Руки не до конца слушались его. В глазах темнело от слабости. Но Сархан заплетал. Потому что сначала - волосы. Сначала - серебро. Сначала - вернуть на место каждого, кого носишь в волосах. Потом - всё остальное.


Наира проснулась от серебряного света.


Тонкое, слабое мерцание скользнуло по её лицу и она открыла глаза. И первое, что увидела, спину Сархана. Он сидел, выпрямившись, чёрные волосы были наполовину заплетены, серебряные подвески мерцали в косах и его тонкие пальцы двигались.


Он был жив. Он проснулся. Он заплетал косы.


Радость ударила в неё, горячая, ослепительная, как солнце после долгой ночи и она чуть не задохнулась от неё. Глаза мгновенно наполнились слезами и она хотела броситься к нему, обнять, прижаться, сказать всё сразу, всё, что копилось: "Я так рада", "ты живой", "не уходи больше", "я люблю тебя, дурак, сумасшедший, невыносимый".


Но она помнила. Помнила, как они расстались. Помнила его спокойное лицо и его слова: "Ты не моя сестра. Моя сестра мертва". Помнила, как Аргун унёс его, и как она осталась на траве, и как рыдала, и как мир рухнул. Он сказал, что она ему не сестра. Он ушёл. Он не хотел, чтобы его спасали. Он говорил: "Уходите, я заслужил". Он не хотел её рядом.


И она не знала, что делать. Обнять его, а если он отстранится? Назвать старшим братом, а если он снова скажет, что она ему не сестра? Заплакать, а если он решит, что она давит на него, заставляет чувствовать вину?


Она лежала и смотрела на его спину, слёзы текли по щекам и она не двигалась.


Айсель проснулась тоже от серебряного мерцания, от присутствия лунной силы рядом. Она села в своём углу и смотрела на Сархана большими, восторженными глазами, глазами человека, видящего того, кто его спас, того, кто разорвал цепь, того, кто сказал "беги" и остался один.


Сархан закончил заплетать последнюю косу. Вдел последнюю подвеску, маленькую серебряную звезду, и опустил руки. Всё серебро было на месте. Все подвески, все бусины, все нити. Каждый мёртвый - на своём месте. Каждая память - вплетена. Каждая боль - прибрана.


Это отняло все его силы. Руки его бессильно упали, тело качнулось, голова поникла и он начал заваливаться набок.


Наира не выдержала.


Она бросилась к нему и обхватила, удержала, прижала к себе. Маленькие, тонкие, сильные руки отчаянно обвились вокруг его плеч и она прижалась лицом к его груди, туда, где билось сердце.


- Я так рада, что ты жив, - голос её срывался, слёзы текли и она не вытирала их. - Я так рада. Не уходи больше. Только не уходи. Я не буду к тебе приставать, можешь не считать меня сестрой, я не буду называть тебя братом, если ты не хочешь, я ничего не буду, только... - голос её сорвался, - только я должна знать, что с тобой. Что ты жив. Что ты где-то есть. Не уходи больше. Пожалуйста.


Сархан сидел в её объятиях. Не шевелился. Не отстранялся, но и не обнимал в ответ. Лицо его, Яромир видел, потому что стоял рядом и не мог отвести глаз, было таким, каким он не видел его никогда. Открытым. Беззащитным.


- Прости, - тихо сказал он.


И обнял её. Неловко, слабо, руки еле слушались. Положил подбородок ей на макушку. Закрыл глаза. И серебряные украшения в свежезаплетённых косах тихо зазвенели и звук этот был похож на колокольчик, звонящий после долгого молчания.


- Я не уйду, - прошептал он. - Прости. Я не уйду.


Яромир стоял рядом и смотрел на них, на маленькую жрицу, обнимающую степняка, на серебро в чёрных косах, на слёзы, текущие по двум лицам, и думал, что не будет вмешиваться. Не сейчас. Потом будут вопросы, и объяснения, и, может быть, крики, и обязательно пинки, но это потом. Сейчас - пусть. Пусть обнимаются. Пусть плачут. Пусть серебро звенит.


Он тихо вышел из хибарки, сел у входа рядом с Аргуном, положил руку на шею коня и сказал:


- Он проснулся. Он вернулся.


Аргун тихо фыркнул. И ткнулся мордой Яромиру в плечо.


## Глава 43. Бухта контрабандистов


Они остались в бухте контрабандистов, потому что не могли двинуться дальше. Сархан был слишком слаб, чтобы ехать верхом. Наира была измотана до дна. Яромир держался лучше других, но и он чувствовал, как золотая сила внутри него тлеет, вместо того чтобы гореть ровным пламенем. Им всем нужен был настоящий, долгий отдых, без бега, без погони, без стен, которые нужно штурмовать.


И маленькая скрытая бухта, забытая всеми кроме контрабандистов, оказалась именно тем что нужно. Ветхая хибарка, ручеёк пресной воды, полоска песка, защищённая от ветра скалами. Не дом, но убежище. Где никто не гнался за ними, никто не ловил, никто не заковывал в цепи.


Дни потекли медленно, тихо.


Яромир взял на себя еду. Это было привычно, он всегда готовил обед, это был его ритуал, его способ заботиться, но теперь он готовил всё: и завтрак, и обед, и ужин. Степной отвар по утрам он варить не умел - это было умение Сархана и травы были Сархана, Яромир даже не пытался. Вместо этого он варил то, что знал: густые похлёбки из рыбы и найденных на берегу съедобных водорослей, печёных на углях моллюсков, лепёшки из муки, которую позже привезли контрабандисты.


Искра помогала. Рысёнок, почуяв что хозяину нужна добыча, превращалась в большую рысь и уходила на охоту в скалы. Возвращалась с кроликами, с морскими птицами, однажды с небольшой козой, неведомо откуда забредшей на берег. И каждый раз вернувшись, садилась перед Яромиром и смотрела на него янтарными глазами, ожидая похвалы. Яромир искренне хвалил и Искра мурлыкала так, что камни вибрировали.


А потом начал летать Кара. Сначала невысоко, неуверенно, с камня на камень, тяжело взмахивая крыльями, которые ещё болели. Яромир работал над ними каждый день и кости срастались, мышцы крепли и с каждым днём ястреб поднимался чуть выше. Через неделю он взлетел над бухтой и Сархан, сидевший на камне внизу, запрокинул голову и смотрел, и на лице его была улыбка, которую Яромир не видел давно. Через две Кара уже парил над скалами и приносил рыбу, выхватывая её из воды когтями.


Девушки занимались хозяйством и это словосочетание, применённое к жрице ночи и бывшей пленнице, звучало странно, но было правдой. Наира при всей своей неспособности приготовить что-либо сложнее кипятка оказалась на удивление хороша в организации. Она распоряжалась, планировала, считала припасы, следила за тем, чтобы всего хватало и ничего не пропадало. Храмовая обстоятельность, которой её учили с детства, работала в быту не хуже, чем в ритуалах.


Айсель была другой - тихой, быстрой, умелой. Деревенская девочка, выросшая у моря, знала то, чего не знал никто из них: как чинить одежду из того, что есть, как сплести верёвку из водорослей, как найти съедобные ракушки на отливе, как определить по облакам, будет ли шторм. Она делала всё это молча, без просьб, без напоминаний, просто видела, что нужно, и делала. И Наира, наблюдая за ней, думала, что эта тихая девочка со следами цепи на запястьях сильнее, чем кажется. Гораздо сильнее.


Сархан выздоравливал медленно. Цепь подчинения выпила из него почти всё, не только серебряную силу, но и что-то более глубокое, то, что даже золотое целительство Яромира не могло восполнить мгновенно. Тело возвращалось, мышцы наливались силой, раны затягивались, но внутри, там, где жила лунная сила, было пусто и холодно, как в доме, из которого вынесли всё.


Он не жаловался, Сархан никогда не жаловался, но Яромир видел: по тому как он двигается, по тому как быстро устаёт, по тому как садится и закрывает глаза, тяжело дыша, после того что раньше не стоило бы ему ни капли усилий.


Но он не лежал. С первого же дня как только смог встать и не упасть, он пошёл к Аргуну. Конь ждал его у хибарки, не отходя и когда Сархан вышел, шатаясь, держась за стену, Аргун шагнул к нему и подставил шею. Сархан обнял его и они стояли так долго, молча и серебряная сила текла между ними.


Он сам чистил Аргуна, каждый день, медленно, тщательно, ещё непослушными руками. Сам носил ему воду. Сам проверял копыта. Помогал по мелочам: чинил хибарку, таскал дрова для костра, точил ножи. Делал то, что мог.


И что удивило всех - учил Айсель.


Это началось само собой. Айсель сидела рядом, когда Сархан кормил Кару серебряной силой из ладони, уже не кровью, а просто силой, тонким серебряным лучом и смотрела широко раскрытыми глазами.


- Ты можешь так же, - сказал Сархан, не оборачиваясь. - Ты озарённая луной. Сила в тебе есть, цепь не убила её, только придавила. Попробуй.


Айсель попробовала. И не смогла. И попробовала снова. И снова. И Сархан терпеливо, мягко, голосом, каким рассказывал сказки, объяснял: как почувствовать силу внутри себя, как позвать её, как направить. Как слушать луну. Как видеть серебряную дорогу.


- У тебя получится, - говорил он. - Ты сильнее, чем думаешь. Цепь забрала у тебя три года, но не забрала главного. Сила твоя. Она всегда была твоей. Просто нужно время.


Айсель училась старательно, жадно, с той голодной сосредоточенностью, с какой ела рыбный суп Яромира в первую ночь. Каждый крохотный успех, искра серебряного света на ладони, тонкая нить, потянувшаяся к луне, был для неё чудом. Она сияла. Она расцветала. Следы цепи на запястьях бледнели.


Наира наблюдала за этим из-за угла хибарки, из-за камня, издалека, и чувствовала укол. Не обиды, нет, она не обижалась. Зависти. Тихой, горькой, неправильной зависти. Сархан учил Айсель тому, чему Наира хотела бы научить его, открываться, доверять, делиться, и с Айсель у него получалось легко, естественно, без усилий. Может быть, потому что Айсель была лунной, как он. Может быть, потому что она была пленницей, как он когда-то. Может быть, потому что с ней не было той истории, "ты не моя сестра", которая стояла между ним и Наирой, как невидимая стена.


Наира прятала эту зависть глубоко. Она была жрицей ночи, она умела прятать.


В один из дней в бухточке появилась знакомая лодка. Залатанная, текущая, с парусом, похожим на лоскутное одеяло. Контрабандисты Кхарсета вернулись за товаром или за новостями, или просто по привычке, потому что бухта была их бухтой.


Наира вышла им навстречу. Одна, без Яромира, без оружия, маленькая фигурка на берегу, с чёрными волосами на ветру и королевской коброй на плече.


Бандиты увидели её и замерли у мостков.


- Мы пока поживём здесь, - сказала Наира тоном, не допускающим обсуждения. - Нам нужны припасы. Мука, соль, масло, ткань, верёвки, котелок побольше, иголки с нитками, мыло. И одежда, мужская, на высокого, худого. Если найдёте степной отвар, сушёные травы, пахнут горько и пряно, продаются у нахрейнских торговцев, возьмите тоже.


Пожилой бандит, тот самый, с обветренным лицом и осторожными глазами, посмотрел на неё. Потом на хибарку, из которой поднимался дымок костра. Потом обратно на Наиру.


- А тот ваш, - осторожно спросил он. - Которого в Нареме...


- Жив, - коротко ответила Наира. - Выздоравливает.


Бандит кивнул. И Яромир, наблюдавший из-за скалы, увидел на его лице выражение, которого не ожидал увидеть на лице контрабандиста, - облегчение. Искреннее, настоящее облегчение.


Наира протянула ему мешочек с серебром.


- Сдачу оставьте себе, - сказала она.


Бандиты взяли деньги, вежливо поблагодарили, без обычной развязности, и уплыли. Через три дня вернулись с припасами: всё, что Наира заказала и сверх того свежие фрукты, мёд, бурдюк с вином и пучок сушёных трав, горько и пряно пахнущих.


- Степной отвар, - сказал пожилой бандит, протягивая травы. - Нашли у нахрейнского торговца в Кхарсете. Он сказал, что правильное название - "полынь лунная". Заваривать утром, на углях, не кипятить.


Наира приняла травы и руки её дрогнули, чуть-чуть, на мгновение, и она быстро убрала их за спину, чтобы бандит не заметил.


В тот вечер Сархан впервые за много дней заварил степной отвар. Сам. Привычными движениями, на углях, не кипятя. И запах, горький, пряный, знакомый, поплыл над бухтой. Наира вдохнула его и закрыла глаза и мир на мгновение стал правильным.


Они были почти счастливы. Почти, потому что кошмары Сархана вернулись.


Как только он немного окреп, как только тело перестало падать от усталости в беспамятство, они пришли. Как приходили всегда. Каждую ночь, без пропусков, без исключений. Мёртвые родные, стоящие и смотрящие, раскрывающие рты без звука.


Сархан опять перестал спать по ночам. Сидел у входа в хибарку, смотрел на море, на луну, на звёзды. Если засыпал, побеждённый усталостью, против воли, то ненадолго, потому что кошмар приходил мгновенно, как охотник, караулящий у норы, и Сархан вскакивал, тяжело дыша, с расширенными глазами, в холодном поту.


Он не говорил про это. Никому. Как не говорил никогда.


Но все видели. Яромир видел - по тёмным кругам, становившимся чернее с каждым днём, по дрожи в руках, по тому, как степняк покачивается, стоя у Аргуна. Наира видела - по всему, и ещё по тому, чего не видел Яромир: по серебряной силе, которая восстанавливалась мучительно медленно, потому что тело не могло восполнить то, что забирали бессонные ночи. Айсель видела - и молчала, потому что знала: есть боль, которую не лечат словами.


У него и так не было сил. А кошмары определённо сил не прибавляли. Он выздоравливал днём - и терял всё ночью, как сосуд, который наполняют водой, а вода утекает через трещину на дне.


Однажды вечером - тёплым, тихим, когда Яромир ушёл рыбачить, а Айсель чинила одежду у костра - Наира подошла к Сархану.


Он сидел на камне у воды, смотрел на закат. Кара сидел рядом, на плече, и чёрные перья ястреба блестели в закатном свете. Серебряные украшения в косах тихо позвякивали на ветру.


- Сархан, - сказала Наира.


Он обернулся. Посмотрел на неё - спокойно, с той лёгкой, привычной полуулыбкой, которую носил как маску.


- Что, маленькая госпожа?


- Нам нужно поговорить, - сказала она, и голос её был другим. Не просительным, не жреческим, не командным. Тихим. Серьёзным. Тем голосом, каким говорят о вещах, которые больше нельзя откладывать.


Полуулыбка дрогнула. Сархан знал этот тон. Он сжался - едва заметно, внутренне, - как сжимается зверь, почуявший охотника.


- О чём? - спросил он легко. Слишком легко.


- Ты знаешь, о чём, - Наира села рядом с ним на камень, и Сехра выглянула из-за ворота и посмотрела на Сархана бронзовыми глазами. - Так не может продолжаться. Ты не спишь. Каждую ночь. Ты думаешь, что мы не замечаем, но мы замечаем. Я слышу, как ты вскакиваешь. Я чувствую твой страх - моя сила чувствует, даже когда я сплю. Яромир видит, как ты слабеешь. Айсель боится за тебя. Ты восстанавливаешься днём и теряешь всё ночью, и если так будет продолжаться - ты не выздоровеешь. Никогда.


Сархан молчал. Полуулыбка исчезла, и на лице его осталось то, что обычно пряталось за ней.


- Ты должен рассказать мне, что тебя мучает, - сказала Наира, и голос её был мягким, но непреклонным. - Не Яромиру - мне. Я жрица ночи. Кошмары, видения, мёртвые, приходящие во сне, - это как раз то, с чем люди приходили за помощью в храм. Это моё дело. Моё ремесло. Я училась этому с детства. Я могу помочь, Сархан. Но мне нужно знать, с чем я имею дело.


Сархан смотрел на неё. Тёмные глаза - широко раскрытые, испуганные, - и он дышал тяжело, часто, как загнанный зверь, который забился в угол и которому некуда бежать. Потому что это и был угол. Наира загнала его - не криком, не яростью, не приказом, - а тихими, правильными словами, от которых нельзя отмахнуться и за которыми стояла правда.


Он не мог больше бежать. Не от неё. Не после всего.


- Хорошо, - сказал он. И голос его был хриплым, и руки, лежащие на коленях, дрожали. - Я расскажу.


## Глава 44. Ритуал


Наира достала из сумки вуаль. Тонкую, чёрную, полупрозрачную ткань, расшитую серебряными звёздами по краям. Она не надевала её давно. Кожа её за эти дни потеряла идеальную храмовую белизну, загорела, покрылась лёгким золотистым оттенком, веснушки проступили на носу и её это ничуть не заботило.


Но сейчас ей нужна была вуаль. Не для красоты и не для защиты. Чтобы снова почувствовать себя жрицей ночи. Чтобы стать тем, чем её учили быть, проводником между мирами, голосом богини, мостом между живыми и мёртвыми.


Она закрыла лицо. Тонкая ткань легла на щёки и мир за ней стал чуть темнее, чуть тише. Наира глубоко вдохнула и почувствовала, как тьма внутри неё расправляется, как расправляет крылья птица.


Потом она подняла руки и вокруг неё и Сархана, вокруг камня, на котором они сидели поднялась звёздная стена. Мерцающая завеса из крошечных звёзд, тихо пульсирующих серебряным светом, отгораживающая их от мира, от ветра, от чужих глаз и ушей. Внутри стены было тихо - абсолютно, невозможно тихо, как бывает тихо в глубине храма, куда не долетает ни один звук извне. Священное пространство. Место, где говорят правду.


- Рассказывай, - сказала Наира.


Сархан молчал долго и Наира не торопила. Ждала. Жрицы ночи умеют ждать.


Потом он заговорил. Голос его был тихим, ровным, без выражения, голосом человека, рассказывающего что-то, что рассказывал себе тысячу раз, каждую ночь, в каждом кошмаре. Слова были отполированы, как камни на дне ручья, обкатанные до гладкости бесконечным повторением.


- Моя семья выращивала лошадей, - начал он. - Самых красивых лошадей во всём Саруун-ханате. Степные, серебристые, с гривами до земли. Мы кочевали с табуном по степи с места на место, от пастбища к пастбищ. Наши кони стоили дороже золота. Ханские всадники покупали их. Шаманы благословляли. Табун был нашей жизнью, нашим богатством, нашей гордостью. А я был избалованным бездельником.


Слова прозвучали горько, не с нынешней горечью, а со старой, застывшей, как засохшая кровь.


- Озарённый луной. Благословение богини. От меня ничего не требовали. Братья работали с табуном, отец вёл дела с покупателями, мать держала стан. А я, я учился у шамана, когда было желание, а когда не было носился по степи на Аргуне. Я просто выбрал самого лучшего коня из нашего табуна, самого быстрого, самого красивого и сделал его своим спутником. Никто не возражал. Озарённому можно. Озарённому всё можно.


Голос его стал ещё тише.


- У меня была большая семья. Отец. Мать. Два старших брата - Тэмур и Бату. Младший брат - Эрден. Маленькая сестра - Алтын. - Он произнёс каждое имя отдельно, как произносят слова молитвы. - И много других - тётки, дяди, двоюродные братья, старая бабка, дедов побратим с семьёй. Весь стан.


Он замолчал. Звёздная стена мерцала вокруг них и тишина была абсолютной.


- Это сложно объяснить кому-то не из степей, - заговорил он снова и голос его стал другим, жёстче, суше. - Но в степи честь - это всё. Честь клана, честь семьи. Оскорбление смывается кровью. Так было всегда, так будет всегда. Так получилось, что наш клан нанёс оскорбление другому клану. Или они подумали, что нанёс. Ссора из-за коней - кто-то обвинил моего отца, что он продал больного жеребца. Отец говорил, что жеребец был здоров. Они говорили, что жеребец сдох через седьмицу. Слово за слово, обвинение за обвинением. В степи такие ссоры решаются быстро.


Он замолчал. Пальцы его, лежащие на коленях, сжались в кулаки.


- Они пришли ночью. Всем кланом. Мужчины с оружием. Напали на стан, когда все спали. Вырезали... - голос его дрогнул, - всех. Мужчин, женщин, стариков. И угнали табун.


- А я, - сказал Сархан, - как обычно, носился по степи. На Аргуне, с Карой. Далеко от стана. Я даже ничего не почувствовал. Лунная дорога не предупредила. Богиня не послала знака. Кара не закричал. Ничего. Я скакал по степи и смеялся, а моя семья умирала.


Голос его был пустым. Выскобленным до дна, как котелок, из которого выскребли всё.


- А потом я вернулся.


Он закрыл глаза.


- Они все были мертвы. Все. Отец лежал у входа в юрту, с мечом в руке, он дрался до последнего. Мать внутри, она закрывала собой Алтын. Алтын всё равно... - он не договорил. Сглотнул. - Братья, все трое, у коновязи. Они пытались спасти коней. Или сбежать. Не успели. Бабка - у костра. Она даже не проснулась.


Наира слушала. Под вуалью лицо её было неподвижным, и только руки, лежащие на коленях, чуть дрожали.


- Я их похоронил, - сказал Сархан. - Всех. Один. По обычаю - в степи, лицом к луне. Это заняло два дня. Потом снял с каждого по одному украшению и вплёл в волосы. По обычаю - пока не отомщу, буду носить их с собой.


Он коснулся серебряной птички у виска.


- Это мамина, - тихо сказал он. - Степная ласточка. Свадебная. Отец подарил ей, когда они поженились.


- А потом я поехал мстить, - продолжал Сархан и голос его стал ещё жёстче, ещё суше, как потрескавшаяся от зноя земля. - По обычаю - за такое месть одна. Убить врагов. Всех. Весь клан. Мужчин, женщин, детей, стариков. Всех, до последнего. Чтобы от них не осталось даже имени.


Он открыл глаза и посмотрел на Наиру - прямо, сквозь вуаль.


- Я нашёл их. С Аргуном и Карой - быстро, за три дня. Они не ждали мести так скоро. Я пришёл ночью. Как они пришли к нам.


- Я убил всех мужчин, - сказал он. - Всех, кто мог держать оружие. Серебряной силой, кинжалами, голыми руками. Не помню как. Помню только кровь и лунный свет. Их было много, больше, чем я думал, но я был озарённым, а они нет. Аргун топтал их, Кара выклёвывал глаза и к рассвету живых мужчин не осталось.


Голос его стал совсем тихим.


- А потом я увидел женщин и детей.


Тишина. Звёздная стена мерцала и звёзды в ней пульсировали, как маленькие сердца.


- Они сидели в юртах. Женщины, старухи, девочки, мальчики. Маленькие. Плакали. Кричали. Смотрели на меня, на того, кто убил их отцов, мужей, братьев. По обычаю я должен был убить и их. Всех. Чтобы месть была полной.


- А дальше я не смог.


Слова упали в тишину, как камни в колодец.


- Не смог, - повторил он и в голосе его было что-то, чему не было названия. - Я стоял перед ними с окровавленными руками и маленькая девочка, может быть, ровесница Алтын, смотрела на меня и я не смог. Я опустил руки. Я не мог их убить. Не мог.


Он замолчал надолго. Потом сказал ещё тише, так тихо, что Наира наклонилась ближе:


- Я продал их в рабство. Женщин и детей. Привёл в ближайший стан и продал. Потому что не мог убить, но и отпустить не мог - по обычаю это позор хуже смерти. Я сделал всё неправильно. Не защитил своих. Не отомстил как подобает. Привёл пленных как рабов вместо того, чтобы положить их рядом с моими мёртвыми.


- И с тех пор они приходят, - сказал он. - Каждую ночь. Все. Отец, мать, братья, сестра. Стоят и смотрят. Раскрывают рты, говорят что-то, а я не слышу. Не понимаю. Но догадываюсь.


- О чём ты догадываешься? - тихо спросила Наира.


- Что я трус и предатель, - ответил Сархан и голос его был мёртвым. - Что не защитил. Что не отомстил. Что они не могут уйти, не могут обрести покой, потому что месть не завершена. Женщины и дети того клана живы и пока они живы - мои мёртвые не уйдут. Будут стоять и смотреть. Каждую ночь. До тех пор, пока я не сделаю то, что должен.


- Или пока не умру, - добавил он.


Наира молчала долго. Звёздная стена мерцала вокруг них и закат догорал за ней, далёкий, приглушённый, как свет за витражным стеклом. Море тихо шуршало по песку. Кара неподвижно сидел на камне, он тоже слушал.


Потом Наира заговорила.


- Это только твои догадки, - сказала она и голос её из-под вуали был голосом жрицы, не сестры, не подруги, не девушки, а жрицы ночи, проводника между мирами, той, чьё слово имеет вес. - Ты не слышишь, что они говорят. Ты догадываешься. И твои догадки отравляют тебя уже много лет. Я могу сделать так, что ты их услышишь. И они услышат тебя. Мёртвые приходят к живым не просто так - они приходят, потому что хотят сказать что-то. Не всегда то, что мы думаем. Не всегда упрёк. Не всегда проклятие. Нас учили этому в храме - слышать мёртвых, говорить с ними, помогать им уйти. Это моё ремесло.


Она повернулась к нему и сквозь вуаль он увидел её глаза. Чёрные, огромные, горящие тёмным, ровным, уверенным огнём.


- Готов ли ты узнать, что они тебе говорят? - спросила она. - По-настоящему, а не в своих догадках? Готов ли ты услышать правду, какой бы она ни была?


Сархан смотрел на неё. И Наира видела его лицо, открытое, беззащитное, с дрожащими губами и мокрыми глазами, лицо человека, стоящего перед дверью, за которой может быть спасение или приговор и не знающего, что из двух.


- Да, - сказал он. И голос его не дрогнул. - Это моё самое большое желание. Услышать их. Понять. И если они проклинают меня, принять это тоже.


- Тогда пойдём, - Наира встала и протянула ему руку. - Ложись. Здесь, внутри звёздной стены. Положи голову мне на колени, как ты привык. И закрой глаза.


Сархан медленно, неуверенно встал, лёг на камень и положил голову ей на колени. Чёрные волосы с серебром рассыпались по её рукам.


- Спи, - сказала Наира и руки её бережно легли на его виски. - Я помогу тебе. Я буду рядом. Я проведу тебя к ним и верну обратно. Обещаю.


Тьма потекла от её ладоне, мягкая, тёплая, та, что открывает двери между мирами, та, что позволяет мёртвым говорить, а живым слышать. Священная тьма храма Ночи.


Сархан закрыл глаза. Дыхание его замедлилось. Тело расслабилось. И он уснул.


И Наира, жрица ночи, дочь тьмы, маленькая девушка с серебряным медальоном на груди, последовала за ним. В темноту. К мёртвым. К тем, кто стоял и ждал, раскрывал рты без звука и хотел быть услышанным.


Звёздная стена сияла вокруг них, ночь опускалась на бухту, луна поднималась над морем, серебряные нити тянулись от неё к спящему степняку и тьма обнимала их обоих, как плащ.


***


Сархан стоял в своём сне. В том самом, знакомом, привычном, как привычна боль, ставшая частью тела. Темнота. Пустота. И они, стоящие перед ним, неподвижные, молчаливые, с раскрытыми ртами, из которых не шло ни звука.


Но сейчас было иначе. Вокруг него и вокруг них сияла звёздная стена. Мерцающая завеса из крошечных звёзд, тихо пульсирующих серебряным светом. Стена Наиры. Священное пространство, в котором мёртвые могут говорить, а живые слышать.


И Сархан подошёл. Близко. Так близко, как никогда не мог. Во всех своих бесчисленных кошмарах, ночь за ночью, он стоял поодаль и они стояли поодаль и между ними была пропасть, которую невозможно было пересечь. Но сейчас Наира держала звёздный мост и пропасть исчезла,. Сархан шагнул вперёд, и ещё, и ещё, и увидел их лица - не размытые, не искажённые, а настоящие, ясные, такие, какими помнил.


Он упал на колени.


- Я пришёл, - сказал он и голос его дрожал. - Я трус. Я так долго бегал от этого. Столько ночей стоял и смотрел, и боялся подойти, боялся услышать. Но я пришёл. Я готов выслушать ваш суд.


Тишина. Мгновение. Два. И потом - голос. Мужской, низкий, знакомый, с той самой ворчливой интонацией, которую Сархан узнал бы среди тысячи голосов.


- Наконец-то, - сказал отец. - Я думал, мы тут будем стоять вечно, а он будет каждый раз сбегать. Каждую ночь - одно и то же. Приходит, смотрит, пугается, убегает. Ты хоть представляешь, каково это - стоять и ждать, пока твой сын соберётся с духом?


Сархан поднял голову. Отец стоял перед ним, высокий, широкоплечий, с шрамом через бровь, с косами до пояса, и выражение его лица было не гневным, не обвиняющим. Оно было раздражённым. Досадливым. Таким, каким бывало при жизни, когда Сархан опаздывал к ужину или забывал напоить лошадей.


- Да тише ты, - оборвала его мать.


Она выступила вперёд , тонкая, красивая, с серебряной птичкой в волосах, с тёмными глазами, в которых, Сархан увидел это и задохнулся, была не ярость и не осуждение. Тепло. Мягкое, ровное, материнское тепло, которое не гаснет ни после смерти, ни после тысячи бессонных ночей.


- Ты правда слышишь нас, мой серебряный сокол? - спросила она и голос её дрогнул.


Серебряный сокол. Она всегда так его звала. Всегда. С детства. И он не слышал этого прозвища с той ночи, когда...


- Каждое слово, матушка, - прошептал Сархан, слёзы текли по его лицу и он не вытирал их, ему было всё равно.


- Тогда послушай, сынок, - мать опустилась рядом с ним на колени и лицо её было близко, совсем близко, Сархан видел каждую морщинку у глаз, каждую прядь серебристых волос, каждую тень на щеках. - Послушай внимательно. Ты же никогда не слушаешь, а сейчас - послушай.


Она медленно заговорила.


- Ты озарённый. Твоя сила огромна, больше, чем ты думаешь, больше, чем знаешь. Когда ты взял наше серебро и вплёл в волосы, ты привязал нас к себе. Не по обычаю, обычай одно, а сила другое. Обычный воин носит серебро мёртвых и мёртвые спят спокойно, ожидая мести. Но ты - не обычный. Твоя серебряная сила вошла в серебро украшений и не отпустила нас. Мы не можем уйти. Не можем обрести покой. Не можем подняться к богине и лечь у её ног. Потому что ты нас держишь.


Сархан побледнел.


- Каждую ночь мы приходим к тебе и пытаемся сказать одно - отпусти. Отпусти нас, Сархан. Не дело это. Ты мучаешь и себя и нас. Мы устали стоять. Мы хотим уйти.


- Но я не отомстил, - растерянно сказал Сархан. - Месть не завершена. Я не... Женщины и дети живы, я не смог...


- Пролилось достаточно крови, - твёрдо сказала мать. - Мера полна. Чаши весов сравнялись. Ты убил тех, кто убил нас. Остальные, женщины, дети, старухи, они не поднимали оружия на наш стан. Они не виноваты. И то, что ты не смог их убить, это не трусость, сынок. Это... - она помолчала, подбирая слово, - это то, что сделало тебя лучше нашего обычая. Теперь ты можешь нас отпустить.


- Простите, - Сархан опустил голову и голос его сломался. - Простите меня. Я всё всегда делаю неправильно. Всё. С самого начала. Не защитил, не отомстил как подобает, а теперь оказывается, я мучаю вас. Даже это. Нет мне прощения.


- Это потому что ты никогда никого не слушаешь, - досадливо сказал отец, скрестив руки на груди. - А если и слушаешь, то не слышишь. Что сам себе придумаешь, то и творишь. Придумал, что проклят, и проклят. Придумал, что мы тебя ненавидим, и ненавидим. Одно слово - озарённый. Упрямый, как наши кони, и такой же бестолковый.


Сархан поднял голову и посмотрел на отца, на лице его было выражение, которое Наира, наблюдавшая из-за звёздной стены, узнала мгновенно. Изумлённое, растерянное, сбитое с толку выражение человека, которому сказали нечто настолько неожиданное, что весь его мир, выстроенный, обжитый, привычный мир вины и наказания, рухнул.


- А так - это всё из-за меня, - добавил отец, голос его стал тише и что-то в нём дрогнуло. - Из-за моего упрямства. Из-за моей гордости. Я мог уступить. Мог заплатить за того жеребца, даже если он был здоров. Мог промолчать. Но я, как ты, или ты, как я, не умел молчать, когда считал себя правым. И вот.


- Ты сделал достаточно, сын. Больше, чем я мог бы попросить. Так что отпусти нас и иди куда тебя ведёт твоя лунная дорога. И хоть иногда, хоть иногда, Сархан, слушай, что тебе говорят. Не только свой голос в голове. Других тоже.


- Я слышу, - сказал Сархан, голос его был твёрдым, слёзы ещё текли, но он больше не прятал их. - Я слышу и запомню каждое слово, отец. Каждое.


- Ну хоть после смерти он меня услышал, - сказал отец и в голосе его была горькая, нежная усмешка. - Так что не медли, сын. Довольно ты нас держал. Отпусти.


- Тогда давай попрощаемся, - тихо сказала мать.


Они окружили его. Все. Отец, большой, тяжёлый, пахнущий конским потом и кожей. Мать, лёгкая, тёплая, с серебряной птичкой у виска. Тэмур - старший брат, молчаливый, крепкий, положивший тяжёлую руку ему на плечо. Бату - средний, смешливый, ткнувший его кулаком в бок, как делал всегда. Эрден - младший, худенький, повисший на шее. Бабка - сухая, маленькая, пахнущая травами, прижавшаяся лбом к его лбу. Дядя, тётка, двоюродные братья - все, все, каждый.


Они обнимались, и прощались, и шептали ему - каждый своё.


Отец сказал: "Гордись своей дорогой, сын. Я горжусь тобой".


Мать сказала: "Живи, мой серебряный сокол. Живи и будь счастлив. Это всё, чего я хочу".


Тэмур сказал: "Береги коня".


Бату сказал: "Не будь таким серьёзным. Смейся больше".


Эрден ничего не сказал - просто обнял и не хотел отпускать и мать мягко отцепила его.


А потом подошла Алтын.


Маленькая. С косичками, перевязанными красными лентами. С тёмными, серьёзными глазами, глазами ребёнка, который знает что-то, чего не знают взрослые.


- Ты рассказываешь самые лучшие сказки, старший брат, - сказала она и голосок её звенел, как серебряный колокольчик. - Я слышала. Каждую. Я всегда слушала, даже когда ты думал, что рассказываешь их другим.


Она помолчала. Потом добавила, серьёзно, строго, как умеют быть строгими только маленькие сёстры:


- Можешь там заводить себе других сестёр. Но помни, что я - твоя любимая сестра. Навсегда. Даже если они будут пинаться лучше меня.


А потом звёздный свет бережно подхватил Сархана и он поднялся, мир кошмара растаял, тьма стала светом и он вернулся.


Он вскочил. Глаза его были широко открыты, ясные, горящие, лихорадочные, по щекам текли слёзы, руки тряслись, но он вскочил и сказал:


- Мне нужен костёр. И кинжал. Сейчас. Быстро.


Он торопливо бросился собирать ветки, хватая всё, что попадалось под руку: плавник, сухие водоросли, обломки досок от хибарки. Наира, ещё не до конца вернувшаяся из транса, толкнула уснувшего Яромира. Тот вскочил мгновенно, увидел Сархана, мечущегося по бухте, увидел Наиру, бледную, с вуалью на лице и не стал спрашивать. Просто начал помогать.


Вдвоём они сложили большой, высокий костёр на берегу, у самой воды. Айсель проснулась тоже, села в углу хибарки и смотрела, обхватив колени руками, не понимая, но чувствуя - серебряная сила внутри неё отзывалась на то, что происходило, гудела, звенела, как струна.


- Кинжал, - сказал Сархан, протягивая руку к Наире.


Наира молча подала ему свой кинжал с чёрной рукоятью.


Сархан взял кинжал и резанул себя по ладони. Глубоко, без колебания и тёмная, горячая кровь хлынула, наполненная серебряным светом. Но на этот раз ярким, живым, полным, как полна луна в зените.


Он протянул руку над сложенными ветками, кровь полилась на дерево и костёр вспыхнул серебряным огнём. Серебряным, лунным, холодным и горячим одновременно. Высокое, ровное, мерцающее пламя поднялось и осветило бухту неземным светом, тени заплясали на скалах и луна, висящая над морем, казалось стала ярче.


Потом Сархан расплёл волосы. Медленно. Одну косу за другой. Косы, которые он заплетал так бережно, так тщательно, в которые вкладывал последние капли силы, он расплетал их теперь и чёрные пряди ложились на плечи, длинные, до пояса, блестящие в серебряном свете.


Серебряные украшения он снимал по одному. Каждую подвеску, каждую бусину, каждую нить. Раскладывал перед собой в ряд на песке.


Яромир и Наира стояли рядом и не двигались. Не вмешивались. Не спрашивали. Они понимали, что происходит что-то, во что нельзя вмешиваться. Что-то священное, древнее, принадлежащее только Сархану и его мёртвым.


Сархан брал украшения в руки. По одному. Подносил к губам. Шептал, тихо, едва слышно, на степном языке, на том языке, которого не знали ни Яромир, ни Наира, и каждое украшение, коснувшись его губ, начинало светиться. Серебро вспыхивало изнутри, мягко, тепло и потом таяло, как тает снег, как тает туман, как тает ночь перед рассветом. Превращалось в лунный свет и этот свет поднимался вверх, к небу, к луне, тянулся серебряной нитью ввысь и уходил.


Одна подвеска. Отец. Шёпот. Свет. Ушёл.


Вторая. Мать. Серебряная птичка, степная ласточка, свадебная, самая дорогая. Сархан держал её долго, прижимая к губам, шептал, по лицу его текли слёзы и свет, когда птичка растаяла, был ярче других.


Третья. Тэмур. Четвёртая. Бату. Пятая. Эрден. Шестая, маленькая, тоненькая, почти невесомая, Алтын.


Одно за другим. Все. Каждое - шёпот, свет, прощание. Серебряные нити поднимались к луне, луна принимала их и свет её становился ярче с каждой ушедшей душой.


Когда последнее украшение превратилось в свет и ушло, Сархан остался на коленях перед серебряным костром. С распущенными волосами, без единого украшения.


Он поднял руку, собрал волосы в кулак и одним резким и точным движением срезал их кинжалом. Под корень. Наискось. Чёрный тяжёлый длинный хвост упал ему в руки. И он бросил его в серебряный костёр.


Пламя взметнулось высоко, ярко, до самого неба и серебряные языки поднялись к звёздам. Яромир зажмурился от света, Наира прижала руки к сердцу и Айсель, стоящая в дверях хибарки, закрыла лицо ладонями, потому что свет был слишком яркий и слишком красивый, чтобы смотреть.


А потом костёр опал. Мгновенно, как задутая свеча. Серебряное пламя исчезло и осталась только горка серого пепла на мокром песке, и лунный свет на воде, и тишина.


Сархан лёг рядом с погасшим костром на песок, закрыл глаза и тело его расслабилось.


Яромир и Наира бросились к нему. Наира упала рядом, схватила за руку, прижала пальцы к запястью, ища пульс. Яромир положил ладонь на грудь, пуская золотой свет, быстро, тревожно, потому что слишком свежа была память о сне смерти, о ледяном теле на мокром песке, о минутах, когда он не знал, жив ли его брат.


- Ничего, - сказал Яромир и голос его дрогнул от облегчения. - Он спит. Просто спит. Обычный сон. Глубокий, ровный. Сердце бьётся нормально. Дыхание ровное. Он просто спит.


Наира выдохнула, длинно, со всхлипом, и легла рядом с Сарханом на песок, прижалась к нему и закрыла глаза. Она даже не заплакала, не осталось сил, слёзы кончились, было только облегчение.


Сархан спал. Без кошмаров. Мёртвые ушли - поднялись серебряными нитями к луне, легли у ног богини, обрели покой. И сны Сархана были полны лунного серебра.


Яромир сидел рядом и смотрел на них. На Наиру, уснувшую у бока Сархана, на Сархана, спящего тихо и мирно, с коротко обрезанными волосами, без единого украшения, без серебра, другого, нового, свободного, и думал, что впервые за всё это путешествие видит степняка по-настоящему спящим. Не дремлющим вполглаза, не притворяющимся, не вскакивающим в холодном поту, а спящим. Как спят люди, которым нечего бояться.


Он подбросил веток в обычный, не серебряный костёр. Укрыл обоих плащами. Искра свернулась рядом. Сехра обвилась вокруг руки Наиры. Кара, сидевший на камне, расправил крылья, сложил их обратно и закрыл глаза.


Аргун стоял и смотрел на хозяина. И в тёмных конских глазах, Яромиру показалось, блестело что-то похожее на мир.


Яромир остался сидеть. Сторожить. Как всегда. Но в эту ночь ему не было тревожно.


## Глава 45. Важные вещи


Сархан спал три дня, глубоким, тяжёлым сном человека, чьё тело наконец получило то, в чём ему отказывали месяцами. Сном без кошмаров, без мёртвых, без раскрытых в беззвучном крике ртов. Просто сон. Ровное дыхание. Закрытые глаза. Тепло.


Яромир перенёс его в хибарку, на кровать, если можно назвать кроватью помост из досок, застеленный плащами и мешками, и укрыл. Каждые несколько часов подходил, клал ладонь на грудь, пускал тонкий луч золотой силы. Слушал сердце, считал вдохи, проверял температуру. Всё было в порядке. Просто сон.


Разбудить его не получалось. Яромир пробовал в первый день, когда решил, что хватит, пора есть. Тряс за плечо, звал по имени, хлопал в ладоши у уха. Сархан не шевельнулся. Даже веки не дрогнули.


- Он проснётся, когда выспится, - сказал Яромир, отступив. - Ему так надо. Тело берёт своё. Сколько он не спал по-настоящему? Вот и спит. Пусть.


Они кормили его во сне, как научились ещё в первые дни: Наира приподнимала голову, Яромир подносил чашку к губам и Сархан медленно глотал по нескольку ложек бульона или отвара. Этого хватало, чтобы тело не слабело.


Его не оставляли одного. Никогда. Кто-нибудь постоянно был рядом днём и ночью, сменяя друг друга. Не потому что боялись за его жизнь, жизни ничего не угрожало, Яромир был в этом уверен. А потому что не знали, в каком настроении он проснётся. Что скажет. Что сделает. Не вскочит ли с криком, не бросится ли к Аргуну, не попытается ли снова ускакать в ночь, потому что проклят, потому что не заслуживает, потому что без него безопаснее. Они были готовы ко всему. На всякий случай.


Яромир был спокоен. Спокоен по-настоящему, не притворно. Сархан жив. Сархан спит. Кошмары ушли. Мёртвые отпущены. Серебро - у луны. Волосы - в пепле серебряного костра.


У Яромира наконец появилось время. На второй день, когда Сархан спал ровно и тихо, Наира дежурила рядом, Айсель готовила что-то над костром, Искра дремала на солнышке и Кара парил над бухтой, Яромир сел на камень у входа в хибарку, достал из сумки кожаный свёрток и развернул его.


Инструменты для резьбы, купленные на рынке Мираха, целую вечность назад. "Орудия пыток", как сказал тогда Сархан. С тех пор Яромир вырезал каждый вечер, на палубе "Зорянки", у костров на привалах, в комнатах торговых домов, но никому не показывал. Прятал. Убирал в сумку и никогда не доставал при других.


Теперь он достал, сел и начал сосредоточенно работать. Солнечная сила помогала, согревала пальцы, делала их точнее, увереннее. Нож ходил по дереву мягко, стружка завивалась золотистыми кольцами и из чурбачков проступали фигурки.


Он вырезал спутников.


Аргуна он сделал первым, серого коня, несущегося в галопе, с развевающейся гривой и вытянутой шеей. Маленькая фигурка, в ладонь, но точная и если повернуть её к свету, казалось, что конь вот-вот сорвётся и ускачет. Каждая мышца, каждая жила, каждый изгиб, от копыт до кончиков ушей, был правильным, потому что Яромир смотрел на Аргуна каждый день и запомнил его, как запоминают лица тех, кого любят.


Потом Сехру. Кобра поднималась из кольца своего тела, раздув капюшон, грозная, величественная, с бронзовыми глазками из вплавленных в дерево капелек смолы. Маленькая, но устрашающая. Яромир усмехнулся вырезая, потому что Сехра в жизни была точно такой же: маленькая, но лучше не трогать.


Потом Искорку. Не огромную боевую рысь с горящими когтями, а котёнка. Маленького, свернувшегося клубком, с поджатыми лапками и кисточками на ушах, спящего. Довольного. С выражением блаженства на крохотной мордочке.


Теперь он бился над Карой. Ястреб давался труднее всех - перья. Каждое перо должно было быть отдельным, каждое ложиться правильно. Яромир скрёб и скрёб, стружка летела и Кара выходил немного кривоватый, немного неровный, но как живой. С расправленными крыльями. Летящий. Здоровый.


Наира нервничала. Серьёзно, по-настоящему нервничала. У неё всё валилось из рук. Она пыталась помочь Айсель с готовкой - пролила котелок. Пыталась зашить порванную рубаху - уколола палец и бросила. Пыталась расчесать волосы - сломала гребень и чуть не заплакала.


Она боялась. Боялась реакции Сархана, когда он проснётся. Что он скажет? Что она заставила его заглянуть в самый тёмный угол его души, вытащила на свет то, что он прятал годами, разорвала бинты, под которыми гнила рана? Правильно ли она сделала? Имела ли право?


Она знала, что правильно. Знала жреческим знанием, тем, что не подводит, мёртвые должны были быть услышаны, Сархан должен был их услышать и другого пути не было. Рана гнила и если бы не вскрыть - убила бы. Она сделала то, чему её учили. То, ради чего существует храм Ночи.


Но знать - одно. Чувствовать - другое.


И самое глупое, самое нелепое, мелочное, недостойное жрицы ночи, ей было до слёз жалко его волос. Чёрных, блестящих волос до пояса, которые она расчёсывала с маслом после шторма, которые измеряла и сравнивала со своими, которые были длиннее её собственных и которыми она восхищалась и завидовала одновременно. Он срезал их. Бросил в серебряный костёр. И теперь, короткие, неровные, косо обрезанные, они торчали во все стороны. Наира каждый раз глядя на него спящего, чувствовала нелепый, неуместный укол сожаления.


- Ты сделала правильно, - говорил ей Яромир каждый вечер, когда они менялись на дежурстве. - Иначе было нельзя. Кошмары убивали его. Мёртвые не отпускали. Ты сделала то, что умеешь и сделала хорошо. Он поймёт.


- А волосы? - шмыгала носом Наира.


- Волосы - не голова, - пожимал плечами Яромир. - Отрастут. А если не отрастут - будет ходить с короткими. Ему, может, даже пойдёт.


- Не пойдёт, - упрямо говорила Наира и Яромир вздыхал и не спорил.


Так что Айсель приходилось делать больше, чем обычно. Наира, которая и в лучшие дни была катастрофой у костра, теперь стала полным бедствием: всё, к чему она прикасалась, разливалось, разбивалось или загоралось. Айсель молча подбирала осколки, вытирала лужи, тушила вспыхнувшие тряпки, без жалоб, без укора. С тем тихим, практичным терпением деревенской девочки, для которой починить то, что сломали, просто часть жизни.


Вечером третьего дня Яромир сидел рядом с Сарханом. На коленях у него лежала деревянная заготовка - Кара, всё ещё недоделанный, с перьями над которыми он бился второй день. За окном хибарки садилось красное, огромное солнце, бухта была залита закатным светом и море тихо шуршало по песку. Наира ушла к ручью - умыться, остыть, попытаться в очередной раз не разбить кувшин. Айсель готовила ужин. Всё было тихо.


И тут Сархан открыл глаза. Сразу, одним движением, как просыпаются люди, выспавшиеся до конца. Тёмные ясные глаза, чистые, отдохнувшие, без тёмных кругов, без красных прожилок, без той тяжёлой, больной мути, какая стояла в них все эти месяцы, нашли Яромира и сфокусировались.


- Добрый вечер, - сказал Яромир, не отрываясь от резьбы. - Выспался?


Сархан моргнул, сладко потянулся всем телом, как потягивается кот после долгого сна. Руки его поднялись легко, тело слушалось, он сел, зевнул и провёл рукой по лицу.


- Выспался, - сказал он и голос его был другим. Не хриплым, не надломленным, не тем мёртвым, пустым голосом, каким он говорил в тюремной камере, а обычным. Голосом Сархана, который Яромир помнил с первого утра у колодца, когда степняк варил отвар и говорил: "Доброе утро, солнечный, ты просыпаешься позже своего солнца".


- Сколько я спал? - спросил Сархан, оглядываясь.


- Это третий вечер, - сказал Яромир.


- Три дня? - Сархан моргнул. Потом хмыкнул. - Ну. Видимо, было нужно.


Он повернул голову, увидел что-то на коленях Яромира и наклонился ближе.


- Это у тебя что? - спросил он.


Яромир посмотрел на фигурки, разложенные рядом на тряпочке, на Аргуна, на Сехру, на спящую Искорку и на Кару, зажатого в руках, недоделанного, кривоватого.


- Смотри, - сказал он просто. - Было время закончить.


Он протянул Сархану фигурки, одну за другой. Аргун в галопе. Сехра с раздутым капюшоном. Спящая Искорка.


Сархан осторожно брал их кончиками пальцев и разглядывал, поворачивая к свету. Аргуна держал дольше всех, провёл пальцем по деревянной гриве, по вытянутым ногам, и что-то в его лице дрогнуло.


- Похож, - тихо сказал он.


- А над Карой я ещё работаю, - Яромир показал ему заготовку. - Перья не получаются. Вроде режу правильно, а выходит что-то не то. Может, потому что я больше привык к дереву, чем к птицам.


- А Искорка не обиделась? - спросил Сархан, рассматривая спящего котёнка. Крохотная фигурка, свернувшийся клубок с кисточками на ушах, была такой мирной, такой домашней, что невозможно было поверить, что это существо способно вырасти в рысь размером с лошадь и обратить в бегство сотню пиратов. - Все вот такие, - он поднял Аргуна и Сехру, - грозные, могучие, боевые. А она - вот. Спит.


- А как же ещё вырезать Искорку? - искренне удивился Яромир. - Она так и выглядит. Девяносто девять дней из ста - вот так. Спит, мурлычет, требует еду. А на сотый - огнедышащий зверь. Но я же вырезаю настоящую Искорку, а не ту, которой она притворяется в бою.


Сархан посмотрел на него. И тихо улыбнулся той улыбкой, которая была не маской и не щитом, а просто улыбкой.


Потом к ним подошла Наира. Очень медленно. Шаг за шагом, как подходят к чему-то хрупкому, что может разбиться от неосторожного движения. Она вернулась от ручья с мокрыми волосами, с раскрасневшимся от холодной воды лицом, и увидела, что Сархан сидит. Что глаза его открыты. Что он держит в руках деревянного Аргуна и улыбается. И остановилась.


Стояла в дверях хибарки, руки её висели вдоль тела, пальцы сжимались и разжимались, и бледное, напряжённое лицо было лицом человека, стоящего на краю обрыва и не знающего, выдержит ли мост или рухнет.


Сархан увидел её. Он легко, плавно встал, с той текучей грацией, которой его наделила лунная сила и Яромир поразился: для человека, проспавшего три дня, не евшего нормально неделями, пережившего тюрьму, цепи, сон смерти и прощание с мёртвыми, он двигался удивительно свободно. Как будто вместе с серебром и волосами в костёр ушла не только вина, но и та тяжесть, которая пригибала его к земле с тех пор, как Яромир его знал.


Он сделал шаг к Наире. И обнял её. Крепко. Обхватил обеими руками, прижал к себе, положил подбородок ей на макушку, он был намного выше и она утонула в нём, маленькая, тонкая, и держал.


- Спасибо, - сказал он, голос его был тихим и ровным. - Если бы не ты, я бы продолжал мучить свою семью. Которая не проклинала меня, а просила отпустить. Столько лет просила, а я не слышал, потому что боялся услышать. Ты заставила меня услышать. Спасибо тебе.


Наира стояла в его объятиях. Не шевелилась. Не дышала. Потом её руки медленно поднялись и обхватили его, она прижалась к нему и её плечи затряслись. Она разрыдалась.И ткнула его кулачком в грудь, привычно, не больно, но от души.


- Зачем ты так с волосами, дурак? - всхлипнула она. - Зачем? Они же были такие красивые. Такие длинные. Я же только-только...


Голос её сорвался на всхлип, она уткнулась лицом ему в грудь и плакала и била кулачком. Сархан стоял и держал её и на его лице было мягкое, открытое выражение, которое Яромир видел впервые.


- Моя дорога сказала, что так правильно, - ответил Сархан. И добавил лукаво, с той самой интонацией, которую Наира не слышала целую вечность: - Зато теперь у тебя точно длиннее.


Наира отстранилась и посмотрела на него заплаканными, красными, распухшими глазами и увидела нового Сархана. С короткими, косо обрезанными волосами, без единого серебряного украшения, без единой подвески. Без серебряной птички у виска. Без тяжести в глазах.


Неровные волосы торчали во все стороны и это было совершенно несовместимо с тем Сарханом, которого она знала, с его тугими, безупречными косами, с его резным гребнем и степными маслами, с его часовыми ритуалами заплетания. Но ему шло. Непостижимым, необъяснимым образом шло. Он выглядел моложе. Легче. Свободнее. Как будто вместе с волосами он отрезал не только прошлое, но и лишние годы.


- Ничего, - всхлипнула Наира, вытирая слёзы ладонью. - Я знаю масло для роста. Сандаловое, с добавлением ночной лилии и лунного корня. В храме его использовали, когда послушницы неудачно стриглись. Они быстро вырастут. За полгода будут до плеч, за год...


- Неважно, - сказал Сархан.


И Наира замолчала, потому что он сказал это так, как не говорил никогда прежде. Не отмахиваясь, не пряча, не закрываясь за лёгким тоном, а просто. Спокойно. Как говорят о вещах, которые действительно перестали иметь значение.


- Это действительно неважно, - повторил он и улыбнулся.


Яромир сидел на своём камне с недоделанным Карой в руках и смотрел на них, на маленькую жрицу, всхлипывающую в объятиях степняка, на степняка с короткими волосами и лёгкой улыбкой, и не вмешивался. Только вырезал перо. И ещё одно. И ещё.


Искра высунулась из сумки и посмотрела на происходящее с тем выражением, с каким кошки смотрят на людей, занимающихся чем-то непонятным: снисходительно и чуть презрительно.


Из-за угла хибарки выглянула Айсель с ложкой в руке и с вопросом в глазах. Яромир покачал головой - не сейчас. Айсель кивнула и скрылась обратно.


Аргун громко, требовательно фыркнул снаружи.


- Я, кажется, должен навестить кое-кого, - сказал Сархан, отпуская Наиру. - Он три дня ждал.


- Четыре, - поправил Яромир. - Если считать с ночи костра.


Сархан вышел из хибарки. Аргун стоял у входа, серый, красивый, нетерпеливый. Когда Сархан появился, конь рванулся к нему и они встретились - человек и конь, озарённый и спутник. Сархан обнял его за шею, Аргун ткнулся мордой ему в плечо, и они стояли так и молчали и серебряная сила текла между ними.


А Наира стояла в дверях хибарки и смотрела. И по щекам её ещё текли слёзы, но она улыбалась.


## Глава 46. Подвески


- Давай я хотя бы подрежу твои волосы ровно, - сказала Наира, когда Сархан вернулся от Аргуна и сел на камень рядом с костром. - Пожалуйста. Это же невозможно. Одна сторона длиннее другой, сзади торчит клок, а спереди... - она поморщилась, - спереди лучше не говорить.


- Нет, - Сархан мотнул головой и коротко обрезанные пряди мотнулись вместе с ней, торча во все стороны, как иглы у ежа.


- Но, старший брат, - Наира перешла на вкрадчивый тон, - это же ужас какой-то. Я только подровняю. Чуть-чуть. Кончики. Никто не заметит.


- Это мой ужас и мне он нравится, - Сархан скрестил руки на груди с видом человека, занявшего неприступную оборону.


- Нравится ему, - фыркнула Наира. - Ты себя видел?


- В степи нет зеркал, - парировал Сархан.


- Вот именно! Если бы было зеркало...


- Если бы было зеркало, я бы разбил его и сказал, что так и было.


Наира прищурилась. И Яромир, увидевший этот прищур, подумал: сейчас начнётся.


Началось. Наира метнулась к Сархану, быстро, по-змеиному и Сархан отшатнулся, перекатился через камень, вскочил,. Наира бросилась за ним и они понеслись по бухте, хохоча, она за ним, он от неё, между камнями, вокруг хибарки, через ручей.


Всё бы ничего, но в руке Наиры был кинжал, которым она собиралась подровнять волосы.


Айсель, вышедшая из хибарки с котелком каши, замерла на пороге. Рот её открылся и не закрывался. Глаза стали размером с блюдца. Во-первых кинжал. Маленькая жрица ночи гонялась за озарённым луной с боевым кинжалом в руке и обоим было весело. Во-вторых, и это потрясло Айсель, может быть, больше кинжала, Наира хохотала. Айсель за все эти дни видела Наиру собранной, решительной, грозной, командующей, плачущей, но никогда, ни разу, не видела её такой. Девочкой. Просто девочкой, гоняющейся за братом с кинжалом, чтобы подстричь ему волосы.


- Это у них всегда так? - спросила Айсель у Яромира, который сидел на камне, невозмутимо вырезая Кару.


- Это ещё ничего, - ответил Яромир. - Ты бы видела, как она его на ладье пинала.


Наира так и не поймала Сархана. Он был быстрее, даже после трёхдневного сна, даже ослабленный, и уворачивался от неё с той текучей, невозможной грацией, которая была не умением, а частью его лунной природы. В конце концов Наира остановилась, тяжело дыша, красная, растрёпанная, и погрозила ему кинжалом:


- Я до тебя доберусь. Рано или поздно. Во сне.


- Попробуй, - улыбнулся Сархан. .


Потом Сархан повернулся к Яромиру. Глаза его блестели, и в них горел тот огонь.


- Яр, - позвал он, поднимаясь. - Давай подерёмся.


Яромир поднял голову от своей резьбы.


- Это ещё зачем?


- Как зачем? - Сархан развёл руками с выражением искреннего недоумения. - Выяснить, кто сильнее. Мы столько времени вместе, а ни разу не мерились. Непорядок. Без оружия, - он похлопал себя по бокам, - у меня и оружия-то нет.


- Ты только что три дня проспал, - заметил Яромир.


- Вот и выспался. Самое время.


Яромир посмотрел на него, на худое, загорелое лицо с короткими волосами, на блестящие глаза, на лёгкую, пружинистую позу, и подумал, что отказать Сархану в драке будет сложнее, чем согласиться.


- Хорошо, - он отложил Кару и поднялся. - Потом не плачь.


- Я никогда не плачу, - соврал Сархан.


Они начали кружить друг вокруг друга, медленно, осторожно, изучая. Наира с Айсель устроились на камнях, как на трибунах.


Стили у них были совершенно разными. Яромир - златоборская школа, основательная, крепкая, как дуб: широкая стойка, низкий центр тяжести, мощные руки, захваты и броски. Его учили дружинники Твердяты и он дрался так, как строят стену: камень за камнем, надёжно, несокрушимо. Сархан - степная школа, вернее, отсутствие школы: никаких стоек, никаких правил, никакой системы. Только инстинкт и скорость. Он двигался, как вода, обтекал, уходил, появлялся с другой стороны и удары его приходили оттуда, откуда не ждали.


- Давай, Яромир! - крикнула Наира.


- Давай, Сархан! - крикнула Айсель и тут же смутилась собственной смелости.


Яромир ударил первым - прямой, тяжёлый удар, который свалил бы обычного человека с ног. Сархан качнулся в сторону - удар прошёл мимо, степняк оказался сбоку и его кулак мелькнул у рёбер Яромира. Яромир перехватил руку, потянул, попытался бросить, но Сархан вывернулся как змея, ушёл из захвата и снова оказался на расстоянии.


Зрелище было завораживающим. Два тела, золотое и серебряное, тяжёлое и лёгкое, дуб и ветер, кружили, сталкивались, расходились. Яромир наступал, Сархан уклонялся. Сархан атаковал, Яромир принимал на себя и отбрасывал. Они были равны и ни один не мог одолеть другого и обоим было хорошо.


Наира болела за обоих одновременно и кричала противоречивые советы. Айсель сидела с горящими глазами и прижатыми к щекам ладонями и забыла дышать.


В конце концов Яромир улучил момент, Сархан на секунду замешкался, всё-таки три дня сна давали о себе знать, схватил его за рубаху, подсёк, повалил и придавил к земле. Всем весом. Сверху. Обхватив руками так, что не вывернуться.


- Ну всё? - спросил он, глядя сверху вниз. - Ты доволен?


Сархан лежал на спине, прижатый к земле, и хохотал, открыто, громко, запрокинув голову. Яромир чувствовал, как дрожит его тело от смеха, и сам начал смеяться, потому что невозможно было не.


- Это было хорошо, - сказал Сархан, когда отсмеялся. - В следующий раз попробуем с силой. Серебро против золота. Вот тогда и посмотрим.


Яромир отпустил его и они оба сели на траве, тяжело дыша, потные и довольные. Наира принесла им воды и Айсель захлопала в ладоши, а потом спохватилась и покраснела.


- Ты светишься, - вдруг сказала Наира, глядя на Сархана.


Он сидел на траве, разгорячённый после поединка, и в вечернем свете его кожа мерцала. Тонко, едва заметно, серебристым, лунным мерцанием. Раньше такого не было. Раньше сияние Сархана было внутренним, скрытым, а теперь оно проступало наружу, как свет проступает сквозь тонкую ткань.


- Как Яромир, - добавила Наира. - То есть конечно не так, не золотом, а серебром и не так ярко. Но светишься.


- Этого ещё не хватало, - Сархан посмотрел на свои руки, повернул ладони и действительно увидел: тонкое, мягкое серебряное свечение, исходящее от кожи. - И что, сильно?


- Теперь по тебе понятно, что ты озарённый с первого взгляда, - сказала Наира серьёзно. - Раньше ты мог притвориться обычным степняком. Теперь нет. Серебро видно.


Сархан посмотрел на свои руки ещё раз. Потом на луну, поднимающуюся над морем. И пожал плечами.


- Нам нужно обсудить серьёзные дела, - сказал Яромир, когда они все четверо расселись у костра и Айсель раздала каждому по чашке каши, приправленной пряными травами. - Мы не можем оставаться здесь вечно. Нужно решить, что мы делаем дальше. Мне приснился цветок. Позапрошлой ночью. Мы слишком давно на одном месте и он... - Яромир нахмурился, подбирая слово, - недоволен. Зовёт. Торопит.


- Думаю, стоит подождать наших знакомых контрабандистов, - сказала Наира. - Они обычно заглядывают раз в несколько дней. Узнаем новости из Нарема, что там происходит после казни, вернее, после того, что считают казнью. Заодно совета попросим - они знают побережье лучше любой карты.


- Я их даже ещё не видел, ваших контрабандистов, - сказал Сархан. - Это нечестно. Наира с ними уже и дралась, и торговала, и припасы заказывала. А я проспал.


- Спать меньше надо, - пробурчал Яромир.


Сархан приоткрыл рот, собираясь ответить что-то колкое и замолчал. Лицо его стало серьёзным.


- И что, - сказал он медленно, - мы оставим Нарем так? Просто уедем? Пусть они продолжают ловить озарённых, сажать на цепь, ломать крылья ястребам?


- А что ты предлагаешь? - сказал Яромир и голос его был тяжёлым. - Штурмовать город? Вдвоём? Втроём? Вчетвером? Против армии, которая специализируется на ловле таких, как мы? С кристаллами и цепями подчинения?


- Должен быть путь, - упрямо сказал Сархан. - Нельзя просто уйти и забыть. Айсель три года была на цепи. Кара... - он замолчал и скулы его сжались. - Там ещё есть другие. На цепях. С пустыми глазами. Мы не можем...


- Мы одни не справимся, - тихо сказал Яромир. - Я тоже этого хочу, Сархан. Поверь. Я разрушил храм Солнца за меньшее, чем то, что они делают. Но Нарем - не Лаэриш. Там нет одного жреца, которого можно покарать. Там город. Армия. Совет. Сауд с его ключами. Охотники. Торговцы, покупающие озарённых. Целый мир, построенный на чужой боли.


- Но...


- Мы вернёмся, - сказал Яромир. - Когда будем сильнее. Когда будем готовы. Когда найдём союзников. Но сейчас - цветок зовёт и мы должны идти.


Сархан молчал. По лицу его было видно, что он не согласен, но он молчал, потому что знал, что Яромир прав. И от этого было ещё хуже.


Когда луна поднялась над морем, полная, яркая, серебряная, Сархан встал от костра и пошёл к берегу.


Он сел на камень и запрокинул голову к луне.


Яромир видел это от костра, серебряный силуэт на фоне чёрного моря, и видел, как появились серебряные нити. Тонкие, светящиеся, они потянулись вверх, от Сархана к луне, как серебряные корни, растущие в небо. И сверху, от луны, спускались ответные и они встречались, сплетались и серебряный свет пульсировал между небом и землёй.


Молитва. Разговор. Или что-то третье, чему не было названия.


Яромир отвернулся, как отворачивался всегда, потому что это было слишком личным. Подбросил веток в костёр. Наира сидела рядом, завернувшись в плащ Сархана, и тоже не смотрела, или смотрела украдкой, из-под ресниц.


Прошло время, сколько, Яромир не считал, и Сархан вернулся к костру. Тихо, бесшумно, как приходил всегда. Сел рядом с Яромиром. В сложенных ладонях его лежало что-то, мерцающее серебряным светом.


- Дай-ка, - сказал он.


И прежде чем Яромир успел спросить "что?", пальцы Сархана оказались в его волосах. Ловкие, быстрые, привычные, они отделили прядь, скрутили, переплели и через несколько мгновений у виска Яромира появилась косичка. Тонкая, аккуратная, сплетённая из золотых волос. И в эту косичку Сархан вплёл подвеску. Маленькую, серебряную, сотканную из лунного света. Новую, рождённую только что, из молитвы и серебряной силы, из разговора с луной. Она мерцала и была тёплой на ощупь.


- Вот, - сказал Сархан с улыбкой. - Великому воину.


Яромир коснулся косички. Потрогал подвеску, маленькую, лёгкую, пульсирующую мягким серебряным светом у виска. Серебро на золоте. Луна на солнце.


- Спасибо, - сказал он. И больше ничего не сказал, потому что горло перехватило.


- Значит, ты и правда умеешь создавать серебро из воздуха, - сказал он через минуту, откашлявшись.


- Не из воздуха, - ответил Сархан. - Из лунного света.


Потом он пошёл к Наире. Она сидела у костра, завернувшись в его плащ и смотрела на огонь. Когда Сархан подошёл и встал рядом, она подняла голову и в её чёрных глазах отразилось пламя.


- Можно? - спросил он тихо, протягивая руку к её волосам.


Наира молча кивнула, не доверяя голосу.


Пальцы Сархана коснулись её чёрных, длинных волос, пахнущих сандалом и ночной лилией. Наира закрыла глаза, её губы задрожали, но она не заплакала. Сархан заплёл косичку, тонкую, изящную, у самого виска, и вплёл подвеску. Серебряную, мерцающую, тёплую.


- Непобедимой воительнице, - сказал он.


Наира густо покраснела от шеи до корней чёрных волос, так что румянец был виден даже в свете костра.


- Спасибо, старший брат, - прошептала она, пальцы её коснулись подвески и она улыбнулась сквозь слёзы, которые она всё-таки не удержала.


Потом Сархан обернулся к Айсель. Она сидела поодаль у стены хибарки, обхватив колени руками и смотрела на происходящее большими, блестящими глазами. Она не ожидала. Она была спасённой, беглянкой, гостьей, но не своей, не семьёй, не частью того, что связывало этих троих.


Сархан подошёл к ней. Присел на корточки. Айсель инстинктивно отпрянула, но Сархан остановился и поднял руки, показывая пустые ладони.


- Можно? - спросил он так же тихо, как спрашивал Наиру.


Айсель смотрела на него. На лицо, непривычное, без длинных кос, без серебра, но с тем же мягким, серьёзным выражением, какое было на нём, когда он разорвал её цепь и сказал "беги". Потом кивнула, не доверяя голосу.


Сархан заплёл ей тонкую, аккуратную косичку у виска и вплёл последнюю подвеску.


- Я не заслужила, - прошептала Айсель и голос её сломался.


- Лунной сестре, - сказал Сархан. - Ты заслужила больше, чем я могу дать. Три года на цепи и ты не сломалась. Это больше, чем любое серебро.


Айсель прижала ладонь к подвеске и заплакала, тихо, беззвучно, как плачут люди, разучившиеся плакать вслух.


Последнюю подвеску Сархан вплёл себе.


Нашёл более длинную прядь с той стороны, где срезал косо и осталось чуть больше и заплёл маленькую, короткую косичку. Вплёл серебро. Потрогал пальцами.


- Вот так, - сказал он, садясь у костра. - А то как-то непривычно. Совсем без ничего. Как будто голый.


- Ты и был почти голый, - фыркнула Наира, трогая свою подвеску. - С этими вихрами.


- Мои вихры. Мне нравятся, - упрямо сказал Сархан.


Яромир смотрел на них, на Наиру с серебряной подвеской в чёрных волосах, на Сархана с короткой косичкой и лунным мерцанием на коже, на Айсель, прижимающую ладонь к виску, и трогал свою подвеску. Серебро на золоте. Луна на солнце.


Четыре подвески, сотканные из лунного света и молитвы. Не память о мёртвых - обещание живым.


## Глава 47. Решение


На следующий день, ближе к полудню, в бухту вошла знакомая лодка.


Залатанный парус, просмолённые борта, жестяной ковш на корме для вычерпывания воды, Яромир узнал посудину издалека и усмехнулся. Удивительное дело: за эти дни контрабандистская лодка, которая при первой встрече казалась ему плавучим гробом, стала чем-то вроде почтовой кареты, привычной, ожидаемой, почти родной.


Наира вышла на берег встречать. Она стояла на песке, маленькая, прямая, с серебряной подвеской в чёрных волосах, и бандиты, увидев её, подтянулись. Пожилой одёрнул рубаху. Молодой с серьгой пригладил волосы. Третий, рулевой, спрятал за спину бутылку, из которой только что отхлёбывал.


Наира делала с контрабандистами Кхарсета что-то необъяснимое. Они, привыкшие грабить, обманывать и не признавать ничьей власти, при ней становились вежливыми. Не из страха, хотя страх тоже присутствовал, может быть из уважения. Может быть из того древнего, звериного инстинкта, который заставляет даже самых отъявленных мерзавцев снимать шапку перед жрицей.


- Привезли всё, что заказывали, госпожа, - сказал пожилой, сходя на берег и прижимая ладонь к сердцу. - Мука, масло, ткань, нитки. И ещё кое-что нашли, бальзам для ран, нахрейнский торговец клялся, что настоящий.


- Спасибо, - кивнула Наира. - Оставайтесь пообедать. Есть разговор.


Контрабандисты переглянулись. Потом пожилой кивнул:


- Благодарим, госпожа. С удовольствием.


Обед Яромир приготовил щедрый, густую уху из утреннего улова, лепёшки, испечённые на горячих камнях, фрукты из привезённых припасов. Все расселись вокруг костра: Яромир, Наира, Сархан, Айсель и трое контрабандистов. Кара сидел на плече Сархана и с хищным интересом следил за рыбой в чашках. Искра дремала в сумке. Сехра свернулась у ног Наиры и контрабандисты старательно не смотрели на кобру.


Пожилой контрабандист, его звали Тугрул, ел молча, основательно. Но его острые, внимательные, привыкшие всё замечать глаза то и дело останавливались на Сархане. На его коротких, торчащих во все стороны волосах. На серебряном мерцании кожи. На маленькой косичке с лунной подвеской у виска.


- Расскажите нам новости и слухи, - сказала Наира. - Мы не можем оставаться здесь вечно. Нам нужно представлять, что нас ждёт. Что происходит в Нареме? Нас ищут?


Тугрул отставил чашку. Лицо его стало серьёзным.


- Наделали вы шуму, - сказал он. - Весь Нарем лихорадит. Сейчас попробую по порядку, а то там одно за другое цепляется, не сразу разберёшь.


Он отломил кусок лепёшки, обмакнул в уху, прожевал.


- Сначала было так. Заключённый умер на цепи, не выдержал - бывает, цепь многих выпивает до конца. Лекарь подтвердил: холодный, не дышит. Сбросили со скалы забвения, как положено, при свидетелях. Сауд лично снял цепь. Точка. Дело закрыто. Стражникам - по чарке за лишние хлопоты, домой спать.


- А потом? - тихо спросил Сархан.


- А потом утром обнаружили, что половина стражи в тюрьме спит мёртвым сном и не помнит, как уснула, - сказал Тугрул. - Ключи от камер не на месте. В коридоре кто-то видел, перед тем как отрубиться, чёрную тень с глазами и теперь клянётся, что это был демон. - Он покосился на Сехру, мирно дремлющую у ног Наиры и кашлянул. - Это понятно насторожило. Но само по себе ещё ничего не значило - мало ли, пьяные стражники, мало ли что им мерещится. Сауд приказал разобраться тихо, без шуму, чтоб не позориться.


Тугрул отпил из чашки.


- А потом, ближе к полудню, пришли с конюшен городского совета. И вот тут уже стало плохо. Конь, которого никто не мог укротить, пропал. Ястреб, которому сломали оба крыла чтоб не улетел, пропал. Двери конюшни целые, замки целые, караульные ничего не видели и не слышали. И тут до Сауда дошло.


Он замолчал, ковыряя угольки в костре прутиком.


- Понимаете, - сказал он, - пока был только спящий караул и пропавшие ключи, можно было думать что угодно. Но конь и ястреб - это не просто украденное добро. Это его звери. Спутники. За ними никто бы не пришёл, кроме своих. И тогда Сауд послал ныряльщиков на скалу забвения. Искать тело.


- Третий день ищут, - добавил молодой контрабандист с серьгой. - С раннего утра до темноты. Каждый камень внизу обшарили.


- И не находят, - сказал Тугрул. - И вот тут у них головная боль. Потому что есть три возможности и ни одна Сауду не нравится. Первая: тело унесло морем - течение там сильное, бывает, уносит, особенно если ночью прилив. Тогда искать бесполезно и можно успокоиться. Вторая: тело исчезло и его кто-то забрал. Сообщники, родня, неизвестно кто. Это уже скверно - значит у мертвеца были друзья в городе и эти друзья достаточно дерзкие, чтобы лезть к скале забвения. Третья...


Он посмотрел на Сархана. Долгим, тяжёлым взглядом моряка, повидавшего всякое.


- Третья, что мертвец был не мертвец. Что лекарь ошибся или его обманули. Что озарённый луной, который порвал цепь подчинения голыми руками, а такого между прочим не случалось на памяти ни одного человека, мог и со смертью что-нибудь учудить. И что сейчас он живой, ходит где-то по этим берегам и смеётся над советом Нарема.


- Сауду больше всего хочется верить в первое. Море унесло - и точка, никто не виноват, дело закрыто. Но он ведь не дурак. Он понимает, что конь с ястребом сами не уходят. И что если стражу кто-то усыпил - значит, кто-то был в тюрьме той ночью. А если кто-то был в тюрьме той ночью - значит, может быть, и до скалы забвения добрался. И официально никого не ищут - потому что официально мертвец сброшен и закрыт вопрос. Но неофициально... - он покачал головой. - Неофициально на дорогах удвоили караулы. В порту проверяют каждое судно. По деревням пустили слух, что за сведения о беглом озарённом обещают награду. Так что нет, вас формально не ищут. Но кто-то в Нареме сложил два и два и они насторожены.


- Авторитет совета и так трещит, - добавил рулевой, до сих пор молчавший. - Озарённый разорвал цепь у всех на глазах. Раньше думали цепь непобедима. А тут - порвал, как гнилую верёвку. Народ зашевелился. И если ещё окажется, что Сауд и казнить-то его не сумел...


Тугрул кивнул:


- То Сауду конец. И он это понимает лучше нас с вами. Поэтому или он закроет глаза и будет молиться, чтоб море унесло тело куда подальше и сидеть тихо, надеясь что всё забудется. Или, если узнает наверняка, что мертвец жив, поднимет всех псов какие у него есть и будет искать до последнего. Половинчатого пути у него нет.


- Я не умирал, - пожал плечами Сархан, отпивая из чашки. - Всё было не так драматично.


Тугрул посмотрел на него долго, без улыбки.


- Ну да, - сказал он наконец. - Конечно. Не умирал. Просто перестал дышать на время, а потом передумал.


Сархан не стал объяснять, только улыбнулся лёгкой, знакомой улыбкой. Яромир поймал себя на мысли, что эта улыбка теперь выглядит иначе. Раньше за ней пряталась боль. Теперь нет.


Тугрул перевёл взгляд на тихую Айсель, сидящую чуть поодаль, с серебряной подвеской у виска, со следами цепи на запястьях.


- А ты значит, та девочка, которую он освободил, - сказал он. - Порвав цепь.


Айсель молча кивнула, опустив глаза.


- Я слышал про это, - сказал Тугрул. - Вся округа слышала. Порвать цепь подчинения голыми руками - это... - он покачал головой. - Я тридцать лет хожу по этим берегам и ни разу не слышал, чтобы кто-то это сделал. Ни разу.


- И ещё, - добавил молодой контрабандист с серьгой, - там бунтовщики подняли голову. После того, что ваш... - он кивнул на Сархана, - после того, что он устроил, в городе стало неспокойно. Раньше думали, что с цепью ничего нельзя сделать. А теперь у людей в головах щёлкнуло: можно. И этого хватило.


- Какие бунтовщики? - Сархан подался вперёд и в глазах его загорелся знакомый огонь.


- А такие, - сказал Тугрул. - Буйные. Как вы.


- Озарённые? - спросил Сархан.


- Я же говорю - как вы, - досадливо повторил Тугрул. - Озарённые, беглые, освобождённые, те кто сбежал с цепи или кого выкупили, или кто просто прячется. Их немного, десятка два, может чуть больше. Лунные, тёмные, разные. Они давно собираются, давно что-то замышляют, но раньше боялись. А теперь, после твоего фокуса с цепью осмелели. Ходят слухи, что они готовят что-то.


- У них есть место? - быстро спросил Сархан. - Где собираются?


Тугрул посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом.


- Есть, - ответил он наконец медленно. - Тайное. В горах, в полудне пути от Нарема. Старые каменоломни, заброшенные лет двести назад. Там пещеры, переходы, не найдёшь, если не знаешь дороги. Они живут там, прячутся, собираются. Мы туда тоже кое-что привозим. Еду, одежду, снадобья. Не за деньги, ну, иногда за деньги, иногда просто так. Не все контрабандисты сволочи, госпожа, - он кивнул Наире. - Некоторые просто люди, которые живут по другую сторону закона, потому что закон паршивый.


- А можно к ним попасть? - Сархан уже почти стоял на ногах, огонь в его глазах разгорался и Яромир подумал: началось.


- Да не нужно вам это, - поморщился Тугрул. - Бешеные они. Злые. Битые жизнью. У них половина с цепи, сломанные, с пустыми глазами. Другая половина - такие, как ты, готовые весь мир поджечь, лишь бы что-то изменить. Они друг другу-то не доверяют, а уж чужакам...


- Может, мы им поможем, - сказал Сархан.


- Тебе мало того, что было? - Тугрул посмотрел на него прямо, без увёрток. - Выжил и радуйся. Чего опять в этот омут лезешь? Тебя уже ловили, сажали на цепь, били, ломали птицу, сбрасывали со скалы. Мало?


- Так не дело это, - тихо сказал Сархан. - Людей на цепи держать. Не дело.


- Не дело, - согласился Тугрул. Согласились и двое других. - Не спорю. Но вас четверо. Ну, трое и девочка. Против целого города.


- Нас не четверо, если в горах ещё два десятка, - сказал Сархан.


- Два десятка битых, сломанных, недоверчивых людей, которые скорее перегрызутся между собой, чем объединятся, - возразил Тугрул.


- А если им помочь? Если научить тех, кто сломан, снова пользоваться силой? Если дать надежду тем, кто потерял? - Сархан посмотрел на Айсель, она посмотрела на него и в её глазах, ещё неделю назад затравленных и пустых, горела искра. - Я умею учить. Я уже учу.


Тугрул молчал. Жевал лепёшку. Думал.


- Письмо им от нас отвезёте? - спросил Сархан.


Тугрул посмотрел на него. На серебряное мерцание кожи. На маленькую косичку с лунной подвеской. На ястреба, сидящего на плече, ястреба, которому сломали крылья и который снова летает.


- А ладно, - сказал он. - Ты упрямый. Таких не переспоришь. Отвезём. Мы и так к ним на днях собирались, еду везём, тёплую одежду, кое-какие снадобья. Они знают наши лодки, нас пускают. Напишешь письмо - передадим. Их главного зовут... - он замялся, - ну, у них нет главного, но есть один, которого слушают. Старик. Слепой. Был на цепи двадцать лет. Его зовут Хакан. Если он прочтёт, ну, ему прочтут и решит, что стоит, пришлёт ответ.


- Спасибо, - сказал Сархан.


- Не благодари, - проворчал Тугрул. - Если вас всех перебьют - это будет на моей совести. А совесть у контрабандиста и так не чистая, лишнее мне ни к чему.


Он допил уху, вытер рот рукавом и поднялся.


- Пиши письмо. Мы подождём. Только коротко - Хакан не любит длинных речей.


Сархан писал письмо. У него не было пергамента, Наира дала ему свой, и перо, и чернила из дорожного набора. Он сидел на камне, морщил лоб, подбирал слова, зачёркивал, начинал заново. Написал, коротко, по-нахрейнски, и показал Наире.


Наира прочитала. Кивнула. Добавила от себя две строчки с печатью тьмы, которую поставила кончиком пальца, чёрный отпечаток мерцал на пергаменте, как маленькая звезда.


Яромир тоже добавил одну строчку на языке Златоборья,ю и коснулся пергамента ладонью, золотой отпечаток лёг рядом с чёрным.


Свернули пергамент, запечатали, отдали Тугрулу.


- Передам, - сказал тот, убирая письмо за пазуху. - Жди ответа. Дней через пять заглянем. Если будет ответ, привезём.


Контрабандисты погрузились на свою лодку, подняли залатанный парус и отчалили. Тугрул обернулся у руля и крикнул:


- И будьте осторожны! Если из Нарема кто-нибудь сунется в эту бухту, а они могут, они наглые, не ждите, уходите! Слышите?


- Слышим! - крикнула Наира.


- Слышим, - сказал Сархан. - Но не обещаем.


Тугрул покачал головой, пробормотал что-то на местном языке, судя по интонации не комплимент, и уплыл.


Четверо стояли на берегу и смотрели вслед уходящей лодке.


- Ну вот, - сказал Сархан. - Начало положено.


- Начало чего? - спросил Яромир.


- Пока не знаю, - честно ответил Сархан. - Но моя дорога говорит, что это правильно.


Яромир вздохнул. Наира покачала головой. Айсель стояла рядом с Сарханом и смотрела на море, серебряная подвеска у её виска мерцала в полуденном свете и на её лице не было страха.


Только надежда.


***


Они ждали ответ на письмо, и дни текли медленно, тепло, как мёд, стекающий с ложки.


Бухта контрабандистов, ещё недавно бывшая просто временным укрытием, опасным, пахнущим бедой, стала чем-то другим. Не домом, дом был далеко, у каждого свой, за морями, степями и пустынями. Но чем-то похожим. Местом, где можно дышать. Где не нужно прятаться, бежать, сражаться. Где можно просто жить.


Сархан оправился. Не до конца, он всё ещё был худее, чем в начале путешествия, его рёбра проступали под кожей, когда он поднимал руки и запястья были тоньше, чем помнил Яромир. Цепь подчинения, тюрьма, голод, сон смерти, ритуал прощания - всё это забрало плоть и вес и вернуть их за несколько дней было невозможно. Но сила вернулась. Серебряная сила бурлила в нём ярко, ощутимо, как бурлит горный ручей после дождя, и Яромир чувствовал её кожей, когда стоял рядом: покалывание, мерцание, холодок.


Срезанные волосы придавали ему ещё большую лёгкость, почти невесомость. Раньше Сархан с его длинными косами, звенящим серебром и тёмным, тяжёлым взглядом выглядел как степной воин, опасный, сдержанный, несущий на себе груз, видимый не глазами, а чутьём. Теперь с короткими, торчащими в разные стороны волосами, с единственной косичкой и лунной подвеской у виска, с серебряным мерцанием кожи, он выглядел иначе. Моложе. Легче. Как будто вместе с серебром мёртвых ушла и та тяжесть, что пригибала его к земле.


В добавок он теперь был одет в светлую, лёгкую лаэришскую одежду из тонкого хлопка, потому что все его вещи сгинули в Нареме, в тюрьме. Контрабандисты привезли то, что нашли на рынке Кхарсета. И теперь, не зная его, было невозможно определить, к какому народу он принадлежит. Не степняк - без кос и серебра. Не нахрейнец - черты другие. Не лаэришец - кожа не та. Просто юноша, бронзовокожий, с точёными чертами лица, с миндалевидными тёмными глазами, в которых поселился смех и с серебряным мерцанием, от которого незнакомые люди оглядывались, не понимая, что именно привлекло их взгляд.


Серебряная сила требовала действия и Сархан давал ей выход.


Он продолжал учить Айсель, каждый день, утром и вечером, терпеливо, мягко, шаг за шагом. Девушка делала успехи. Серебряная искра, которая в первый день была едва уловимой, теперь горела в её ладонях устойчивым, ровным светом. Она научилась чувствовать воду, внизу, под камнями, глубоко в земле, и показывать направление. Научилась отводить глаза и Яромир, на котором она практиковалась, несколько раз терял её из виду, стоя в трёх шагах. Научилась слышать Аргуна, не слова, а чувства, намерения, ту невидимую связь между озарённым и зверем, которую Сархан объяснял ей.


- У тебя получается, - говорил Сархан. Айсель расцветала и следы цепи на её запястьях бледнели с каждым днём.


Он дурачился с Наирой и это было пожалуй самым верным знаком того, что он вернулся. Они опять гонялись друг за другом по бухте, опять пинались и уворачивались, опять затевали бессмысленные споры о длине волос, о правильном масле для кожи, о том, чей гребень лучше, хотя у Сархана гребня теперь не было и расчёсывать было почти нечего. Наира притворно возмущалась, грозила кинжалом, шипела, как Сехра и была счастлива. По-настоящему, до самого дна.


Яромир видел это по её глазам, по улыбке, которая теперь появлялась чаще, по тому, как она двигалась, легко, свободно, без той напряжённой, измотанной собранности, которая держала её на ногах все те страшные дни. Маленькая грозная воительница, штурмовавшая стены и усыплявшая тюрьмы, никуда не делась, но рядом с ней снова жила девочка, которая пинает старшего брата и просит сказку на ночь.


Сархан помогал Яромиру по хозяйству. Чинил хибарку, носил воду, колол дрова. Ходил с Яромиром на рыбалку и выяснилось, что серебряная сила, направленная в воду определённым образом, собирает рыбу в одном месте - "Как в степи загоняют табун в ущелье", объяснил Сархан, - и Яромиру оставалось только черпать.


И они дрались. Каждый день, после обеда, в жару, когда делать было нечего, устраивали поединки. Без оружия, без силы, на чистой технике и ловкости. Яромир - тяжёлый, мощный, несокрушимый. Сархан - лёгкий, быстрый, неуловимый. Они кружили, сталкивались, падали, поднимались и девушки сидели на камнях и болели. Наира кричала советы обоим одновременно, Айсель хлопала в ладоши и уже не краснела.


Побеждал обычно Яромир, весом, силой, упрямством. Но с каждым днём побеждал чуть труднее, потому что Сархан учился. Запоминал приёмы, находил слабые места, придумывал хитрости. И однажды, один раз из десяти, подсёк Яромира, уронил и сел сверху, и расхохотался, и Яромир лежал на спине и смотрел в небо и думал, что проигрывать вот так не обидно. Совсем не обидно.


По вечерам были сказки.


Это тоже стало ритуалом, как когда-то на палубе "Зорянки", когда Сархан рассказывал, а слушателей становилось всё больше. Только теперь слушателей было трое и каждый не просто слушал, каждый рассказывал тоже.


Сархан рассказывал свои степные сказки - странные, волшебные, текущие, как лунный свет по воде. Теперь старался по-нахрейнски, хотя ему это давалось непросто - нахрейнский язык был жёстче, острее, в нём не было той певучести, которая была в степном и сказки на нём звучали иначе, как звучит песня, переложенная на другой инструмент. Но Айсель не понимала степного языка и Сархан не хотел, чтобы она была исключена, так что рассказывал по-нахрейнски, а когда слов не хватало останавливался, морщил лоб, подбирал и Наира подсказывала.


- Скажи "мерцающий", - подсказывала она.


- Мерцающий, - повторял Сархан. - ...и мерцающие крылья небесного коня рассекали ночное небо...


- Не рассекали, а разрезали, - поправляла Наира.


- Рассекали красивее, - упрямился Сархан.


- Зато разрезали правильнее.


- Это сказка, а не учебник по грамматике.


И они начинали спорить, Яромир хмыкал, а Айсель тихо смеялась.


Наира рассказывала свои - нахрейнские, храмовые, пустынные. Странные, непохожие на степные, тёмные, глубокие, полные загадок и двойных смыслов, как и всё, что рождалось в храме Ночи. Сказки о духах, живущих в песчаных бурях. О звёздах, которые когда-то были жрицами и поднялись на небо, чтобы освещать дорогу заблудшим. О богине, которая каждую ночь ткёт покрывало тьмы и каждое утро распускает его и нити ложатся росой на траву. Голос Наиры рассказывающей сказки был другим, чем обычно, глубоким, мерным и в нём слышалось эхо подземного храма и шёпот столетий.


Яромир рассказывал героические былины по-златоборски, мощные, звучные, полные доблести и подвигов. Про витязя, одолевшего змея на мосту. Про деву-воительницу, поднявшую войско из мёртвых. Про кузнеца, выковавшего меч из лунного луча. Он рассказывал как умел, не так красиво, как Сархан, не так таинственно, как Наира, но честно, с той прямой, солнечной простотой, которая была его силой.


И Сархан переводил их на нахрейнский, на ходу, не останавливаясь, подхватывая фразу, едва Яромир её заканчивал. Но переводил по-своему, добавляя красочности, размаха, тех поворотов и украшений, без которых степной сказочник не мог обойтись. Витязь у Яромира был "смелый и сильный", а у Сархана становился "подобным утёсу, о который разбиваются штормовые волны". Меч был "острый и крепкий", а становился "поющий, как ветер в ущелье, и сверкающий, как первый луч зари".


- Ты всё перевираешь, - ворчал Яромир.


- Я улучшаю, - невозмутимо отвечал Сархан.


Даже Айсель рассказывала, сначала робко, тихо, запинаясь, а потом всё увереннее. Местные сказки - островные, рыбацкие, о которых никто из них не слышал. О волшебных рыбах с золотыми плавниками, исполняющих желания, если поймаешь и отпустишь. О русалках, живущих на дне бухт, заплетающих водоросли в косы и поющих по ночам. О старом ките, который несёт на спине целый остров, и люди живут на нём, не зная, что их земля живая.


Сархан слушал Айсель с тем же выражением, с каким слушал Кайлу у жемчужных ворот, сказочник, услышавший новую сказку.


Яромир вырезал. Он нашёл подходящий кусок дерева, плотный, тяжёлый, выброшенный морем обломок чего-то, гладкий от воды, и начал работать. Каждый день по нескольку часов, сидя на камне у входа в хибарку, с ножом и резцами, сосредоточенный и тихий.


- Что ты вырезаешь? - спросила Наира на второй день.


- Увидишь, - буркнул Яромир.


- А можно посмотреть? - спросил Сархан на третий.


- Нет. Отойди. Не подглядывай.


- А когда будет готово? - спросила Айсель на четвёртый.


Яромир посмотрел на неё, на Наиру, на Сархана, все трое стояли полукругом и вытягивали шеи, и прижал заготовку к груди, как мать прижимает ребёнка.


- Когда будет готово - покажу. А до тех пор не подходить. Не подглядывать. Не спрашивать. - Он помолчал и добавил: - Пожалуйста.


- Ты злишься, - заметил Сархан.


- Я не злюсь. Я сосредоточен.


- Ты злишься и сосредоточен, - уточнила Наира.


- Идите, - вздохнул Яромир. - Все. Идите куда-нибудь. Подеритесь. Расскажите сказку. Искорка, скажи им.


Искра, спавшая в сумке, приоткрыла один глаз, зевнула и снова уснула. Как обычно, рысёнок занял позицию невмешательства.


Искра и Кара охотились наперегонки.


Это было зрелище, достойное степных песен: огромная рысь, мчащаяся по скалам с грацией текучей воды и чёрный ястреб, пикирующий с высоты, оба стремительные, оба смертоносные, оба стремящиеся принести добычу первыми. Кара выздоровел полностью. Крылья срослись, перья вернули блеск и он летал так, как летал прежде: высоко, быстро, точно. Искра росла, не в размере, а в мастерстве: она научилась подкрадываться по скалам бесшумно, как тень, и прыгать с такой высоты, что у Яромира замирало сердце.


Они гордо приносили добычу к костру, соревнуясь, и складывали у ног Яромира, как подношения. Яромир хвалил обоих, оба были довольны и недостатка в мясе у них не было.


Сехра грелась на солнце и игнорировала всю эту суету. Королевская кобра лежала на плоском камне, раскинувшись во всю длину, солнечные лучи играли на её чешуе и она была так неподвижна, что казалась каменной. Иногда она поднимала голову, обводила окрестности бронзовым взглядом, убеждалась, что всё в порядке, и снова ложилась. Наира говорила, что Сехра "восстанавливает силы". Яромир подозревал, что Сехра просто ленится, но не стал спорить с жрицей ночи о повадках её собственной кобры.


Аргун пасся. Спокойно, мирно, на лужайке за хибаркой, где трава была зелёной и сочной от близости ручья. Конь-спутник, разделявший серебряную силу с хозяином, выглядел заново рождённым - шерсть блестела, глаза горели и он носился по лужайке так, как не носился с тех пор, как его поймали в Нареме, свободно, яростно, радостно, просто потому что мог.


Яромир сидел вечером у костра с недоделанной поделкой и смотрел на них.


На Сархана, рассказывающего сказку - по-нахрейнски, жестикулируя, с горящими глазами, с короткой косичкой и лунной подвеской, совсем не похожего на того молчаливого степняка, которого он встретил у колодца в ничейных землях. На Наиру, сидящую рядом, подсказывающую слова и пинающую его, когда он путал времена глаголов. На Айсель, слушающую с открытым ртом, с серебряной искрой в ладонях, которую она зажигала и гасила машинально, по привычке, как другие перебирают чётки.


На Искру, вернувшуюся с охоты и свернувшуюся у его ног, маленького рысёнка, мурлычущего и довольного, со звенящим шариком, зажатым в лапах. На Кару, сидящего на плече Сархана и слушающего сказку с таким видом, будто понимает каждое слово. На Сехру, дремлющую у ног Наиры. На Аргуна, стоящего за хибаркой и фыркающего в ночь.


И Яромир остро, пронзительно, до боли в груди, понимал, что эта их беззаботная жизнь скоро закончится.


Цветок звал. Дорога ждала. Впереди были Долина Цветения и всё, что с ней связано - неизвестность, опасность, выбор, который нужно будет сделать. И Нарем с его цепями. И бунтовщики в горах, которым Сархан пообещал помощь. И где-то далеко - Златоборье, Радомысл и Лада, ждущая пять зим и пять вёсен.


Дорога продолжится. Полная опасностей, приключений, потерь, находок и всего того, что делает путь путём, а не прогулкой.


И Яромир поймал себя на том, что ему хочется продлить эти беззаботные дни. Задержаться. Ещё немного. Ещё один вечер сказок у костра, ещё один поединок на рассвете, ещё одно утро, когда можно просто сидеть и вырезать из дерева, слушая смех Наиры, ворчание Сархана и тихое пение Айсель.


Но он знал, что задерживаться нельзя. Что дорога не ждёт. Что цветок зовёт. И что самые лучшие дни - это те, которые заканчиваются, потому что впереди ждут другие.


А потом приплыли контрабандисты.


Лодка Тугрула вошла в бухту на рассвете, рано, раньше обычного, и по тому, как быстро бандиты причалили и как торопливо Тугрул спрыгнул на берег, Яромир понял: есть ответ.


- Письмо, - сказал Тугрул, доставая из-за пазухи свёрнутый пергамент. - Хакан прочёл. Вернее, ему прочли. И прислал ответ.


Он протянул пергамент Наире и Яромир подумал, что контрабандист за эти дни определил для себя, кто здесь принимает решения.


Наира развернула письмо. Прочитала - быстро, про себя. Потом подняла голову и посмотрела на Сархана.


- Они готовы встретиться, - сказала она.


## Глава 48. Бунтовщики


Тугрул достал из-за пазухи грязную ткань, замусоленную, просоленную, свёрнутую вчетверо и развернул её на камне. Это была карта. Она была нарисована от руки, на куске парусины, углём и чем-то бурым, похожим на засохшую кровь, кривая, грубая, со стрелками, крестиками и непонятными значками, но удивительно подробная. Карта человека, который знает местность ногами, а не глазами.


- Вам нужно сюда, - Тугрул ткнул заскорузлым пальцем в точку среди нарисованных горных хребтов. - Старые каменоломни. Вход - вот здесь, между двумя скалами, похожими на рога быка. Не перепутаете.


- А мы где? - спросил Сархан, наклоняясь над картой.


- Вот здесь, - палец переместился к побережью. - Бухта. Отсюда до каменоломен день пути, если морем. Могу вас отвезти вот до сюда, - палец скользнул вдоль берега, - высадить в тихой бухточке, а оттуда полдня пешком в горы.


- Нет, - Сархан покачал головой. - Коня ты на свою лодку не возьмёшь, так что показывай, как по суше добраться.


Тугрул посмотрел на Аргуна, стоящего поодаль, на серого коня-спутника, который был больше и тяжелее обычной лошади, потом на свою лодку, едва державшуюся на воде без коня.


- По суше, по суше, - проворчал он, почёсывая затылок. - Это будет непросто, парень. И опасно. Там горная тропа, узкая, в одном месте по карнизу над обрывом, а в другом через ущелье по каменному мосту, который того и гляди рухнет. Может, ну его, коня? Оставь здесь, мы присмотрим, заберёшь потом.


- Это мой спутник, - сказал Сархан, голос его стал твёрдым, не допускающим обсуждения. - Я не могу его оставить.


Тугрул вздохнул.


- А он у тебя уменьшаться не умеет? - спросил он с надеждой. - Ну, как рысь вон та, которая то большая, то маленькая? Если бы он стал, скажем, размером с собаку...


- Нет, - ответил Сархан. - Не умеет.


- Это жаль, что не умеет, - искренне сказал Тугрул. - Очень жаль. Тогда слушайте.


Он склонился над картой и начал показывать, водя пальцем, отмечая ногтем.


- Вот здесь подниметесь в горы. Тропа начинается у раздвоенного камня, похожего на клюв, не пропустите, он приметный. Дальше вверх, вдоль ручья, пока ручей не уйдёт под камни. Потом направо, через перевал. На перевале будет развилка - берите левую тропу, правая ведёт в тупик, и там, говорят, водятся горные кошки. Дальше карниз над ущельем, вот здесь, - он ткнул пальцем, - самое опасное место. Узкий, осыпающийся, с одной стороны скала, с другой пропасть. Человек пройдёт, конь - не знаю. Если конь у тебя умный - пройдёт. Если нет...


- Умный, - сказал Сархан.


- Тогда, может, пройдёт, - Тугрул не выглядел убеждённым. - Дальше спуск в долину, через неё к двум скалам-рогам. Там вас встретят. Или не встретят - они осторожные. Но если встретят, скажите, что от Тугрула. Они меня знают.


Он выпрямился и посмотрел на них тяжёлым взглядом.


- Будьте осторожны, - сказал он. - Шею не сверните. И не подставляйтесь. Нарем близко, их разъезды бывают в горах. Если увидите кого, прячьтесь. Не геройствуйте.


- Спасибо, - Сархан поклонился. - Вы нам очень помогли. Больше, чем должны были.


- Спасибо за вашу помощь, - поблагодарила Наира и голос её был тёплым, искренним. - За всё. За лодку, за припасы, за степной отвар. За то, что предупредили о цепях. За письмо. За всё.


Контрабандисты замялись. Тугрул покраснел, насколько это было возможно для обветренного моряка с кожей цвета старого дерева, и стал смотреть себе под ноги.


- Да что вы, - пробормотал он. - Мы же не так. Мы же за деньги. Работа такая. Привезти, отвезти...


- За деньги вы привозили муку и ткань, - сказала Наира. - А степной отвар искали по всему Кхарсету, потому что знали, что он ему нужен. Это не за деньги.


Тугрул совсем смутился и стал изучать свои сапоги с таким вниманием, будто видел их впервые.


- Ладно, - буркнул он. - Ладно. Удачи вам. И если... - он замялся, - если что-нибудь получится с этими бунтовщиками... ну, дайте знать. Мы тут. Мы никуда не денемся. Мало ли чем сможем помочь.


Молодой контрабандист с серьгой подошёл к Айсель и неловко протянул ей что-то - маленький свёрток.


- Это... мёд, - сказал он, не глядя ей в глаза. - Горный. Хороший. На дорогу.


Айсель приняла свёрток и тихо, застенчиво улыбнулась. Контрабандист покраснел до ушей и быстро отошёл.


Все тепло попрощались. Тугрул пожал руку Яромиру. Хлопнул Сархана по плечу. Поклонился Наире. И ушёл к лодке. Залатанный парус наполнился ветром, лодка вышла из бухты, Тугрул обернулся у руля и поднял руку.


Яромир поднял руку в ответ и подумал, что мир устроен странно: ты находишь друзей там, где меньше всего ожидаешь, среди пиратов и контрабандистов, среди тех, кого называют сбродом и подонками, и они оказываются добрее и честнее, чем жрецы в золотых храмах.


Вечером они покинули бухту.


Собрались быстро, за эти дни научились укладываться в считанные минуты. Сумки, припасы, одеяла, кинжалы Наиры, инструменты Яромира, чёрный пузырёк с настоем чёрного лотоса, фигурки спутников, завёрнутые в ткань, три кристалла, мерцающие серебряным и чёрным светом и звенящий шарик Искры. Яромир потушил костёр, залив его морской водой. Наира обошла хибарку, проверяя, не забыли ли чего. Айсель прибрала внутри, аккуратно, по-деревенски, оставив чище, чем было.


- Прощай, хибарка, - сказал Сархан, стоя на пороге. - Ты была хорошим домом.


- Она была ужасным домом, - сказала Наира.


- Она была нашим домом, - сказал Яромир и оба замолчали, потому что он был прав.


Они двинулись в путь.


Аргун шёл впереди. Сархан вёл его в поводу по каменистой тропе и конь ступал осторожно, выбирая место для каждого копыта. За ними - Наира, Яромир, Айсель. Кара взмыл в небо и растворился в вечерних сумерках, чёрная точка на фоне розового неба, осматривая окрестности, разведывая путь. Искра дремала в сумке. Сехра обвилась вокруг руки Наиры.


Тропа шла вверх - от побережья в горы, от моря к камню, от тепла к прохладе. С каждым шагом воздух становился суше, резче, запах соли уступал запаху камня и горных трав. Раздвоенный камень, похожий на клюв, нашёлся быстро, приметный, как и обещал Тугрул. За ним тропа сузилась и полезла вверх, вдоль ручья, журчащего между камнями.


Шли молча. Дорога требовала внимания, камни шатались под ногами, тропа петляла и в сгущающихся сумерках каждый шаг мог стать последним, если не смотреть под ноги.


Когда совсем стемнело, Наира пустила Сехру вперёд. Кобра скользнула по камням, бесшумная, невидимая в темноте, и Наира шла за ней, чувствуя дорогу чужими глазами.


- Кара сверху, Сехра снизу, - сказала она. - Мы между ними. Если кто-то появится, узнаем заранее.


Дорога становилась всё уже и опаснее.


Ручей ушёл под камни, как и обещал Тугрул, и тропа повернула направо, на перевал. Здесь было холодно, ледяной, пронизывающий ветер дул из ущелья. Наира куталась в плащ Сархана, Айсель стучала зубами и только Яромир, согревающий себя золотой силой, шёл без дрожи.


Потом карниз. Тугрул не соврал: узкий, осыпающийся, шириной в два шага, с одной стороны скала, уходящая вверх, с другой чёрная, бездонная пропасть, из которой поднимался холодный ветер и далёкий шум воды. Человек прошёл бы. Конь...


- Давайте я вас свяжу, - сказал Яромир, остановившись на краю карниза. - Чтобы никто никуда не свалился.


- Чем свяжешь? - спросил Сархан, который осторожно вёл Аргуна, поглаживая его по шее и шепча что-то на степном языке. Конь нервничал, переступал копытами, фыркал, косил глазом на пропасть.


- Золотой сетью, - ответил Яромир. - Привяжу всех одного к другому, если кто-нибудь оступится, остальные удержат. И я удержу сетью.


- Давай, - согласилась Наира без колебаний.


Яромир поднял руки и золотые нити потянулись от его ладоней. Обвились вокруг пояса Сархана, вокруг Аргуна, вокруг Наиры, Айсель, и соединили всех в одну связку. Только верёвка эта была живой, мягкой и не могла порваться.


Они пошли. Сархан шёл первым, ведя Аргуна. Конь ступал за хозяином, осторожно, медленно, прижимаясь боком к скале, серебряная сила текла между ними и копыта находили опору там, где казалось опоры не было. Камни осыпались из-под копыт, летели в пропасть и долго было слышно, как они ударяются о стены ущелья далеко внизу.


Наира шла за Аргуном, положив руку на его круп, и смотрела глазами Сехры, скользившей впереди по карнизу, проверяя каждый камень. Яромир шёл последним, держа золотую сеть, готовый подхватить любого.


Айсель шла между ними, маленькая, тихая, с побелевшим лицом, и не смотрела вниз.


Карниз тянулся вечность. Шаг, ещё шаг, ещё. Камень под ногой качнулся, Яромир натянул сеть, и камень ушёл из-под ноги, но нога нашла другую опору, и они шли дальше. И прошли.


К утру они были по другую сторону перевала, в зелёной и тихой долине, с ручьём на дне и двумя скалами на горизонте, похожими на рога быка.


Здесь Сархан замедлил шаг.


- Помедленнее, - сказал он тихо. - Нас заметили.


Яромир ничего не видел, ни движения, ни тени, ни блеска. Но Кара, круживший высоко в небе, передал хозяину и Сархан знал.


- Двое. На скалах, слева. Ещё один - справа, за камнем. Лучники, кажется. Нас рассматривают.


- Я чувствую их силу, - тихо сказала Наира. - Тьма. Все трое - озарённые тьмой.


Они шли медленно, открыто, не прячась, давая себя рассмотреть. Четверо путников, конь и ястреб, не армия, не отряд, не угроза.


Когда они подошли к скалам-рогам, двум каменным столбам, поднимающимся из земли, как зубы великана, Сархан остановился. Поднял руки ладонями вперёд.


- Доброе утро, - сказал он по-нахрейнски и голос его разнёсся по тихой долине. - Гостей принимаете?


Тишина. Ветер шевелил траву. Кара кружил высоко, не снижаясь.


- Это смотря какие гости, - ответил голос откуда-то из камней, из расщелины, из-за скалы, невозможно было определить. Голос был хриплым, осторожным, голос человека, привыкшего не доверять.


- Желанные, - ответил Сархан и улыбка тронула его губы. - Вы нас сами пригласили. Письмо от троих озарённых - солнце, луна и тьма. С печатями. Помните?


Молчание. Долгое. Потом негромкий, невнятный шёпот, кто-то совещался за камнями.


- Ну проходите тогда, - наконец ответил голос и в нём, за осторожностью и недоверием, мелькнуло любопытство. - Только ведите себя тихо. И без фокусов.


- Без фокусов, - пообещал Сархан.


И они прошли между скалами-рогами, в тень, в прохладу, в неизвестность. Горная тропа привела их к тому, что ждало по ту сторону: к людям, которые прятались, боялись, надеялись и ждали кого-то, кто скажет им, что цепь можно разорвать.


***


Переходы пещеры были тёмными, извилистыми, но не мёртвыми. Жизнь текла по ним, как кровь по жилам, тихая, настороженная, привыкшая прятаться.


Яромир чувствовал их раньше, чем видел. Люди, десятки людей, укрывшихся в каменном лабиринте старых каменоломен, и каждый нёс в себе что-то. Одни - обычные, без дара, без силы, простые люди, пришедшие сюда, потому что больше некуда. Другие - озарённые, Яромир ощущал их, как ощущают тепло от далёкого костра: серебряные искры лунных, тёмные, глубокие колодцы ночных, и неожиданно, редко, как вкрапления золота в породе, те, кого он привык называть волхвами. Наделённые силой для служения, не рождённые с ней, а получившие от бога, как Ичтака в Лаэрише, только эти получили давно, и сила в них была тусклой, усталой, как угли, которые долго не раздували.


Их провожатый, молодой, тощий, с настороженными глазами, без силы, простой человек, вёл их молча по переходам, которые знал наизусть. Мимо ниш в стенах, где горели масляные лампы. Мимо ответвлений, из которых доносились голоса, звуки, запахи еды. Мимо детей, Яромир с удивлением увидел детей, двоих или троих, прижавшихся к стене и смотрящих на чужаков огромными глазами. Мимо женщины, стиравшей бельё в каменном жёлобе. Мимо мужчин, молча точивших оружие у стены.


Целое поселение. Подземное, тайное, невидимое миру. Люди, которые ушли, потому что оставаться было смертельно опасно.


Большая просторная пещера открылась за последним поворотом, с высоким сводом, освещённая множеством масляных ламп, отчего стены мерцали рыжим, тёплым светом. В центре каменное возвышение, вытесанное самой природой, похожее на широкое кресло и в этом кресле сидел человек.


Хакан. Старый. Очень старый, иссушённый временем, как дерево, стоящее на ветру столетиями. Его тёмная, морщинистая кожа обтягивала кости и руки, лежащие на коленях, были похожи на корни. Белые длинные волосы свободно падали на плечи. Одет он был просто, в светлое, чистое, без украшений, и на его изрезанном морщинами лице была та особенная, тихая сила, какая бывает у людей, переживших всё, что можно пережить, и не сломавшихся.


Глаза его были открыты, но пусты. Белёсые, незрячие, затянутые бельмами. Слепой. Двадцать лет на цепи подчинения, говорил Тугрул. Двадцать лет и глаза сгорели, выпитые цепью до пустоты.


Но когда четверо вошли в пещеру, Хакан повернул голову и посмотрел прямо на них. Не глазами - чем-то другим.


Волхв, подумал Яромир. Служитель солнца. Он видел это, не зрением, а золотой силой, которая отзывалась на родственное, как камертон отзывается на ноту. В Хакане была сила, дарованная солнцем. И от этого Яромиру стало спокойнее. Человек с дарованной силой солнца не может быть злодеем. Не может.


- Какие интересные гости, - сказал Хакан.


Голос его был негромким, сухим, хрипловатым и он произносил слова медленно, как произносят слова люди, для которых каждое слово имеет вес.


Он смотрел прямо на них слепыми, белыми глазами, и видел. Может быть силу, а не лица. Может быть, свет, а не черты. Но видел.


- Солнечный, - сказал он и белые глаза остановились на Яромире, - который разрушил лаэришский храм и покарал отступника. О тебе говорят от побережья до гор. Говорят - молния с неба, белый огонь, рысь размером с лошадь. И что ты оставил им Книгу Солнца на их языке. Это правда?


- Правда, - кивнул Яромир.


- Лунный, - взгляд переместился к Сархану, - разорвавший цепь подчинения голыми руками. О тебе тоже говорят. И что ты умер и воскрес - тоже говорят, хотя в это я верю меньше.


- Я не умирал, - привычно пожал плечами Сархан.


- Жрица ночи, - Хакан повернулся к Наире и белые глаза задержались на ней дольше, чем на остальных. - Не совершившая ещё ничего столь же громкого. Но не менее могущественная. Может быть более. Ты тихая, дочь тьмы, но я чувствую, что стоит за этой тишиной.


Наира не дрогнула. Не покраснела. Выдержала незрячий взгляд спокойно, с жреческим достоинством.


- И лунная девочка, - голос Хакана смягчился, когда он посмотрел на Айсель. - Освобождённая из цепей. Три года. Я знаю, каково это. Рад, что ты жива, дитя.


Айсель поклонилась, низко, до земли, как кланяются старшим в деревнях.


- Приветствуем достопочтенного Хакана, - Наира поклонилась и голос её был ровным, тёплым, уважительным. Ей дали говорить, молчаливо, без обсуждения, потому что все трое знали: из них четверых Наира говорит лучше всех. Не красивее - это умел Сархан. Не честнее - это умел Яромир. Правильнее. Точнее. С тем жреческим чутьём, которое подсказывает нужное слово в нужный момент. - Мы пришли узнать, как мы можем помочь. Нас позвал цветок и мы не можем надолго остаться. Наша дорога ведёт к Долине Цветения и мы должны идти. Но мы готовы помочь чем сможем, пока мы здесь.


Хакан слушал. Белые глаза были неподвижны, но лицо живым, внимательным.


- Значит, вы идёте за цветком? - спросил он и в голосе его мелькнуло удивление. - Все вместе? Солнце, луна и тьма - к одному цветку?


- Вместе сподручнее, - сказал Яромир просто.


Хакан помолчал. Потом медленно кивнул.


- Трое призванных, идущих вместе. Раз в тысячу лет, - тихо сказал он. - Не чаще, чем расцветает сам цветок. Что ж. Могу только пожелать вам удачи в вашем походе. Дорога к Долине меняется и я не смогу подсказать путь. Но, может быть, вы найдёте его сами. Вместе.


- Расскажите нам, чем мы можем помочь вам, - сказал Сархан, подаваясь вперёд. - У вас здесь люди, которым нужна помощь. Раненые, сломанные, те, кого покалечила цепь. Мы здесь. Мы можем. Скажите - что нужно.


Хакан повернулся к нему. Белые, незрячие, пустые глаза смотрели на Сархана и Яромиру показалось, что старик улыбнулся. Едва заметно, одним уголком сухих губ.


- Что ж, - сказал он. - Раз вы предлагаете, я приму. Нас здесь три десятка с лишним и помощь нужна всем.


Он повернулся к Яромиру.


- Ты не только разрушитель храмов, солнечный, - сказал он. - Ты ещё и целитель. Я чувствую это в твоей силе, она тёплая, мягкая, живая. Помоги, чем сможешь тем, кого покалечила цепь. У нас есть люди, которые не могут ходить с тех пор, как их сняли с цепи. Есть те, чьи раны не заживают. Есть те, кто не говорит и не слышит. Цепь ломает не только силу, она ломает тело. Помоги им.


- Помогу, - кивнул Яромир.


Хакан повернулся к Сархану.


- В тебе кипит серебро, лунный, - сказал он. - Я чувствую его отсюда, яркое, бурлящее, как горный ручей после весны. Ты единственный, кто разорвал цепь. Расскажи нам как. Не только словами - покажи. Научи. У нас здесь есть лунные - слабые, сломанные, потерявшие веру в свою силу. Если они узнают, что цепь можно победить, это изменит всё.


- Расскажу, - сказал Сархан. - И покажу. И научу, чему смогу.


Хакан повернулся к Наире. Белые глаза задержались на ней, долго, пристально, и Яромир увидел, как чуть дрогнула бровь старика.


- А ты, дочь ночи, - сказал он медленно, - видишь больше, чем остальные. Расскажи сама, чем ты можешь помочь. Я чувствую в тебе силу, которой нет у других. Ту, что лечит не тело, а душу.


Наира помолчала. Потом сказала:


- У вас есть люди, которые были на цепи долго. Годы. Их тела, может быть, вылечит Яромир. Но не тела повреждены сильнее всего. Цепь выпивает волю, а когда волю выпили, остаётся пустота. И в эту пустоту приходит всё: страх, стыд, вина, кошмары. Я жрица ночи. Кошмары, страхи, мёртвые, приходящие во сне, это моё ремесло. Я могу помочь тем, кто не спит. Тем, кто боится закрыть глаза. Тем, чьи души сломаны.


Хакан кивнул.


- Хорошо, - сказал он. - Очень хорошо.


Потом повернулся к Айсель.


- А ты, девочка, - голос его стал ещё мягче. - Ты можешь сделать то, чего не может никто из них. Ты можешь рассказать. Просто рассказать своими словами, своим голосом. Что после цепи силу можно восстановить. Что можно снова чувствовать луну. Что можно снова быть собой. Они не поверят озарённым, которые никогда не были на цепи. Но тебе поверят. Потому что ты одна из них. И ещё расскажи, что ты знаешь о городе. О стражах, о ловцах, о том, как они работают. Всё, что помнишь. Каждая мелочь может спасти чью-то жизнь.


Айсель подняла голову. Посмотрела на Хакана, на слепого старика, двадцать лет просидевшего на цепи, и в глазах её, ещё недавно затравленных, стояла тихая, ровная решимость.


- Расскажу, - сказала она. - Всё расскажу.


- Тогда я пока пойду с Яромиром, - сказала Наира, поднимаясь. - Помогать больным. Мне нужно увидеть, с чем мы имеем дело, прежде чем начну работать с душами. Яромир будет лечить тела, а я буду смотреть глубже.


- А мы с Айсель останемся здесь, - Сархан кивнул. - Расскажем то, что знаем.


Они разделились, впервые за долгое время, добровольно, по делу, не из-за беды. Яромир и Наира пошли с провожатым в дальние переходы каменоломен, туда, где лежали больные. Сархан и Айсель остались с Хаканом, и голос Сархана, тихий, уверенный, мягкий, зазвучал в пещере, рассказывая то, что он знал: о серебряной силе, о цепи, о том мгновении, когда он взял металл в руки и потянул, и серебро хлынуло из него волной и цепь поддалась.


А Яромир шёл по переходам и думал, что Хакан - мудрый старик. Он распределил их точно, безошибочно, по способностям, по силам, по тому, что каждый из них мог дать. Яромир - тело. Наира - душу. Сархан - надежду. Айсель - веру.


Четверо. Четыре дара. И может быть, может быть, этого хватит.


## Глава 49. Помощь


Яромир и Наира обходили людей и с каждым шагом, с каждой новой нишей в каменных стенах, с каждым новым лицом, Яромир понимал, как мало он знал о мире.


В святилище Радомысла болезни были редкостью. Волхвы лечили, солнечная сила поддерживала, и самым тяжёлым, что Яромир видел, был сломанный палец ученика, упавшего с дерева. Здесь - здесь было другое. Здесь была боль, копившаяся годами. Боль, которую некому было лечить.


У них не было целителей. Были знахари - люди без дара, но с умелыми руками и знанием трав. Были снадобья - горькие, пахучие, собранные в горах и купленные у контрабандистов. Этого хватало для простых вещей: перевязать рану, сбить жар, облегчить кашель. Но для остального - нет.


Яромир видел: застарелые язвы, не заживающие месяцами. Переломы, сросшиеся неправильно - кости, вставшие криво, так что рука не разгибалась или нога волочилась. Ожоги от факелов, от раскалённого металла цепей, стянувшие кожу рубцами. И следы самой цепи - тёмные, вдавленные кольца на запястьях и лодыжках, уходящие глубоко, в мышцу, в кость, раны, которые тело не могло затянуть само, потому что сила, которая должна была лечить, была выпита.


Он начал с самых тяжёлых.


Мужчина средних лет, бывший рыбак, озарённый луной, три года на цепи, обе ноги сломаны при попытке побега и срослись так, что он не мог стоять. Яромир опустился рядом с ним, положил руки на искривлённые колени и пустил золотой свет. Медленно, глубоко, проникая сквозь кожу и мышцы до кости. Сначала нужно было сломать заново, правильно, это причиняло боль, мужчина стиснул зубы и побелел, а потом срастить, верно, ровно, как должно быть. Мужчина плакал, когда встал на ноги. И Яромир плакал тоже, но этого никто не видел, потому что золотой свет слепил глаза.


Потом женщина, озарённая тьмой, с ожогом на половину лица. Потом мальчик с рукой, которая не двигалась. Потом старуха с кашлем, который не проходил полгода. Потом ещё. И ещё.


Яромир отдавал щедро, широко, полной рекой, как отдавал всегда, не считая, не экономя. Золотой свет лился из его ладоней, тёплый и мягкий, люди тянулись к нему, как тянутся к костру замёрзшие, и он не мог отказать, не мог сказать "хватит, я устал", не мог остановиться, потому что вот этот ещё хромает, и эта ещё кашляет, и тот мальчик - у него рука...


- Всё, - сказала Наира.


Голос её был жёстким, непреклонным, тем командным голосом, который она обрела в Нареме и который не терпел возражений.


- Всё, Яр. С тебя хватит. Ты сейчас упадёшь.


Яромир поднял голову. Мир качнулся, пол пещеры поплыл, стены наклонились, в глазах потемнело и он понял, что Наира права: он отдал слишком много. Золотая сила внутри была тусклой, почти погасшей, руки дрожали и лоб был мокрым от пота.


- Ещё один, - сказал он. - Вон тот, с плечом...


- Сядь, - Наира была непреклонна. Она усадила его на камень, сунула в руки чашку с чем-то дымящимся, горячим, горьким, пахнущим лечебными травами, которые были у местных знахарей. - Пей. И не вздумай вставать. Я за тобой слежу.


Яромир выпил. Горько, противно, но тепло разлилось по телу и мир перестал качаться.


- Завтра продолжишь, - сказала Наира. - Они ждали месяцы. Подождут ещё день. А ты не поможешь, если свалишься.


Сама Наира тоже обходила людей. Но смотрела другое. Яромир лечил тела. Наира видела души.


Она шла по нишам и переходам, и тьма внутри неё тянулась к каждому человеку, как тянутся корни к воде, и читала. Не мысли - состояние. Не слова - боль. То, что скрывалось за глазами, за лицами, за молчанием.


И среди больных, среди раненых, среди тех, кого Яромир лечил и кто выздоравливал, были другие. Те, кого нельзя вылечить золотым светом, потому что их раны не в теле.


Люди, которых выбросили. Так это называлось здесь - "выбросили". Когда цепь выпивала всё, силу, волю, разум, и озарённый переставал быть полезным, его выбрасывали. Как выбрасывают сломанный инструмент. Они оказывались на улице, или в горах, или в канаве, и если им везло, их подбирали бунтовщики Хакана. Если не везло, они умирали.


Те, кого подобрали, лежали в дальних нишах. Безучастно, тихо, глядя в пустоту. Глаза их были открыты, но пусты. Глаза людей, в которых не осталось ничего. Ни боли, ни страха, ни надежды. Ничего. Куклы. Живые куклы, которые дышали, сердце их билось, но внутри не было никого.


Наира присела рядом с первым - молодой женщиной, лунной, с длинными спутанными волосами и пустым взглядом. Положила ладонь ей на лоб. Закрыла глаза. И позвала.


Не голосом - силой. Тьмой. Тем умением, которому учили в храме Ночи: находить потерянных в темноте и вести обратно к свету. Она потянулась внутрь, глубоко, за пустые глаза, за молчание, за стену, которой женщина отгородилась от мира, и нашла. Маленькую, съёжившуюся искру. Спрятавшуюся. Ту, что когда-то была человеком.


Вернись, позвала Наира. Вернись. Здесь безопасно. Цепи нет. Ты свободна.


Женщина моргнула. Раз. Другой. Зрачки сузились. И медленно, как рассвет, как первый луч солнца после долгой ночи, в пустых глазах появилось что-то, присутствие. Кто-то вернулся. Кто-то снова был дома.


Женщина посмотрела на Наиру и заплакала. Наира держала её за руку, пока она плакала, а потом пошла к следующему.


И вытащила ещё одного. И ещё. И ещё. Каждый раз одно и то же: тьма, глубина, поиск, зов, маленькая искра, вздрагивающая в ответ и медленное, мучительное возвращение. Каждый раз слёзы. Каждый раз - Наира, держащая за руку, пока человек вспоминает, как быть человеком.


А потом она увидела его. В самой дальней нише, в углу, на каменном полу, худой, молодой, черноволосый мужчина. Нахрейнец, по чертам лица, по смуглой коже, по строению скул. Лежал неподвижно, с закрытыми глазами, дыхание его было ровным, тело расслабленным и он выглядел точно так же, как остальные "выброшенные": пустая кукла, пустой кувшин.


Но Наира чувствовала другое. Тьма. Сильная, глубокая тьма, не пустота сломанного, а тьма озарённого. Настоящая, живая, пульсирующая. Спрятанная. Не выпитая цепью - укрытая.


Она склонилась к нему. Мягко положила ладонь на лоб. Закрыла глаза и позвала, как звала остальных.


И он схватил её разумом, мгновенно, как захлопывается капкан. Тьма внутри него вцепилась в тьму Наиры, Наиру рвануло вниз, в глубину, в чужой разум и она поняла. Он не был сломан. Он спрятался. Уйдя глубоко в себя, так глубоко, что цепь не смогла до него добраться. Его посчитали пустым, выбросили, а он лежал и ждал, скрываясь в собственной тьме, как змея скрывается под камнем. Умный. Сильный. Опасный.


Но он заблудился. Спрятался так глубоко, что потерял дорогу обратно. И теперь, когда Наира позвала, вцепился в неё, как тонущий вцепляется в верёвку.


- Отпусти, - Наира пыталась вырваться, тьма боролась с тьмой и чужой разум держал её, не отпуская. - Отпусти, я помогу, но отпусти!


Она была сильнее. Храмовая выучка, годы тренировок, благословение верховной жрицы - всё это давало ей преимущество, она вырвалась, оттолкнув чужую тьму.


Мужчина распахнул глаза. Чёрные, живые, полные огня и ярости. Он сел рывком и его худое, заострённое лицо, с тёмными кругами и впалыми щеками, исказилось от гнева.


- Ты кто такая?! - набросился он на Наиру, голос его был хриплым от долгого молчания, но громким, яростным. - Что ты пыталась со мной сделать?! Ты лезешь в мой разум, пробиваешь мою защиту...


- Я жрица ночи, - спокойно ответила Наира, выпрямляясь. - И я пыталась помочь. Вижу, что помогла - ты очнулся.


- Жрица ночи? - мужчина окинул её цепким, оценивающим взглядом. Его глаза прошлись по ней: короткая степная одежда, загорелое лицо, серебряная подвеска в волосах, кинжалы на поясе. - Жрица ночи? С бесстыдно открытым лицом, обожжённым солнцем? Без вуали, без храмовых одежд, без... - он презрительно скривился. - Ты лгунья!


- Ты почему кричишь на мою сестру?


Сархан появился из перехода, бесшумно, мгновенно, как появлялся всегда, когда чуял опасность. Серебряное мерцание вспыхнуло вокруг него, его глаза были холодными, а лицо таким, каким оно бывало перед дракой: неподвижным, спокойным, смертельно опасным.


- Сестру? - нахрейнец зло, хрипло, расхохотался. - Знаем мы таких братьев! Степняк и нахрейнка, какая трогательная семья! Какая ты жрица ночи? Ты шлюха, продающая себя за чужую силу!


Тишина. Короткая. Страшная.


Сархан двигался быстрее, чем Яромир мог уследить. Одно мгновение он стоял в проходе, а в следующее нахрейнец был вжат спиной в каменную стену и рука Сархана, сияющая серебром, держала его за горло, а ноги мужчины болтались в воздухе.


- Что ты сказал? - голос Сархана был тихим. Очень тихим.


- Отпусти его, старший брат, - Наира подошла и коснулась руки Сархана. - Он не в себе. Он несколько месяцев прятался в собственном разуме. Он не понимает, где он и что происходит.


- Он прекрасно сознаёт, что говорит, - процедил Сархан, не отпуская. Серебро на его коже горело ярче и нахрейнец, прижатый к стене, начал задыхаться, его лицо багровело.


- Извинись, - сказал Сархан, глядя ему в глаза. - Или я тебя убью.


- Отпусти его, брат, - подошёл Яромир. - Давай я его убью.


- Брат, - нахрейнец перевёл взгляд на Яромира. - Ещё один брат. Интересная семейка: степняк, златоборец и нахрейнская...


- Заканчивай предложение, - посоветовал Яромир, - и это будут твои последние слова.


Нахрейнец замолчал. Посмотрел на Сархана, на серебряное мерцание, на холодные глаза, на руку, сжимающую горло. Потом на Яромира, на синие глаза, в которых не было ни капли обычной солнечной доброты. Потом на Наиру, стоящую между ними, маленькую, с кинжалами на поясе и коброй, медленно поднимающей голову из-за ворота.


Что-то в его лице изменилось. Не страх, он кажется не умел бояться. Но осознание. Понимание, что эти трое не играют.


- Да отпустите вы его, - сказала Наира устало. - Если что, я его сама убью. Что, думаете, не справлюсь?


- Справишься, - хмуро сказал Яромир.


- Ещё как справишься, - подтвердил Сархан, но хватку не ослабил. - Но он тебя оскорбил. Давай я ему хотя бы зубы выбью? Пару штук? Остальные оставлю.


- Я тебе сам выбью! - задушенно возопил нахрейнец и в этом возгласе, хриплом, придушенном, яростном, была такая искренняя убеждённость, что Яромир на мгновение залюбовался.


- Сархан. Яромир. Пожалуйста, - сказала Наира. - Я с ним сама разберусь.


Сархан посмотрел на неё. Потом на нахрейнца. Потом снова на Наиру. И разжал руку.


Нахрейнец тяжело, неуклюже свалился на каменный пол, хватаясь за горло и кашляя.


- Смотри у меня, - сказал Сархан, глядя на него сверху вниз. - Ещё одно слово и зубы будут наименьшей из твоих потерь.


- Наира, если что - зови, - сказал Яромир. - Мы рядом.


Они ушли и Наира осталась наедине с нахрейнцем, который сидел на полу, потирал горло и смотрел на неё с выражением, в котором злость мешалась с чем-то другим.


- И чего же ты от меня хочешь, жрица ночи? - спросил он наконец и голос его стал чуть тише. - Если ты жрица. В чём я сомневаюсь.


- Ничего, - сказала Наира. Она спокойно села напротив него, скрестив ноги, как садятся жрицы перед просителем. - Я от тебя не хочу ничего. Я пришла помочь. Помогла. Ты очнулся. На этом моя помощь заканчивается. Дальше сам.


- Только не зли моих братьев, если хочешь остаться жив, - добавила она. - Что бы ты ни думал, они действительно мои названные братья. И они действительно убьют любого, кто меня оскорбит. Сархан - не задумываясь. Яромир - подумав, но результат будет тот же.


- Названные братья, - повторил нахрейнец и в голосе его было недоверие. - Степняк, златоборец и жрица ночи. Названные братья. Такого не бывает.


- Бывает, - пожала плечами Наира. - Нас троих позвал цветок. Мы встретились в пути и решили идти вместе. Мы многое пережили в дороге, больше, чем я могу рассказать и больше, чем ты поверишь. И моя внешность, и моя репутация - это меньшее, что меня сейчас беспокоит. Я была в храме Ночи лучшей из молодых жриц. Я была Назиром, степным мальчиком в шапочке от дурного глаза. Я штурмовала стены Нарема и усыпляла тюрьмы. И мне всё равно, что ты обо мне думаешь.


Нахрейнец смотрел на неё. Молча. И что-то в его лице медленно менялось, как меняется небо перед рассветом, ярость уходила и на её место приходило что-то другое.


- Вас позвал цветок, - сказал он. - И вы идёте вместе?


- Да, - кивнула Наира. - Вместе легче. Я бы не ушла далеко сама.


Она всмотрелась в него, глубже, внимательнее, тем взглядом, от которого не спрячешься, и увидела.


- Тебя тоже позвал цветок, - сказала она тихо.


Нахрейнец дрогнул. Едва заметно, но Наира увидела.


- Ты мог бы идти с нами, - сказала она. - Дорога одна, цель одна. Вместе безопаснее.


Нахрейнец посмотрел на неё, долго, пристально. Потом выпрямился, подбородок его вздёрнулся и в чёрных глазах вспыхнула яростная, болезненная гордость, гордость человека, который потерял всё, кроме неё.


- Ну уж нет, - сказал он. - Я не променяю шанс получить цветок на защиту, как слабая женщина. Я дойду сам. Своими ногами, своей силой. Без братьев, без попутчиков, без...


- Как знаешь, - Наира пожала плечами. Без обиды, без разочарования.


Она поднялась. Расправила плечи. Посмотрела на нахрейнца сверху вниз и в глазах её было что-то, чего он не ожидал. Не злость, не презрение. Уважение. Тихое, ровное уважение к человеку, который выбрал свой путь, даже если этот путь глупый.


Потом она подняла руку и коснулась его лба кончиками пальцев.


- Лёгкой дороги, - сказала она и голос её стал другим, глубоким, идущим откуда-то из самого сердца храма Ночи, из того места, где голос жрицы становится голосом богини. - Пусть тьма защитит тебя, дорога будет пряма и глаза всегда видят истину.


Это были не просто слова. Тьма хлынула от её пальцев, мягкая, тёплая, живая. Настоящее благословение, от сердца, с полной силой жрицы ночи. Оно вошло в него и Наира почувствовала, как чужая тьма отозвалась и стала чуть ярче.


Глаза нахрейнца распахнулись. Широко. Удивлённо. Он чувствовал это - благословение, идущее от девушки, которую он секунду назад называл лгуньей и хуже. Настоящее храмовое благословение тьмы, которое дают те, кто имеет право давать.


- Спасибо, - сказал он. И глубоко поклонился, прижав ладонь к сердцу, с тем почтением, которое оказывают жрицам в Нахрейне. - Меня зовут Раван. Ты действительно жрица ночи. Я прошу прощения. За все слова.


- Извинения приняты, - кивнула Наира. - До свидания, Раван. Возможно, мы ещё встретимся. В Долине Цветения.


- Возможно, - тихо сказал он.


Наира повернулась и пошла по каменному переходу, к свету, к братьям, которые наверняка стояли за поворотом и слушали каждое слово, хотя обещали уйти. Она знала их. Она знала, что Сархан прислонился к стене с видом праздного безразличия, а Яромир делал вид, что рассматривает потолок. И она знала, что оба были готовы ворваться в любую секунду.


Так и было.


- Всё? - спросил Сархан, отлепляясь от стены.


- Всё, - кивнула Наира.


- Живой? - спросил Яромир, перестав изучать потолок.


- Живой. И с зубами. Все на месте.


- Жаль, - сказал Сархан.


- Жаль, - согласился Яромир.


Наира посмотрела на них, на двух своих невыносимых, прекрасных, готовых убить за неё братьев, и улыбнулась.


- Пойдёмте, - сказала она. - У нас ещё много работы.


И они пошли. Трое. Как всегда.


***


Поздним вечером, вообще-то ночью, далеко за полночь, когда пещеры бунтовщиков наконец затихли и последние лампы в переходах догорели, они собрались втроём.


Пещерка, которую им выделили, была маленькой, но почти уютной, если слово "уютный" применимо к каменному мешку с низким потолком и земляным полом. Кто-то расстелил для них одеяла. Кто-то оставил кувшин с водой и миску с фруктами. Кто-то, и Яромир подозревал, что это была та самая женщина, которой он вернул способность ходить, положил у входа маленький букет горных цветов, собранных на склоне над каменоломнями. Мелочь, но от этой мелочи что-то щемило в груди.


Айсель уснула раньше в соседней пещерке, рядом с теми, с кем провела весь день, рассказывая о цепи, о городе, о ловцах. Она нашла своё место. Среди тех, кто понимал.


Трое остались одни. Они еле держались на ногах - все трое, каждый по своей причине. Яромир отдал столько золотой силы за день, что руки дрожали и в глазах плыли цветные пятна, тело было ватным, как после тяжёлой болезни. Наира вытащила из тьмы семерых "сломанных", семь раз ныряла в чужой разум, семь раз звала, семь раз держала за руку, пока человек вспоминал, как быть собой, и каждый раз это забирало часть её собственной силы, её собственного тепла. Сархан провёл весь день, рассказывая, объясняя, показывая и не только это.


- Яромир утверждает, что мы должны поесть, - сказал Яромир, ставя котелок на угли маленького костерка, разведённого в углу пещерки. Дым уходил в трещину в потолке, кто-то из бунтовщиков давно приспособил её под дымоход. - Яромир прав. Яромир всегда прав, когда дело касается еды.


- Яромир говорит о себе в третьем лице, значит, совсем устал, - пробормотала Наира. Она свернулась под боком у Сархана и сладко зевала, глаза её закрывались сами собой. - Я в принципе согласна, что надо поесть. Но мне лень вставать. Мне даже лень жевать. Мне лень дышать.


- Мне тоже лень, - сказал Сархан. Он полулежал, привалившись к каменной стене, с Наирой под боком, глаза его были прикрыты и лицо бледное от усталости. - Я поем завтра. Или послезавтра. Когда встану.


Наира приоткрыла один глаз и удивлённо посмотрела на Сархана.


- Тебя так утомили разговоры, старший брат? - спросила она. - Ты целый день сидел и рассказывал. Как тебя угораздило устать от собственного голоса? Ты же можешь говорить бесконечно.


- Он тоже лечил, - сказал Яромир, не оборачиваясь от котелка.


Сархан открыл глаза и посмотрел на Яромира. Красноречиво. Тем взглядом, каким смотрят на человека, выдавшего чужой секрет.


- Ты тоже умеешь лечить? - Наира села, мгновенно проснувшись, и уставилась на Сархана. - Ты никогда не говорил. Ты всё время отнекивался, когда Яромир предлагал тебе помочь с ранами. Ты говорил "не хочу" и "как дорога решит". А сам...


- Яромир преувеличивает, - лениво ответил Сархан, снова закрывая глаза. - Я не целитель. Я не умею то, что умеет он, сращивать кости, закрывать раны, восстанавливать ткани. Это солнечное умение, лунным оно недоступно.


- Он умеет снимать боль, - невозмутимо продолжал Яромир, помешивая что-то в котелке. - Жар и воспаление тоже. Серебряная сила, направленная определённым образом, охлаждает, очищает, успокаивает. Он провёл полдня, обходя тех, до кого я не добрался, и снимал боль у каждого. Молча. Руку на лоб и держит, пока человек не уснёт. А ещё, - он обернулся и посмотрел на Сархана с выражением человека, намеренного выдать все секреты до единого, - он умеет делать зелье из чистой воды. Берёт воду, пускает в неё серебряную силу и вода становится лечебной. Не знаю как, но работает. Я видел - одна женщина пила и язва на ноге, которую я не мог закрыть полностью, затянулась за час.


Сархан приоткрыл глаза. Посмотрел на Яромира. Взгляд его обещал многое.


- Мне сейчас лень, - медленно, раздельно сказал он, - но потом. Я с тобой. Разберусь.


- Хорошо, - невозмутимо кивнул Яромир, снимая котелок с углей и разливая дымящуюся похлёбку по чашкам. - Как сможешь встать, так и разберёшься. А теперь, - он протянул чашку Наире, потом Сархану, и рядом с каждой чашкой положил маленькую лепёшку, - берите еду и ешьте. Оба. Это не обсуждается.


Наира приняла чашку и лепёшку с видом человека, которому вручили непосильную ношу. Сархан - с видом человека, которого заставляют делать что-то глубоко бессмысленное. Но оба начали есть - медленно, через силу, потому что Яромир смотрел и не собирался отворачиваться, пока не увидит пустые чашки.


Они ели молча. Похлёбка была простой, из того, что нашлось в запасах бунтовщиков: крупа, сушёные коренья, щепотка соли. Не уха из свежего улова, не щедрый обед на берегу бухты, но горячая, сытная и приготовленная Яромиром, что делало её лучше любого пиршества.


Потом Сархан заговорил. Тихо, серьёзно, жуя лепёшку.


- Мы можем задержаться ещё на день-два. Не больше. - Он помолчал. - Нить натянулась. Вы же тоже чувствуете?


Яромир кивнул. Он чувствовал, с тех пор как приснился цветок, золотая сила внутри него тянулась куда-то, тянулась упрямо и настойчиво, как тянется компасная стрелка к северу. Дорога звала. Цветок звал. И чем дольше они оставались на месте, тем сильнее было это натяжение, ноющее, как зубная боль, и Яромир знал, что у Сархана и Наиры оно было таким же.


- Да, - сказал Яромир. - Цветок зовёт. Торопит. Мне приснился ещё раз, позапрошлой ночью. Он цветёт. Раскрывается. И ждать не будет.


- Что ж, - сказала Наира, отставляя пустую чашку. Голос её был спокойным, деловым, несмотря на усталость. - Мы сделали, что могли. У них теперь есть люди, владеющие силой, те, кого Яромир вылечил, те, кого я вернула. Айсель останется с ними и будет учить лунных - Сархан научил её достаточно. Хакан мудрый. Он справится. А мы действительно должны двигаться дальше. Нас ведь трое. Призванных. Если мы не дойдём до цветка вовремя...


- Дойдём, - сказал Сархан.


Тишина. Потрескивание углей. Далёкий звук капающей воды в переходах.


- Остров врат и розовый мост, - тихо сказал Сархан и голос его изменился, стал мягким, напевным, каким он начинал сказки. - Это будет хорошее начало новой сказки. За Наремом, за горами, за последними землями, которые знают карты, лежит остров. Без названия на картах, потому что карты до него не добираются. Остров врат. И на нём - мост. Розовый, из камня, которого нет больше нигде в мире. Мост между миром людей и миром, где растёт цветок. Так говорят сказки.


- Знаю я несколько сказок про этот мост, - сказал Яромир, голос его был мрачным. - Мне они не нравятся. В златоборских былинах мост охраняет страж и чтобы пройти, нужно отдать то, что дороже всего. В одной - витязь отдал меч. В другой - зрение. В третьей... - он замолчал. - В третьей - жизнь.


- Я тоже знаю, - кивнула Наира. - В храмовых преданиях мост - это испытание. Не стража и не плата, а испытание. Мост показывает тебе правду о себе. Всю правду. И если ты её выдержишь - пройдёшь. Если нет - мост не пропустит.


- Красивые сказки, - сказал Сархан. - И страшные. Но давайте сначала туда попадём. А то кто его знает, что нам готовит дорога до моста.


- Верно, - согласился Яромир. - До моста ещё нужно дойти. А у нас нет карт на те земли, нет коней, кроме Аргуна, нет...


- Есть дорога, - перебил Сархан. - Три дороги. Золотая, серебряная и чёрная. Они ведут к одной долине. Всегда вели. С первого дня.


Он посмотрел на них и в его тёмных глазах, усталых, но ясных, было что-то новое. Не авантюрный блеск, не безрассудный огонь, уверенность. Тихая, ровная, глубокая. Уверенность человека, который впервые за очень долгое время знает, куда идёт.


- Дорога приведёт, - сказал он. - Она всегда приводит. Нужно только слушать.


Наира сладко зевнула и уткнулась лицом ему в плечо.


- Тогда завтра, - пробормотала она. - Всё завтра. А сейчас - спать.


- Послезавтра, - поправил Яромир. - Завтра - ещё один день здесь. Я обещал мальчику с рукой, что вернусь.


- Послезавтра, - согласился Сархан.


Они улеглись в маленькой пещерке, на одеялах, пахнущих камнем и дымом, втроём, как ложились уже столько раз: Наира посередине, Яромир слева, Сархан справа. Искра свернулась у ног Яромира. Сехра обвилась вокруг руки Наиры. Кара устроился на каменном выступе над ними, сложив крылья.


И Яромир, засыпая, подумал: остров врат. Розовый мост. Правда о себе. Цветок, раскрывающийся раз в тысячу лет.


Впереди конец дороги. Или начало новой.


И трое призванных, солнце, луна и тьма, спали рядом, и их дороги были сплетены, и нить, ведущая к цветку, пульсировала в темноте, тонкая, яркая, нетерпеливая.


Скоро.


## Глава 50. Прощание


На следующий день они снова лечили, учили, обсуждали планы. Каждый час был на счету и каждый знал, что это последний день.


Яромир вернулся к мальчику с рукой, как обещал. И к старухе с кашлем, которой вчера не хватило сил долечить. И к тем, кого вчера вытащила Наира из тьмы, они были в сознании, но слабы и тела их нуждались в том же, в чём нуждались их души: в тепле, в свете, в исцелении. Он работал - щедро, как всегда, но осторожнее, потому что Наира следила. Каждый раз, когда золотой свет в его ладонях начинал мерцать и тускнеть, она появлялась рядом с чашкой дымящегося отвара и непреклонным "сядь, пей, отдохни".


Наира помогла очнуться всем потерянным душам - всем, до единого. Семерых она вернула вчера, ещё четверых сегодня. Одиннадцать человек, вытащенных из тьмы, в которую их загнала цепь. Одиннадцать маленьких, съёжившихся искр, которые снова стали людьми. Не все сразу, некоторым нужны были дни, недели, может быть, месяцы, но они были здесь, в мире и их глаза были живыми.


Потом она работала с теми, кто был детьми ночи, озарёнными тьмой, потерявшими связь со своей силой. Их было немного, шестеро, но каждый нуждался в том, чего не мог дать никто, кроме жрицы. Наира учила их заново чувствовать тьму. Показывала, как позвать её, как направить, как не бояться. Ставила звёздную стену и впускала их внутрь и в священном пространстве тьма отзывалась своим детям и люди плакали, потому что чувствовали то, что считали утраченным навсегда.


К ней подошёл Раван. Он выглядел иначе, чем вчера. Одет в чистое, найденное где-то среди запасов бунтовщиков. Чёрные длинные волосы собраны в хвост. И глаза, вчера яростные, сегодня были спокойными.


- Я пришёл попрощаться, - сказал он, остановившись в нескольких шагах. Голос его был ровным, уважительным, без вчерашней злости. - Ухожу сегодня. Пока светло.


- Так быстро? - Наира повернулась к нему и на лице её мелькнула тревога. - Ты же ещё не поправился! Ты провёл месяцы в собственном разуме, тебе нужно восстановиться, набраться сил... Как ты пойдёшь? У тебя есть деньги? Еда? Оружие? Подожди, я соберу тебе вещи с собой.


Она уже вскочила и развернулась к выходу.


Раван смотрел на неё большими удивлёнными глазами. Вчера эта девушка вырвалась из его ментального захвата, выдержала его оскорбления, удержала двух братьев от убийства и дала ему настоящее храмовое благословение. А сегодня суетилась, как наседка, беспокоясь, есть ли у него деньги на дорогу.


- Спасибо за заботу, госпожа, - сказал он и в голосе его мелькнуло что-то, похожее на растерянность. - Я здоров. И я кое-что собрал с собой. Не беспокойся.


- Подожди, - Наира подняла палец. - Стой здесь. Жди. Не вздумай уходить. Я сейчас вернусь.


И метнулась прочь.


- Тебе нравится этот грубиян, - сказал Сархан, появившийся рядом с ней в переходе бесшумно, как тень.


Наира, рывшаяся в их общих сумках и выкладывающая на камень лепёшки, вяленое мясо и пузырьки с зельями, подняла голову.


- Я за него беспокоюсь, - сказала она, не прекращая укладывать. - Он глупый и упрямый. Идёт один, без спутников, без друзей, без ничего. Считает, что попросить помощь - слабость. Прямо как мой любимый старший брат.


- Нет, - возмутился он. - Я, конечно, глупый и упрямый, но совсем не так, как он. Я хотя бы не обзываю людей, которые мне помогают.


- Ты просто убегаешь от них посреди ночи, - парировала Наира.


Сархан замолчал. Потом хмыкнул.


- Ладно, - сказал он. - Ты права. Но я хотя бы не называл тебя... тем словом.


- Он извинился, - Наира положила в сумку горсть монет из их общего запаса. - Он был не в себе. Месяцы в собственном разуме - это не шутка. Представь: ты заперт внутри себя, в темноте, один, и не знаешь, выберешься ли. А потом кто-то врывается в твою защиту и ты не понимаешь, друг это или враг.


- Всё равно, - упрямо сказал Сархан. - Но если тебе так будет спокойнее, собери этого дурака в дорогу. Был бы умным, пошёл бы с нами.


- Я уже не думаю, что идти с нами всегда безопаснее, - тихо сказала Наира и в глазах её мелькнула тень - лаэришская шахта, тюрьма Нарема, скала забвения. - И ты бы его прибил по дороге.


- Ну да, - Сархан кивнул без тени раскаяния. - Ты права. Прибил бы. На второй день, самое позднее. - И добавил: - Покажи ему карту. А то ещё заблудится и погибнет, а ты потом будешь переживать.


- Ты самый лучший старший брат, - Наира крепко обняла его и побежала обратно с собранной сумкой.


Раван стоял, где она оставила его, не ушёл. Ждал. И по тому, как он стоял, прямо, с поднятым подбородком, со скрещёнными руками, было видно, что ждать ему не нравится, но он ждёт, потому что она попросила.


- Вот, - Наира подала ему сумку. - Здесь припасы на неделю, лечебные зелья, от жара, от воспаления, от боли, и деньги. Немного, но на корабль хватит. И не вздумай отказываться.


Раван посмотрел на сумку. Потом на Наиру. Что-то в его лице дрогнуло, та самая гордость, яростная и болезненная, и он хотел отказаться, Наира видела это по сжатым губам, по напрягшимся скулам. Но потом, может быть вспомнив вчерашнее благословение, может быть просто устав сопротивляться доброте, которую не заслужил, он принял.


- Спасибо, госпожа, - сказал он и поклонился. Глубоко, по-нахрейнски. Как кланяются жрицам.


- Теперь смотри, - Наира развернула контрабандистскую карту, нарисованную на парусине. - Лучше всего тебе добраться вот сюда. Видишь? Тарос. Независимый порт, ни Нарему, ни кому другому не подчиняется. Контрабандисты, торговцы, свободные люди. Никто не спрашивает, кто ты и откуда. Найдёшь корабль на остров врат. Сейчас, говорят, многие туда плывут.


Раван наклонился к карте, запоминая.


- Я не забуду твою доброту, - сказал он, выпрямившись.


- Будь осторожен, - сказала Наира. - И ешь. Ты слишком худой.


Раван усмехнулся и на мгновение из-за гордости и ярости проглянул другой человек. Молодой. Красивый. Потерянный.


- До свидания, госпожа, - сказал он. - Возможно, мы ещё встретимся. В Долине Цветения.


- Возможно, - кивнула Наира. - Лёгкой дороги, Раван.


Он поклонился ещё раз и ушёл быстрым, уверенным шагом, закинув сумку на плечо. Наира смотрела ему вслед, пока чёрная фигура не скрылась в переходе.


А Яромир беседовал с Хаканом.


Они сидели в большой пещере вдвоём, у догорающего костра. Хакан пил воду из глиняной чашки и белые незрячие глаза его были устремлены куда-то, куда зрячие глаза не достигают.


- Я могу попробовать вылечить ваши глаза, - сказал Яромир. Он думал об этом с первой встречи, с того момента, как увидел белые, затянутые бельмами глаза старика. - Я не знаю, получится ли, я не такой целитель, как Радомысл, мой наставник. Но я могу попробовать. Золотая сила лечит многое. Может быть и это.


Хакан повернул к нему голову. Белые пустые глаза смотрели на Яромира и на морщинистом лице старика появилась улыбка. Тёплая, мягкая, чуть печальная, улыбка человека, которому предложили вернуть то, без чего он научился жить.


- Не утруждайся, мальчик, - сказал он. - Это не болезнь. Это проклятие. Я носил цепь двадцать лет и цепь выпила глаза, но не за то, что я был слаб. За то, что был упрям. За то, что отказывался подчиняться, раз за разом, год за годом. И цепь отвечала, каждый отказ стоил мне чего-то. Сначала - силы. Потом - здоровья. Потом - зрения. Я заслужил эту слепоту. Своим упрямством и нежеланием видеть то, что было перед глазами. А теперь, - он чуть улыбнулся, - теперь я вижу яснее, чем когда имел глаза.


- Я могу помолиться Солнцу, - сказал Яромир. - Попросить снять проклятие. Он послушает. Он...


- Нет нужды, - мягко перебил Хакан. - Я уже давно привык. Двадцать лет - долгий срок. За двадцать лет учишься видеть иначе: силой, сердцем, чутьём. Я вижу тебя, мальчик, не лицо, но суть. Вижу золотой свет и доброе сердце. Вижу твоих друзей - серебро и тьму. Этого мне достаточно.


Он поставил чашку на камень.


- Давай лучше поговорим о деле, - сказал он и голос его стал деловым. - Вы сделали достаточно. Больше, чем я надеялся. Вы вернули заблудшие души. Одиннадцать человек, мальчик, одиннадцать, которых мы считали потерянными навсегда. Вы вылечили больных, тех, кого мы лечили травами и молитвами месяцами, без надежды. Вы дали людям надежду, а это дороже любого лекарства. Можете отправляться в путь со спокойной совестью.


- Мы действительно не можем остаться дольше, - вздохнул Яромир. - Цветок нетерпелив. Иначе бы помогли больше.


- Вы помогли больше, чем понимаете, - сказал Хакан. - Не считай только вылеченных. Считай тех, кто видел, как вы лечите. Кто слышал, как лунный рассказывает о разорванной цепи. Кто смотрел, как маленькая жрица ночи возвращает людей из тьмы. Это - семена. Они прорастут. А теперь слушай, - голос его стал тише, серьёзнее. - Вам покажут тайную тропу отсюда через ущелья, к независимому порту Тарос. Это не наремский порт, там нет цепей и ловцов. Свободные люди, свободные корабли. Оттуда ходят суда на остров врат. Сейчас многие плывут туда. Не удивляйтесь. Цветок расцветает раз в тысячу лет и весть об этом разошлась далеко. Люди любопытны и корыстны. Они плывут посмотреть, как озарённые идут за цветком. Некоторые - просто зеваки. Но большинство - нет. Они будут ждать возвращения. Не у цветка, к цветку они не пойдут, боятся, знают, что дорога к Долине убивает непризванных. Но они будут ждать на обратном пути.


Голос его стал жёстче.


- Нет, они не будут пытаться отобрать цветок. Все знают, что это навлечёт проклятие. Но они будут пытаться убедить отдать его добровольно. Пытаться подкупить - золотом, кристаллами, чем угодно. Пытаться разжалобить - больные дети, умирающие старики, последняя надежда. Пытаться пригрозить - армиями, осадами, войнами. Будут лгать, хитрить, обманывать. Будут предлагать союзы и клясться в вечной дружбе. Там, говорят, уже целый город вырос на берегу - город зевак, купцов и хитрых лжецов. Будьте осторожны.


Он повернул белые глаза к Яромиру и Яромир почувствовал, что старик видит его. По-настоящему.


- Ты самый рассудительный из вашей тройки, - сказал Хакан. - Лунный - смелый, но безрассудный. Жрица - мудрая, но молодая. А ты - прямой, честный, и у тебя есть то, чего нет у них: терпение. Береги своих друзей. От других и от самих себя.


- Спасибо за наставление, - Яромир поклонился. Хакан не видел поклона, но почувствовал и кивнул в ответ.


***


На следующее утро они собрались уходить.


Провожали их все - весь лагерь, три десятка с лишним человек, высыпавших из пещер и переходов, стоящих вдоль тропы, ведущей к выходу. Те, кого Яромир вылечил, мужчина, стоящий на своих ногах, женщина с чистым лицом, мальчик, сжимающий и разжимающий пальцы руки, которая снова двигалась. Те, кого Наира вернула, с живыми, влажными глазами, ещё не вполне понимающие, где они. Те, кого вдохновил Сархан, слабые, сломанные, но теперь знающие, что цепь можно победить.


Они долго прощались с Айсель. Девушка стояла у входа в пещеру, маленькая, тонкая, с серебряной подвеской у виска и с глазами, полными слёз. Она не плакала, держалась, стиснув зубы, но когда Наира обняла её, плотину прорвало. Они стояли, обнявшись, и плакали обе. Наира шептала что-то ей на ухо, Айсель кивала и снова плакала.


Яромир подошёл следующим. Осторожно обнял.


- Ты справишься, - сказал он. - Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. И ты здесь нужна, этим людям. Тем, кто на цепи и ещё не свободен. Ты знаешь, каково это, и поэтому можешь помочь лучше, чем мы.


Айсель кивала и плакала и Яромир чувствовал, как у него самого щиплет глаза.


Потом Сархан.


Он стоял перед Айсель и не находил себе места. Переступал с ноги на ногу, засовывал руки в карманы и вынимал обратно, смотрел в сторону, смотрел на неё, снова в сторону. Сархан, который мог рассказать сказку перед сотней людей, не моргнув глазом, Сархан, который рвал цепи и прыгал за борт, не мог найти слов для прощания с худенькой девочкой, которую спас.


- Веди себя разумно, - наконец сказал он. И тут же хмыкнул: - Это, конечно, странное наставление от меня. Я последний человек, который имеет право учить кого-то разумности. Но постарайся. Учи тех, кого сможешь. Лунных - как чувствовать силу. Сломанных - как не сдаваться. Ты умеешь. Я видел, как у тебя получается, у тебя получается лучше, чем у меня. Я надеюсь, мы ещё увидимся. На обратном пути. Когда вернёмся из Долины, а мы вернёмся, мы заедем за тобой. Обещаю. Береги себя, маленькая сестричка.


Айсель бросилась ему на шею.


Сархан крепко обнял её и стоял так. Айсель плакала в его плечо и серебряные подвески мерцали у обоих у виска, маленькие лунные огоньки.


- Спасибо, - прошептала она. - За всё. За цепь. За силу. За сказки. За то, что ты сказал "беги".


- Беги, - тихо сказал Сархан. И улыбнулся. - А потом вернись. Мы вернёмся тоже.


Потом троица попрощалась с Хаканом. Старик стоял у входа в большую пещеру, прямой, как копьё, с белыми волосами на ветру, его белые глаза были устремлены на них и он видел, как видел всегда, не лица, а суть.


- Идите с миром, - сказал он. - Солнце, луна и тьма. Трое призванных. Раз в тысячу лет. Идите и вернитесь. Мы будем ждать.


- Мы вернёмся, - сказал Яромир.


- Я знаю, - кивнул Хакан. - Я это вижу.


И они ушли. Трое. По тайной тропе между скал, через ущелья и перевалы, вниз, к морю, к порту, к острову врат. Сархан вёл Аргуна, Наира и Яромир рядом. Кара парил в небе. Искра дремала в сумке. Сехра обвилась вокруг руки Наиры.


Позади оставались каменоломни, люди в них и Айсель, маленькая фигурка у входа, машущая рукой.


Впереди - остров врат. Розовый мост. Долина Цветения. Цветок, расцветающий раз в тысячу лет.


И три дороги, золотая, серебряная и чёрная, сплетённые в одну.


## Глава 51. Тарос


Они двое суток пробирались по узкой дороге в скалах, по тайным тропам, которые показали бунтовщики.


Тропа была непростой, петляла между камнями, ныряла в расщелины, карабкалась по осыпям, но после карниза над пропастью по дороге к каменоломням всё казалось легче. Сехра разведывала путь снизу - скользила впереди, проверяя каждый камень, каждую расщелину, и Наира шла за ней, видя её глазами. Кара парил сверху, чёрная точка в белёсом небе, и передавал Сархану то, что видел: дорогу, опасности, людей вдалеке, которых нужно было обойти. А Искра спала в сумке, по обычаю Искорки, и просыпалась только когда пахло едой.


Но дорога была без дополнительных приключений и за это все трое были благодарны. После Лаэриша, Нарема, цепей, тюрьмы, скалы забвения и каменоломен обычная горная тропа, пусть сложная и опасная, казалась почти прогулкой.


На исходе второго дня горы расступились и внизу, в широкой бухте открытой морю, лежал Тарос.


Город был большим, шумным и совершенно бестолковым. Не Лаэриш с его строгим порядком и прямыми улицами. Не Нарем с его тёмным базальтом и вежливой жестокостью. Тарос был хаосом. Порт, выросший из рыбацкой деревни в торговый город без всякого плана и замысла: дома лепились друг к другу, как грибы на пне, улицы ныряли вверх-вниз, петляли, раздваивались, заканчивались тупиками и начинались снова в самых неожиданных местах. Порт занимал половину побережья - десятки причалов, сотни лодок, корабли всех размеров и народов, солёный рыбный пряный запах, крики торговцев, гомон толпы и звон монет.


- Нам нужно восполнить припасы на дорогу, - сказал Яромир, оглядывая рынок раскинувшийся от порта до городских окраин. - Еда, вода, зерно для Аргуна.


- И привести себя в порядок, - сказала Наира, критически оглядев сначала Яромира, потом Сархана, потом себя. - Нам всем нужна новая одежда. Мы ходим как оборванцы. Ты, Яр, в одной и той же рубахе с Лаэриша и она уже дышит на ладан. Я - в степной одежде, которую перешивала трижды. А ты, старший брат, - она посмотрела на Сархана, - ты вообще в том, что нам привезли контрабандисты из Кхарсета.


Сархан посмотрел на себя. Одежда действительно была неопределённой, ни степной, ни нахрейнской, ни лаэришской, а просто... одежда. Чистая, но видавшая виды.


- И старший брат, не хочешь обзавестись новым оружием? - продолжала Наира. - У тебя ведь ничего нет. Кинжалы остались в Нареме.


Сархан неопределённо пожал плечами.


- Нужно поискать вам коней, - сказал он вместо ответа. - Вы оба пешком, а дорога может быть долгой. А мне нужно только седло для Аргуна, старое тоже в Нареме осталось.


- Послушай, брат, - сказал Яромир и странно посмотрел на него. - У нас уже давно деньги общие. С самого Мираха. Ты можешь покупать всё, что тебе нужно. Тебе не нужно спрашивать.


- Но мне действительно ничего не нужно, - сказал Сархан с видом человека, не понимающего чего от него хотят.


- Оставь его, Яр, - вздохнула Наира. - Мы с тобой купим всё, что ему нужно. А он пусть пожимает плечами сколько хочет.


Они медленно шли через торговые ряды, осматриваясь, привыкая к шуму и толчее после дней тишины в горах, когда Яромир остановился. Замер, вгляделся, потом тронул Наиру за рукав.


- Наира, смотри, - сказал он, указывая в сторону конских стойл.


Наира повернула голову. И глаза её расширились. У коновязи, среди десятков лошадей, стояли двое - рыжий как огонь жеребец и чёрная кобылка с шелковистой гривой, рыжий жеребец Яромира и Лейла, чёрная лошадка Наиры, которых они продали контрабандистам в Кхарсете.


- Это Лейла и твой рыжий, - удивлённо сказала Наира. - Как они сюда попали?


- Пойдём узнаем, - сказал Яромир.


Они подошли к стойлу и рыжий жеребец поднял голову и радостно заржал узнав. Лейла ткнулась мордой Наире в ладонь. А рядом, привалившись к коновязи и жуя яблоко, стоял знакомый молодой контрабандист, с серьгой в ухе и шрамом на подбородке, который дарил Айсель горный мёд.


- Если наши кони ещё у вас, - сказала Наира, - мы выкупим их обратно. Но как они сюда попали?


Контрабандист усмехнулся чуть смущённо, как человек, которого поймали на добром деле.


- Ну мы их доставили, - сказал он. - Потихоньку. Сушей, горными тропами. Хакан предупредил, что вы идёте сюда. Вот Тугрул и решил - негоже озарённым пешком ходить. Ну мы и пригнали.


- Тугрул решил, - повторила Наира.


- Ну да, - контрабандист разглядывал небо с преувеличенным интересом. - Тугрул. Его идея. Мы тут ни при чём. Мы за деньги.


Наира посмотрела на него. Потом на коней.


- Сколько? - спросила она.


Контрабандист назвал сумму, ту же, за которую они продали коней в Кхарсете. Ни монетой больше.


Наира заплатила, погладила Лейлу по шее и сказала тихо:


- Передайте Тугрулу спасибо. За всё.


- Передам, - кивнул контрабандист. - Удачи вам, госпожа. И братьям вашим тоже.


Он подмигнул и исчез в толпе.


Яромир стоял рядом с рыжим жеребцом и гладил его по морде. Конь тыкался бархатными губами ему в ладонь, фыркал и мотал головой и Яромир был удивлён тому, как он рад. Он привязался к этому безымянному, рыжему, горячему коню сильнее, чем думал.


- Надо бы тебе имя дать, - сказал он, почёсывая жеребца за ухом. - Всё никак не соберусь.


Для Аргуна нашли седло, хорошее, кожаное, подходящее по размеру. Сархан сам примерил его, подтянул ремни и Аргун одобрительно фыркнул.


Дальше были покупки.


Наира уверенно командовала, с тем деловым тоном, против которого никто не мог устоять. Торговцы Тароса, привыкшие к самым разным покупателям, смотрели на маленькую черноволосую девушку с коброй за пазухой и кинжалами на поясе, которая торговалась так, будто родилась на рынке и уступали. Потому что проще уступить, чем спорить.


Припасы в дорогу: вяленое мясо, сухие лепёшки, крупа, соль, мёд, чай, сушёные фрукты. Зерно для Аргуна, Рыжего и Лейлы. Бурдюки с водой.


Одежда. Наира выбрала для всех светлое, в лаэришском стиле, ёгкое, практичное, из тонкого, но прочного хлопка. Дорожные рубахи, штаны, накидки на случай холода. И для Сархана конечно тоже, ему оставалось только смириться, что маленькая госпожа одевает его.


- Не спорь, - сказала Наира, протягивая ему стопку одежды. - Ты всё равно ничего не выберешь, потому что тебе "ничего не нужно".


- Мне действительно... - начал Сархан.


- Бери, - сказали Яромир и Наира одновременно и Сархан взял.


Принадлежности для волос, Наира настояла: новый гребень, масло, ленты. Не такие, как были, но хорошие. Сархан принял их молча и его пальцы задержались на резном костяном гребне с простым узором и Яромир увидел, как дрогнули его губы.


- Кинжалы, - сказала Наира, развернувшись к оружейному ряду. - Мы должны найти для тебя кинжалы.


- Маленькая госпожа, послушай, - Сархан попытался остановить её, - не нужно. Серьёзно. Я всегда могу сделать оружие из силы. Серебряные клинки, серебряные щиты. Мне не нужно железо.


- Нет, нужно, - упрямо тряхнула волосами Наира и потащила его в оружейную лавку.


Она долго выбирала, перебирала кинжал за кинжалом, проверяла баланс, взвешивала в руке, клала обратно. Примеряла к ладони Сархана, тот стоял рядом с выражением бесконечного терпения и не возражал, но и не помогал. Наира хмурилась, откладывала, брала следующий.


И потом поняла. Сархан не притворялся. Ему действительно было всё равно. Не из равнодушия, не из апатии, а потому что что-то изменилось. Раньше его кинжалы были частью его - как волосы, как серебро, как косы. Степные, изогнутые, с простыми рукоятями, обмотанными потемневшей кожей. Рабочее оружие, не парадное. Они были его и он был с ними. А теперь - теперь всё, что было "его", ушло в серебряный костёр и новый Сархан ещё не знал, что ему нужно. И мёртвое железное оружие не отзывалось в нём так, как серебряный свет в ладонях.


Наира внимательно посмотрела на него. Потом положила кинжал обратно на прилавок.


- Ладно, - сказала она. - Не сегодня. Может быть, потом.


Сархан кивнул. И Наира не стала спорить, впервые за весь день.


К вечеру они нашли постоялый дом, приличный, чистый, с горячей водой, и занялись тем, чего ждали с самого Лаэриша: мытьём и приведением себя в порядок.


Горячая вода, настоящее, пахнущее мыло, чистые полотенца. Яромир высушил волосы солнечной силой и выбросил старую рубаху с чувством глубокого удовлетворения. Наира заперлась в комнате и не выходила час - мылась, расчёсывалась, перебирала новую одежду и когда наконец появилась, Яромир на мгновение не узнал её. Сархан вымылся быстрее всех, без длинных кос ритуал, занимавший раньше полвечера, сократился до четверти часа, и сидел на кровати, расчёсывая короткие волосы новым гребнем, с выражением человека, привыкающего к непривычному.


Потом они собрались вместе, чистые, переодетые, пахнущие мылом и маслом вместо пыли и пота, на ужин.


Наира была красива. Яромир подумал это, просто, без задней мысли и решил, что Сархан, наверное, был прав тогда, в Мирахе, когда описывал её как "очень милую грозную жрицу ночи".


Она была одета в светлое лёгкое лаэришское дорожное платье до середины голени, с разрезами по бокам для свободы движения и под ним узкие шальвары из того же хлопка. На платье она надела пояс, который ей купил Сархан на рынке Мираха, целую вечность назад, когда она была ещё Назиром. Кожаный пояс для кинжалов с серебряной застёжкой. Она не была готова с ним расстаться, это был первый подарок старшего брата и на нём, привычно и уютно, висели её кинжалы. Тёмная сталь, чёрные рукояти. Они смотрелись странно на светлом платье, но Наира носила их так, как носят часть себя, не задумываясь, не замечая.


Волосы она заплела в длинную чёрную косу, блестящую от масла и перевила её серебряной цепочкой с крохотными звёздами, с которой не расставалась. И конечно оставила тонкую косичку у виска, с лунной подвеской, подарком Сархана. Серебро тихо мерцало на чёрных волосах.


Лицо её было открытым, без вуали, без шапочки, без масок. Загорелым, позолочённым солнцем, с лёгкими веснушками на носу, и она была красива той красотой, которая рождается не из совершенства черт, а из силы, из пережитого, из того, что стоит за глазами.


Яромир был в белой свободной лаэришской рубахе с широким воротом и в штанах из такой же ткани. Просто, чисто, без украшений. И конечно - пояс, дар Радомысла, вышитый заклинаниями на лёгкую дорогу. Пояс был потёрт, поцарапан, выцвел от солнца и соли, но Яромир не снимал его ни разу за всё путешествие и не собирался снимать. На поясе сумка с Искрой, которая высунула мордочку и осматривала обеденный зал с видом существа, оценивающего, достойно ли это заведение принимать такую гостью. Золотые волосы Яромир собрал в хвост новым узорным кожаным ремешком, купленным сегодня, и кое-как заплёл косичку с подвеской.


Сархан, увидев эту косичку, расхохотался.


- Что? - обиделся Яромир.


- Ты это называешь косичкой? - Сархан не мог остановиться. - Это... это узел. Морской узел. Рыбацкий. Нет, хуже - это то, что получается, когда Искра играет с верёвкой.


- Ну извини, - буркнул Яромир. - Нас в святилище косам не учили. Меня Лада научила одной простой, а эта маленькая, я не...


Сархан, всё ещё смеясь, сел рядом и ловко перебрал косичку привычными пальцами. Распустил, заплёл заново, аккуратно, вплетая подвеску так, что она лежала правильно, серебро на золоте.


- Вот так, - сказал он. - А то стыдно смотреть.


Сам Сархан был в такой же одежде, как Яромир, рубаха и штаны, светлое, лёгкое, лаэришское. С новым красивым кожаным поясом, который ему купила Наира, с тонким серебряным узором. Пустым. Без оружия. Пояс обнимал его стройную талию и выглядел странно без кинжалов, но Сархан носил его так, как будто ничего не было привычнее.


Чистые короткие торчащие чёрные волосы, но теперь ухоженные, расчёсанные с маслом, блестящие, обрамляли его лицо и Яромир подумал, что ему идёт. По-другому, не так, как раньше, но идёт. И косичка с лунной подвеской у виска, единственное украшение, мерцала серебром.


Они ели и Яромир думал, что это, может быть, последний спокойный вечер. Последний вечер, когда можно просто сидеть за столом, есть, пить, слушать шум чужого города за окном и не думать о том, что ждёт впереди.


- Завтра пойдём, найдём корабль до острова врат, - сказала Наира, отставляя пустую тарелку и вытирая губы. - И там узнаем, что нам готовит дорога.


- Остров врат, - тихо повторил Сархан, глядя в окно, за которым горели огни порта и мачты кораблей покачивались на фоне звёздного неба.


- Розовый мост, - добавил Яромир.


- Долина Цветения, - сказала Наира.


Цветок ждал. Дорога звала. И завтра - завтра начиналась последняя часть пути.


- Ну, - сказал Сархан с лёгкой улыбкой, - по крайней мере, это будет хорошая сказка.


- Лучшая, - кивнул Яромир.


- Если выживем, - добавила Наира.


- Выживем, - сказали оба одновременно.


И Наира улыбнулась, подвеска у её виска мерцала серебром. Вечер был тёплым, и мир, несмотря ни на что, был хорош.


## Глава 52. Ночной разговор


Наира проснулась от ощущения тревоги и несколько мгновений лежала в темноте, не понимая, что её разбудило. Не звук - в комнате было тихо. Не холод - ночь была тёплой. Не кошмар - ей ничего не снилось.


А потом поняла. Сархана не было рядом.


Не то чтобы он обязан был быть рядом, они спали в отдельных комнатах, впервые за долгое время, потому что постоялый дом позволял, но Наира чувствовала его. Всегда. С того момента, как их дороги переплелись, серебряная и чёрная, луна и ночь, она ощущала его присутствие, как ощущают тепло костра за спиной, не оглядываясь. И сейчас это тепло было далеко. Не за стеной - дальше. На краю, на границе её чутья.


После всего, что случилось, после Лаэриша, после "ты не моя сестра", после Нарема, после тюрьмы и цепей, после скалы забвения и серебряного костра, для её душевного спокойствия ей нужно было знать, где он. Что с ним. Что он не ускакал в ночь на Аргуне, не бросился в очередное безумие, не решил, что всем будет лучше без него.


Она встала, накинула на плечи его плащ, который таскала с собой с Лаэриша, и вышла из комнаты.


Сархан был на открытой террасе.


Постоялый дом был построен на склоне и терраса нависала над крышами нижнего города. С неё открывался вид на весь Тарос - на порт, на мачты, на тёмное море, блестящее в лунном свете. Луна стояла высоко, полная, серебряная, яркая, Сархан сидел на перилах террасы, свесив ноги наружу и смотрел на неё.


Он не повернулся, когда она вышла, но Наира знала, что он почувствовал её. Так же, как она чувствовала его. Серебряное и чёрное. Всегда.


Она подошла и встала рядом. Молча. Не спрашивая, не требуя, просто встала, положив руки на перила, лунный свет лежал на её лице и ветер шевелил волосы.


Сархан молчал. Смотрел на луну. Потом, не оборачиваясь, не отводя глаз от неба, протянул руку.


Наира взяла его руку, маленькие пальцы в его ладони, тёплые, знакомые, и Сархан мягко потянул её к себе, поднял на перила, усадил рядом, обнял. И они сидели так на перилах террасы, над ночным городом, смотрели на луну, на порт, на корабли, покачивающиеся у причалов и на серебряную дорожку, лежащую на воде.


- Что тебя беспокоит, старший брат? - тихо спросила Наира.


Сархан молчал. Долго. Так долго, что Наира уже думала - не ответит. Или отшутится, как обычно. Скажет "мне лень" или "ничего" или "луна красивая, вот и смотрю". Поставит стену. Спрячется за улыбкой. Как всегда. Но он не отшутился.


- Я скучаю, - тихо сказал он.


Голос его был таким, каким Наира не слышала его прежде. Не хриплым от боли, не мёртвым от вины, не лёгким от притворного безразличия. Просто тихим. Голосом человека, говорящего правду, потому что больше не может не говорить.


- Я скучаю по моей семье, - сказал он.


Наира не шевельнулась. Не перебила. Слушала.


- Понимаешь, - продолжал Сархан и слова шли медленно, трудно, - я всё это время держал их. Своей силой, своим серебром, своими волосами. Они не могли уйти, потому что я их не отпускал. Это мучило их и мучило меня. Кошмары каждую ночь, рты без звука, глаза, смотрящие из темноты. Это было... плохо. Невыносимо. Но они были рядом.


Он помолчал.


- А теперь их нет.


Два слова. Простых. И за ними - пустота, огромная, как степь.


- Они погрузились в лунную реку. Ушли к богине. Они переродятся другими людьми, в другое время, в другом месте. Может быть, через сто лет, может быть, через тысячу. Отец станет кем-то другим и не будет помнить ни степи, ни коней, ни ссоры, погубившей всех. Мать станет кем-то другим и не будет помнить серебряную птичку и сына, которого звала серебряным соколом. Братья, сестра, бабка - все. Другие. Новые. Не мои.


Голос его дрогнул.


- И я действительно остался один. По-настоящему, до конца. Мы никогда не встретимся. Никогда. Раньше я мог обманывать себя. Говорить: они со мной, они в моих волосах, в моём серебре, они рядом, я чувствую их. Это было враньё, это было болезнью, это было проклятием, но это было хоть что-то. Хоть тень присутствия. А теперь...


Он не договорил.


- Ты не один, - сказала Наира. Тихо, просто, без нажима. - Ты же знаешь, что ты не один. Мы с Яромиром - твоя семья. Названная, да. Не кровная. Но настоящая. Мы тебя не оставим. Никогда. Что бы ты ни говорил, что бы ни делал, куда бы ни убегал - мы найдём. Мы уже доказали это.


- Я знаю, - сказал Сархан и голос его был хриплым. - Я знаю. Вы шли за мной через море. Спасали из тюрьмы. Ловили, когда я падал со скалы. Сидели рядом, когда я спал. Лечили, кормили, терпели. Сделали для меня столько, что мне никогда не отплатить. Я очень вам благодарен. Правда. Больше, чем могу сказать.


- Но мне всё равно одиноко, - прошептал он. - Я будто потерял свою семью снова. Первый раз, когда вернулся и увидел мёртвых. Второй, когда отпустил их. И второй раз... - голос его сломался, - второй раз больнее. Потому что первый раз у меня украли, а второй - я отдал сам.


Наира ничего не сказала. Что она могла сказать? Что боль пройдёт? Не пройдёт. Не скоро. Что он справится? Он и так справляется - каждый день, каждую минуту. Что всё будет хорошо? Может быть. А может нет.


Она не стала говорить. Она просто обняла его крепче маленькими, сильными, тёплыми руками, прижалась к нему и молчала.


И Сархан заплакал. Не так, как плакал в тюрьме, слабыми, беспомощными слезами истощённого тела. Не так, как плакал у серебряного костра, слезами прощания. По-другому. Тяжело, горько, глубоко. Слёзы лились потоком по щекам, по подбородку, по шее, он всхлипывал, плечи его тряслись и он обнимал Наиру, вцепившись в неё, как вцепляются в единственное, что держит на поверхности.


Наира держала его. Молча, крепко, не отпуская. Маленькая жрица ночи, сидящая на перилах террасы над ночным городом, с лунным светом на лице и с плачущим степняком в руках. Она не утешала, утешение было бы ложью и они оба это знали. Она просто была рядом. Как стена, в которую можно упереться. Как земля, на которую можно упасть.


Он плакал долго. Она держала, гладила его по коротким волосам, молчала, лунный свет лежал на них обоих и ночной ветер пах морем и свободой.


Потом слёзы кончились, Сархан затих, его дыхание выровнялось, он поднял голову и посмотрел на Наиру мокрыми, красными, опустошёнными глазами.


- Что бы я без тебя делал, - сказал он.


- Мне даже страшно представить, - ответила Наира и в голосе её была улыбка, тихая, тёплая, чуть дрожащая. - А что бы я делала без тебя?


- Возможно, наслаждалась бы скучным путешествием, - Сархан улыбнулся, улыбка его была мокрой и кривой - Без штормов, без тюрем, без скал забвения. Спокойно доехала бы до цветка. Сорвала бы его. Вернулась бы в храм победительницей.


- Не говори так, - серьёзно сказала Наира. - Я бы без тебя пропала. Без тебя и Яромира. Помнишь Мирах? Я стояла в трактире, бандиты наступали и я не знала, что делать. Я, жрица ночи, лучшая из молодых, с парными кинжалами и коброй, стояла и не знала, что делать. А потом ты просочился через толпу и утащил меня. И с тех пор... - она помолчала, - с тех пор я знаю, что делать. Потому что вы рядом.


- Без Яромира бы точно пропали, - вздохнул Сархан. - Оба. Он нас кормит, лечит, сторожит, вытаскивает из пещер и ловит золотыми сетями. Без него мы бы давно лежали где-нибудь, мёртвые и голодные.


Наира хмыкнула.


- У нашего солнечного брата есть лишь один недостаток, - продолжал Сархан задумчиво. - А может, это тоже достоинство. Он решительно не может не спать по ночам.


- Конечно достоинство, - улыбнулась Наира. - Нам тоже стоит пойти спать. Завтра у нас много дел. Корабль, остров врат, розовый мост, Долина Цветения, цветок, расцветающий раз в тысячу лет. Мелочи.


Сархан усмехнулся. Потом бесшумно спрыгнул с перил на террасу и обернулся к Наире. Протянул руки, обхватил её за талию, аккуратно снял с перил и поставил на пол.


- Ну что ж, - сказал он. - Спать так спать.


Они стояли друг напротив друга в лунном свете, на террасе, над спящим городом. Маленькая жрица ночи и лунный странник. Сестра и брат.


- Спасибо, - тихо сказал Сархан. - За то, что пришла. За то, что не спросила ничего лишнего. За то, что просто была рядом.


- Всегда, - ответила Наира. - Всегда, старший брат. Даже когда ты этого не хочешь. Особенно - когда не хочешь.


Сархан улыбнулся. Коснулся пальцем серебряной подвески у её виска.


- Спокойной ночи, маленькая госпожа.


- Спокойной ночи, дурак.


И они разошлись по комнатам. Полная луна стояла над Таросом, ночь была тёплой, море шептало у причалов и где-то далеко за морем, за островами, за последними землями, которые знают карты, ждал цветок.


И три дороги, золотая, серебряная и чёрная, тянулись к нему, сплетённые в одну.


## Глава 53. Предложение


Утром Яромир встал как всегда первым.


Солнце било в окно золотыми полосами, пыль танцевала в лучах и шум порта, крики чаек, скрип мачт, голоса грузчиков, доносился снизу, весёлый и бестолковый. Яромир умылся, оделся, проверил Искру, рысёнок дремал на подушке, обняв лапами звенящий шарик, и вышел в общий зал.


Наира появилась чуть позже, уже причёсанная, в новом платье, с кинжалами на поясе. Сехра дремала за пазухой. Глаза у Наиры были чуть красные от недосыпа и Яромир вспомнил, что ночью ему показалось будто скрипнула дверь, но он решил что приснилось и снова уснул.


- Доброе утро, - сказала Наира.


- Доброе. А где Сархан?


- Спит.


Яромир поднял брови. Сархан, который никогда не спал дольше Яромира, который поднимался до рассвета и варил степной отвар, спит?


Они позавтракали. Собрали вещи. Проверили сумки. Яромир даже успел спуститься к конюшне и покормить Аргуна, Рыжего и Лейлу. Сархан спал.


В конце концов Яромир начал волноваться. Вернулся наверх, осторожно заглянул в комнату Сархана и увидел: степняк лежал на кровати, укрывшись до подбородка, его лицо было спокойным и расслабленным и дышал он ровно, глубоко, но то, что он спит в десятом часу утра, было настолько непохоже на него, что Яромир встревожился.


Он осторожно коснулся лба Сархана ладонью, пуская тонкий луч золотой силы, прислушиваясь. Температура нормальная. Пульс ровный. Дыхание глубокое. Никаких признаков болезни, никакой лихорадки, никакого воспаления. Просто спит. Яромир пожал плечами и вышел.


- Здоров, - сказал он Наире, которая ждала в коридоре с выражением лица означавшим, что если Сархан болен, она его вылечит, а если притворяется убьёт. - Просто спит. Видимо, ему нужно.


Наира кивнула. И ничего не сказала, но Яромир заметил, как она чуть расслабилась и подумал, что ночью дверь скрипела не во сне.


Сархан проснулся, когда солнце стояло уже высоко. Он появился в общем зале, босой, лохматый, с отпечатком подушки на щеке, и первое, что увидел Яромир, была улыбка. Настоящая, широкая, сонная, счастливая улыбка человека, которому приснилось что-то хорошее.


- Встал, соня, - сказал Яромир. - Мы уже позавтракали, собрались и упаковались. А ты даже не умылся. Сегодня ты выбираешь корабль.


- Доброе утро, - Сархан потянулся, зевнул и сел за стол, потянувшись к оставленной для него лепёшке. - Почему я?


- Потому что у нас с Наирой это плохо получается, - сказал Яромир. - "Зорянку" выбирал я и мы попали в шторм. Контрабандистскую лодку выбирала Наира и она тонула на ходу. А нам нужно перевезти трёх коней, так что в этот раз ты.


- Что тебе снилось? - Наира внимательно посмотрела на него. Она видела улыбку. Видела, как он спал. Видела, что что-то изменилось.


Сархан задумался. Лепёшка застыла на полпути ко рту.


- Мне снилась луна, - сказал он медленно, вспоминая. - Огромная, яркая, как никогда. И цветок - далеко, на горизонте, светящийся розовым. И... - он нахмурился, - золотоволосая девушка. С синими глазами. Очень красивая. И рядом с ней - волк. Большой, серый. Её спутник, кажется. Странно, - он покачал головой, - я точно никогда её не видел. Но во сне она казалась знакомой. Как будто... как будто я должен был её знать.


- Девушки ему снятся, - фыркнула Наира. - Незнакомые. С волками. Замечательно. Ты лучше вещи собери, нам пора.


- У меня нет вещей, - радостно улыбнулся Сархан, разведя руками. - Всё, что у меня есть, на мне. Так что я готов.


Наира посмотрела на него, на растрёпанного, босого, улыбающегося степняка без вещей, без оружия, без серебра, и подавила вздох. Потом протянула ему сапоги, которые он забыл в комнате, и гребень.


- Обуйся. Причешись. Мы уходим через четверть часа.


***


Порт Тароса был большим, грязным и переполненным. Десятки, может быть, сотни кораблей стояли у причалов борт к борту: торговые парусники, рыбацкие баркасы, военные галеры, контрабандистские шлюпки, паломнические суда и совсем уж непонятные посудины, о назначении которых лучше было не спрашивать. Флаги всех цветов и народов развевались на ветру. Грузчики тащили тюки. Купцы спорили. Моряки ругались. Чайки кричали.


- Ну вот, - сказал Яромир, обводя рукой порт. - Выбирай. Какой нравится.


Сархан внимательно окинул взглядом порт, но не двинулся с места. Стоял, чуть прикрыв глаза, слегка наклонив голову и Яромир понял: он смотрит глазами Кары. Ястреб парил где-то высоко, невидимый в белёсом небе и видел весь порт сверху, каждый корабль, каждый парус, каждую мачту.


- Пойдёмте, - сказал Сархан наконец.


И повёл их. Уверенно, не оглядываясь, через толпу, мимо причалов и лодок, мимо торговцев и зазывал к самому большому кораблю в порту.


Корабль был внушительным. Трёхмачтовый, с широким корпусом, с высокой кормой, украшенной резьбой и позолотой, из тех, что возят богатых путешественников и знатных особ. На палубе виднелись навесы от солнца, кресла, столики и люди, прогуливающиеся вдоль борта в дорогих одеждах.


Сархан загадочно улыбался. Наира и Яромир переглянулись и пошли за ним, не понимая, что он задумал.


Они подошли к трапу и остановились.


- И что дальше? - спросил Яромир.


- Подожди, - сказал Сархан. - Пока стой с загадочным видом.


- С каким?..


- С загадочным. Скрести руки. Смотри вдаль. Сияй.


- Я не умею сиять по заказу, - возмутился Яромир.


- Умеешь, - сказала Наира. - Ты всегда сияешь. Просто стой.


Яромир скрестил руки и стал стоять. Золотые волосы на солнце действительно сияли, Искра высунулась из сумки и навострила уши. Рядом стояла Наира, маленькая, красивая, с кинжалами и коброй, и Сархан с серебряным мерцанием кожи и ястребом.


Им не пришлось долго ждать. С корабля по трапу сбежал полный лысый человек в богатом халате, с цепочками на шее и кольцами на каждом пальце. Лицо его расплылось в такой широкой улыбке, что казалось ещё немного и голова треснет пополам. Он подбежал к ним и глубоко, суетливо поклонился, звеня цепочками.


- Достопочтенные озарённые! - воскликнул он по-нахрейнски. - Какая честь! Какая удача! Вы хотите попасть на остров врат?


- Да, - кивнул Сархан. - Нам нужно на остров врат.


- Какая удача! - повторил человек и улыбка его стала ещё шире. - Наш корабль отплывает завтра утром, прямым рейсом. Соблаговолите воспользоваться нашим судном! У нас лучшие каюты на побережье, превосходная кухня, опытная команда...


- Нас трое, - перебил Сархан, - и у нас три коня. Один из них - большой и кусается. Сколько это будет стоить?


Человек замахал руками.


- Конечно, это будет абсолютно бесплатно! - воскликнул он. - И мы с радостью позаботимся о ваших конях! У нас просторные стойла в трюме, лучшее сено, свежая вода...


- И чего вы от нас хотите? - спросил Сархан.


Человек замялся. Улыбка чуть дрогнула, но не погасла.


- Ничего, - сказал он. - Совсем ничего. Всего лишь... обедать вместе с другими пассажирами. И ужинать. В общей столовой. Это всё.


Сархан посмотрел на Наиру. Наира посмотрела на Яромира. Яромир посмотрел на Сархана.


- Что думаете? - спросил Сархан.


- То есть мы будем диковинкой, - сказал Яромир. - Зверями в клетке. Чтобы развлекать других пассажиров. "Смотрите, настоящие озарённые, те самые, которые идут за цветком, можно потрогать".


- Именно, - кивнул Сархан. - Но корабль большой, каюты хорошие, кони поместятся и бесплатно. А нам плыть всего два дня.


- Ну что ж, - сказала Наира и её в голосе мелькнула весёлая, опасная нотка, которая появлялась, когда ей было интересно. - Это может быть даже забавно. Посмотрим, кто кого будет развлекать. Да и плыть всего два дня. Выдержим.


- Яр? - Сархан повернулся к Яромиру.


Яромир тяжело вздохнул.


- Ладно, - сказал он. - Если вы согласны, то и я тоже. Только я предупреждаю: если кто-нибудь попытается потрогать Искру, я не отвечаю за последствия.


- Мы согласны, - сказал Сархан человеку с корабля.


- Вот и замечательно! - Человек засиял так, что золотой купол Лаэриша побледнел бы от зависти. - Когда достопочтенные озарённые могут отплыть?


- Да хоть сейчас, - сказал Сархан. - Мы готовы.


- Тогда прошу вас на борт! - человек поклонился так низко, что цепочки зазвенели о доски причала и побежал вперёд, указывая дорогу.


Они взошли на борт. Корабль изнутри был ещё роскошнее, чем снаружи - полированное дерево, медные перила, навесы из шёлка на палубе. Пассажиры, богатые купцы, их жёны, несколько важных на вид мужчин в дорогих одеждах, провожали троицу взглядами: любопытными, алчными, восхищёнными. Трое озарённых. Настоящие. На их корабле. С ястребом и коброй.


Коней завели в просторные чистые стойла, с сеном и свежей водой. Сархан долго устраивал Аргуна, проверял стойло, трогал стены, нюхал сено, инструктировал конюхов и каждое его указание звучало как приказ полководца.


- Не чистить без моего присутствия. Не подходить сзади. Не трогать гриву. Не смотреть в глаза. Кормить из рук не пытаться. Если укусит, сами виноваты.


Конюхи кивали, бледнели и записывали.


Рыжий и Лейла устроились спокойно, они были обычными конями и не кусались. Аргун посмотрел на соседей по стойлу, двух изнеженных верховых лошадей какого-то купца и фыркнул с таким презрением, что лошади прижали уши.


Потом улыбчивый человек, он назвался распорядителем корабля, показал им каюты. Три отдельных, рядом, на верхней палубе, с окнами, выходящими на море. Не роскошные, но просторные и чистые, с кроватями, столиками, стульями и даже зеркалами на стенах.


- Буду рад видеть достопочтенных озарённых за ужином, - поклонился распорядитель и удалился.


И друзья остались одни.


- Давайте играть в такую игру, - сказал Сархан, усаживаясь на кровать Яромира и подтягивая ноги. - За ужином будем делать вид, что нахрейнский знает только Наира. А нас с Яромиром ты будешь переводить.


Наира уставилась на него.


- И почему это? - возмутилась она. - Давай ты будешь переводить. У тебя язык подвешен лучше всех. Ты из кого угодно верёвки совьёшь, а я...


- Нет, поверь, будет интересно, - Сархан загадочно улыбнулся. - Они будут говорить при нас то, что не сказали бы, если бы знали, что мы понимаем. Торговцы, купцы, хитрые люди - помнишь, что говорил Хакан? Они захотят нас прощупать. Узнать, за чем мы идём, что хотим сделать с цветком, можно ли нас подкупить, запугать, обмануть. Если они думают, что из троих озарённых только маленькая девочка говорит по-нахрейнски, они расслабятся. Будут переговариваться между собой, думая, что мы не слышим. А ты - ты будешь слышать всё. И переводить нам только то, что считаешь нужным. А потом мы решим, как с ними играть.


Наира смотрела на него. Потом на Яромира.


- Ты умнее, чем кажешься, старший брат, - медленно сказала она.


- Я знаю, - кивнул Сархан.


- Иногда, - добавила она.


- Иногда, - согласился Сархан. - Но сегодня один из таких дней.


Яромир хмыкнул. Потом кивнул.


- Ладно, - сказал он. - Я всё равно плохо говорю по-нахрейнски. Мне несложно притвориться, что не говорю совсем. Буду сидеть с загадочным видом.


- Ты уже отлично это умеешь, - сказал Сархан.


- Спасибо, - сухо ответил Яромир.


Наира спрятала улыбку. Потом посерьёзнела.


- Хорошо, - сказала она. - Тогда за ужином я говорю, вы молчите. Смотрите красиво. Сияйте. И слушайте. Каждое слово.


- Каждое слово, - кивнул Сархан.


- Каждое, - подтвердил Яромир.


## Глава 54. Сказки и разговоры


Они привели себя в порядок тщательнее обычного, потому что сегодня были не путниками, а представлением и вышли к ужину.


Распорядитель корабля, его звали Фазиль и его улыбка казалось была приколочена к лицу гвоздями, встретил их у входа в столовую. Столовая занимала половину верхней палубы, просторная, с длинным столом из полированного дерева, с шёлковыми навесами от ветра, с масляными лампами, раскачивающимися в такт качке. Стол был накрыт богато, фарфор, серебро, хрусталь, за ним уже сидели пассажиры и все головы повернулись, когда троица появилась в дверях.


- Уважаемые гости! - Фазиль возвысил голос и улыбка его стала такой широкой, что Яромир забеспокоился за целостность его лица. - Позвольте представить вам наших почётных пассажиров! Трое озарённых солнцем, луной и тьмой, призванных цветком бессмертия! Идущие вместе к Долине Цветения!


Он произнёс это с таким торжественным восторгом, с каким объявляют редкое блюдо на пиру. Яромир подумал, что сравнение с "главным блюдом" было не так уж далеко от истины.


Фазиль проводил их к местам, в центре стола, разумеется, чтобы все видели. Сархан наклонился к Наире и Яромиру.


- За столом есть люди, понимающие язык Саруун-ханата, - шепнул он быстро, одними губами. - Вон тот, в углу, и женщина в золотом, она из наших степей. И златоборский тоже кто-то понимает, вон те двое, с мечами. Так что говорить нужно с оглядкой. Даже между собой.


Яромир кивнул. Наира кивнула.


Друзья поклонились собравшимся.


- Мои названные братья не понимают нахрейнский, - сказала Наира по-нахрейнски, голос её был мягким, вежливым, с лёгкой извиняющейся улыбкой. - Солнечный говорит только на языке Златоборья, лунный - на языке степей. Так что я буду говорить за всех. Прошу простить за неудобство.


Яромир сидел с непроницаемым лицом и старался не выдать, что понимает каждое третье слово. Сархан рядом с ним выглядел идеально, расслабленный, чуть скучающий, с лёгкой полуулыбкой, ни один мускул не дрогнул, когда Наира объявила его не понимающим нахрейнский. Между собой они перебрасывались фразами на языке Саруун-ханата и Наира "переводила" для них вопросы гостей, а они "отвечали" ей и она "переводила" обратно.


Компания за столом собралась пёстрая и Яромир, оглядывая лица, подумал, что Хакан был прав: к острову врат плыли все.


Местная богатая молодёжь - четверо юношей, загорелых, развязных, в дорогой одежде, с перстнями на каждом пальце. Сыновья торговцев или чиновников, плывущие посмотреть на зрелище, как плывут на скачки или бои. Они смотрели на троицу с жадным любопытством, как смотрят на диковинных зверей в зверинце.


Богатые купцы Нахрейна - двое, средних лет, с тяжёлыми цепями и холодными глазами. Эти смотрели иначе, оценивающе, прикидывая, как с этого заработать. Наира чувствовала их взгляды и безмятежно улыбалась им в ответ.


Женщина из Саруун-ханата, немолодая, величественная, в золотом халате, расшитом степными узорами, с четырьмя охранниками за спиной. Она посмотрела на Сархана, на его короткие волосы, на мерцание кожи, на единственную косичку с подвеской и что-то мелькнуло в её глазах. Узнавание. Она знала, что такое озарённый луной. И Сархан, не поворачивая головы, чуть наклонил подбородок, едва заметно, степным жестом уважения к старшей.


Искатели приключений из Златоборья - двое, молодые, крепкие, с мечами на поясах и с тем выражением восторженной бесшабашности, какое бывает у людей, впервые уехавших далеко от дома. Они смотрели на Яромира как на героя из былины, с открытыми ртами и горящими глазами.


И ещё - тихие люди неизвестного происхождения. Двое, в неприметной одежде, с неприметными лицами. Они почти не говорили, почти не ели, но слушали. Внимательно. Каждое слово. Яромир заметил их и запомнил.


Сначала вопросы были осторожными, вежливыми, обтекаемыми, вопросы людей, не уверенных, что им ответят.


- Далеко ли вы путешествуете?


- Давно ли вы вместе?


- Как вы познакомились?


Потом - смелее.


- Правда ли, что цветок даёт бессмертие?


- Кто из вас его сорвёт?


- Что вы с ним сделаете?


Наира отвечала - вежливо, с улыбкой, советуясь с "братьями" на степном языке, прежде чем ответить.


- Да, мы трое озарённых - солнцем, луной и тьмой. Нас позвал цветок, каждого из своей страны. Мы встретились по дороге, случайно, по воле наших дорог, и решили идти вместе.


- Мы пережили много испытаний и приключений вместе, - продолжала она. - Штормы, битвы, потери. И теперь мы названные братья и сестра. Наши дороги сплетены и мы не собираемся драться друг с другом за цветок. Будет так, как дорога решит. Кому суждено, тот и сорвёт. А может, никто из нас. Мы не знаем.


- Но ведь цветок может сорвать только один! - воскликнул один из молодых нахрейнских купцов, подаваясь вперёд. - Вы не боитесь, что...


- Мы не боимся, - мягко перебила Наира. - Мы доверяем друг другу.


За столом переглянулись. Наира видела: недоверие на лицах купцов, непонимание на лицах молодёжи, задумчивость на лице степной женщины. И тихие люди в углу обменялись взглядами.


- Расскажите нам о ваших приключениях! - попросил один из златоборских юношей, по-нахрейнски, с сильным акцентом. - Пожалуйста! Мы всю дорогу слышали слухи - про храм в Лаэрише, про пиратов в Саймаре, про рысь размером с лошадь!


Наира вопросительно посмотрела на Сархана. Тот, выдержав паузу, как и подобает человеку, "не понимающему" вопроса и ждущему перевода, чуть кивнул.


Наира "перевела" просьбу. Сархан "подумал". Потом заговорил на степном языке, тихо, мягко, тем голосом, которым рассказывал сказки на палубе "Зорянки". И Наира переводила.


Это была больше сказка, чем то, что с ними случилось. Сархан умел рассказывать - это знали все, кто его слышал, от матросов "Зорянки" до бунтовщиков в каменоломнях. Но сейчас он рассказывал не для друзей, а для чужих и сказка была другой. Обтекаемой. Красивой. Полной ярких деталей и лишённой того, что знать посторонним не следовало.


Шторм стал грандиознее - волны высотой с мачту, ветер, срывающий паруса. Битва в Саймаре - эпической: двое озарённых против пиратской армии, огонь и серебро, рысь с горящими когтями. Вольные Берега - загадочными и полными чудес: жемчужные бухты, морские змеи, города мастеров.


О тюрьме Нарема - ни слова. О цепях - ни слова. О серебряном костре - ни слова.


Все слушали с открытыми ртами. Молодёжь охала и ахала. Купцы забыли о своих расчётах. Златоборские юноши сжимали кулаки и шептали "ух ты!" в самых напряжённых местах. Даже тихие люди в углу подались вперёд и даже степная женщин, величественная, невозмутима, чуть приподняла бровь, что для степнячки было равнозначно бурным аплодисментам.


А потом Искорке надоело сидеть в сумке.


Это случилось в самый разгар рассказа. Из сумки на поясе Яромира высунулась маленькая рысья мордочка с кисточками на ушах, с янтарными глазами, полными решительности. Потом лапа. Потом вторая лапа. Потом весь рысёнок, который выбрался из сумки, вспрыгнул на стол и замер.


За столом ахнули.


Искра стояла на белой скатерти, между фарфоровыми тарелками и хрустальными бокалами, и оглядывала собравшихся с тем царственным достоинством, какое бывает только у кошек и у очень уверенных в себе монархов. Потом она развернулась, нырнула мордочкой в сумку и вытащила оттуда звенящий шарик.


Шарик покатился по столу. Искра бросилась за ним. Шарик звякнул о бокал, отскочил, покатился между тарелками. Рысёнок метнулась следом, припала к скатерти, прыгнула, шарик улетел в другую сторону и Искра за ним.


Весь стол замер. А потом все заулыбались. Даже купцы. Даже тихие люди в углу. Даже степная женщина, которая, кажется, не улыбалась с рождения. Маленький пушистый рысёнок, с кисточками и янтарными глазами, гонялся за звенящим шариком по столу, среди серебра и хрусталя, нападал на него, промахивался, нападал снова, мурлыкал, шарик звенел и было невозможно было не улыбаться.


- Это... - начал один из купцов.


- Это спутник, - тихо сказала Наира, улыбаясь. - Искра. Она обычно вот такая. Маленькая и играет.


- А в бою? - спросил златоборский юноша, у которого горели глаза.


- А в бою другая, - сказала Наира. - Но сейчас она играет. И когда она играет, лучше не мешать.


И пока весь стол любовался на маленькую рысь, нападающую на звенящий шарик, трое путешественников наконец смогли спокойно поесть. Еда была хороша, действительно хороша: рыба, запечённая с травами, рис с шафраном, свежие фрукты, сладости, вино. Яромир ел с удовольствием, не торопясь. Сархан рассеянно, всё ещё прислушиваясь к разговорам вокруг. Наира аккуратно, как учили в храме и одновременно слушала, слушала, слушала.


За столом шептались. По-нахрейнски, негромко, между собой, думая, что двое из троих не понимают. И Наира слышала всё.


Потом Наира встала.


- Мы устали с дороги, - сказала она, поклонившись собравшимся. - Прошу простить. Мы желаем всем спокойной ночи и приятных снов.


- Но ещё так рано! - воскликнул Фазиль. - Может быть, достопочтенные озарённые задержатся ещё ненадолго? Гости так хотели бы услышать продолжение...


- Завтра, - улыбнулась Наира. - Обещаем продолжить завтра. У нас ещё целый день в пути.


Их провожали взглядами - жадными, разочарованными, восхищёнными. Искра, подхваченная Яромиром и водворённая обратно в сумку, с шариком, разумеется, напоследок зевнула в сторону стола и показала маленькие, но внушительные клыки.


Когда они вернулись в каюту Яромира, все трое, закрыв дверь, Сархан сел на кровать и заговорил. По-степному, быстро, тихо.


- Купцы обсуждали, как подступиться к нам на обратном пути, - сказал он. - Один предлагал золото. Другой угрозы. Третий сказал, что проще подождать и посмотреть, кто вернётся, а потом решать.


- Я слышала, - кивнула Наира. - И ещё: степная женщина шепнула охраннику, что лунный из степей и она хочет поговорить с ним наедине. А двое тихие, те, в углу, они не торговцы. Они наблюдатели. Чьи - не знаю. Но они запоминали каждое слово.


- А златоборские мальчики просто хотят приключений, - добавил Яромир. - Безобидные. Но болтливые.


- Завтра будет интереснее, - сказал Сархан. - Они осмелеют. Начнут подходить по одному. Предлагать. Просить. Торговаться.


- Пусть, - сказала Наира. - Мы готовы.


Они переглянулись - трое, в тесной каюте, в свете масляной лампы, и Яромир подумал, что Хакан был прав, и мир был прав, и дорога была права: вместе - сподручнее.


- Спокойной ночи, - сказал он.


- Спокойной ночи, - сказала Наира.


- Спокойной ночи, - сказал Сархан.


Корабль качался на волнах, луна стояла над морем и три дороги, золотая, серебряная и чёрная тянулись вперёд, сплетённые в одну.


***


Позже, когда корабль затих и лампы в коридорах были притушены, в дверь каюты Сархана постучали.


Стук был негромким, но уверенным. Сархан, сидевший на кровати и расчёсывающий короткие волосы новым гребнем, замер. Прислушался. Потом встал и открыл.


На пороге стоял один из охранников степной женщины, широкоплечий, молчаливый, с коротко стриженной головой и шрамом через бровь. Он посмотрел на Сархана и поклонился.


- Госпожа Айсулу просит лунного странника посетить её, - сказал он на языке Саруун-ханата.


Сархан помолчал мгновение. Потом кивнул.


- Не смею перечить госпоже, - сказал он и поклонился в ответ.


Он вышел из каюты, прикрыв дверь и пошёл за охранником по тихому коридору, мимо закрытых дверей спящих пассажиров, к корме, где располагались каюты побольше и подороже.


Каюта госпожи Айсулу была не каютой - она была покоем. Большая, просторная, устланная коврами, настоящими степными коврами, с узорами из переплетённых коней и птиц, мягкими, заглушающими шаги. На стенах - шёлковые ткани, на потолке - фонарь с цветными стёклами, бросающий на ковры пятна рубинового и сапфирового света. Запах, благовония, степные травы, кожа, запах дома и у Сархана на мгновение перехватило дыхание.


Женщина сидела на подушках у низкого столика, какие стоят в юртах ханских жён, из тёмного резного дерева, инкрустированного серебром. На столике - чайник, две пиалы, блюдо со сладостями: курага, миндаль в мёду, засахаренные лепестки роз.


Вблизи она была старше, чем казалась за ужином. Не стара, но и не молода. Лицо её, смуглое, с высокими скулами и узкими тёмными глазами, несло на себе печать власти и привычки повелевать. Золотой халат был расшит не просто узорами, а знаками, Сархан узнал их: ханские тамги, родовые метки. Эта женщина была не просто богатой. Она была знатной. Очень знатной.


- Приветствую высокородную госпожу, - Сархан поклонился. Глубоко, по-степному, правая рука к сердцу, голова склонена. Поклон младшего перед старшей, простого перед знатной.


- Подойди, лунный странник, - сказала женщина. Голос её был низким, мелодичным, с той особой интонацией, какая бывает у людей, привыкших, чтобы их слушали. - Садись.


Она показала на подушки напротив.


Сархан бесшумно пересёк каюту и опустился на подушки. Привычно, легко, как садился тысячу раз в юртах своего клана. Ноги скрестил. Спину выпрямил. Руки положил на колени.


Потом, не спрашивая, не дожидаясь приглашения, поднял чайник и наполнил пиалы. Сначала для госпожи. Потом для себя. Тонкая струйка тёмного, ароматного чая, пахнущего степными травами, полынью и чем-то ещё, чем-то, что он не чувствовал с того дня, как покинул степь.


Госпожа Айсулу благосклонно улыбнулась и отпила из своей пиалы. Сархан поднял свою. Вдохнул глубоко, медленно, закрыв глаза. Аромат вошёл в него, как входит песня, которую не слышал давно, знакомая до последней ноты, до последнего обертона. Попробовал.


- Я уже соскучился по этому вкусу, - сказал он и улыбка его была настоящей, тёплой, без тени притворства. - Спасибо, госпожа. Я забыл, каков настоящий степной чай. Тот, что мне привозили... - он не стал говорить "контрабандисты", - тот, что я пил в дороге, был лишь бледной тенью.


- Это большая удача встретить призванного цветком, - сказала госпожа Айсулу, разглядывая его поверх своей пиалы. - Можешь называть меня Айсулу-ханым.


- Это большая честь, Айсулу-ханым, - сказал Сархан, и поклон его стал глубже. - Меня зовут Сархан. Чем я могу служить высокородной госпоже?


Женщина отпила ещё глоток. Поставила пиалу. Посмотрела на него прямо, пристально.


- Почему ты так выглядишь, Сархан? - спросила она. - Я едва признала земляка. Светлая одежда, короткие волосы, ни кинжалов, ни серебра. Ни одной тамги, ни одного знака клана. Если бы не мерцание кожи, я бы приняла тебя за лаэришца.


- Так получилось, - ответил Сархан. Голос его был ровным. - Все мои вещи сгинули. Дорога забрала многое.


Он не стал объяснять что именно забрала, как забрала, почему волосы коротки и серебра нет. Это было его и он не был обязан делиться.


Айсулу-ханым смотрела на него. Долго, внимательно и Сархан выдерживал взгляд, спокойно, без вызова, без покорности.


- Это не дело, - сказала она наконец.


Она кивнула одному из охранников, стоявших у стены и тот вышел и вернулся через минуту, неся на вытянутых руках одежду. Степную дорожную одежду, тёмную, из плотной шерсти и кожи, с серебряной вышивкой по краям. Лёгкие кожаные доспехи - наручи, нагрудник, тонкой работы, украшенные степными узорами. И кинжалы - пару, в ножнах, с рукоятями из чёрной кости, степные, изогнутые, именно такие, какие Сархан носил когда-то.


Сархан посмотрел на одежду. На доспехи. На кинжалы. Потом на Айсулу-ханым.


- Я благодарю высокородную госпожу, - сказал он и поклонился. Глубоко, с искренним уважением. - Это щедрый дар. Достойный дар. Но я должен отказаться.


Тишина. Охранники у стены переглянулись.


- У меня есть всё, что мне нужно, - продолжал Сархан, голос его был мягким, но твёрдым. - Мои спутники и мои друзья. Конь, который несёт. Ястреб, который видит. Сестра, которая лечит. Брат, который защищает. Больше мне ничего не нужно.


Он помолчал. И добавил с лёгкой, знакомой полуулыбкой:


- Разве что если госпожа не пожалеет этого замечательного чая. Вот чая мне действительно не хватает.


Айсулу-ханым смотрела на него. Потом тихо, коротко усмехнулась.


- Чая, - повторила она. - Ну что ж. Будет тебе чай. Завтра получишь. Я прикажу собрать для тебя запас - хорошего, настоящего, степного. Чтобы хватило на дорогу.


- Благодарю, Айсулу-ханым, - Сархан поклонился снова. - Это лучший дар, который я мог получить.


Женщина отпила ещё глоток. Её глаза, узкие, тёмные, видящие насквозь, не отпускали его.


- Почему ты идёшь вместе с ними? - спросила она. - Солнечный и дочь тьмы - не твой народ. Не твоя кровь. Почему не один?


- Я бы не ушёл далеко без них, - улыбнулся Сархан. - Это не скромность, госпожа, это правда. Без солнечного брата я бы не вылечил ни одной раны. Без сестры-жрицы - не нашёл бы дороги из собственных кошмаров. Они спасали мне жизнь - не раз и не два. А я... я стараюсь не мешать.


- А они? Почему они идут с тобой? - в голосе Айсулу-ханым мелькнуло что-то, может быть, настоящее любопытство.


- Сам удивляюсь, - ответил Сархан и улыбка его стала шире. - От меня одни беды и неприятности. Но они почему-то остаются. Я пытался уйти - четырежды. Они каждый раз возвращали. Так что я сдался.


Айсулу-ханым смотрела на него ещё мгновение. Потом кивнула.


- Что ж, - сказала она. - Пусть луна всегда освещает твой путь, Сархан.


- Приятного путешествия, Айсулу-ханым, - ответил он и поклонился в последний раз.


Когда он вернулся в свою каюту, там ждали Наира и Яромир.


Наира сидела на его кровати, скрестив ноги, с выражением лица, означавшим, что вопросы будут и много. Яромир стоял у двери, прислонившись к косяку, со скрещёнными руками.


- Что она хотела? - спросила Наира без предисловий.


- Не знаю, - Сархан пожал плечами, снял сапоги и сел рядом. - Позвала, напоила чаем, предложила одежду, доспехи и кинжалы. Я отказался. Спросила, почему иду с вами. Попрощалась. Может, завтра расскажет больше.


- Так что вы делали? - спросил Яромир с лёгким подозрением.


- Пили чай, - улыбнулся Сархан и в улыбке его была мечтательность. - Настоящий степной чай, Яр. Из полыни, чабреца и ещё чего-то, чему нет названия на ваших языках. Она обещала поделиться запасами. Вы такого, наверное, никогда не пробовали. Завтра попробуете.


- Мне это не нравится, - сказал Яромир.


- Мне тоже, - вздохнул Сархан и улыбка погасла. - Она ханым. Айсулу-ханым. С четырьмя охранниками на роскошном корабле, плывущая к острову врат. Она не зевака и не торговка. Она посланница хана. Наверняка завтра заговорит про цветок.


- Что она может нам сделать? - спросила Наира.


- Неприятности, - сказал Сархан. - Ханат - это сила. Армия, всадники, серебряные шаманы. Если хан решит, что цветок должен принадлежать степи, он пришлёт за ним. Не сюда - на обратном пути. Или в Долине. Или после. Но вряд ли худшие неприятности, чем те, что у нас уже были. После Нарема, после цепей и скалы забвения, посланница хана с чаем и подарками выглядит почти уютно.


- Не недооценивай женщин с чаем и подарками, - сказала Наира.


- Никогда, - серьёзно ответил Сархан. - Я научен горьким опытом жизни с тобой.


Наира фыркнула.


- А может, мы расстанемся мирно, - продолжал Сархан. - Постараюсь её уболтать. Она степнячка, а степняки уважают тех, кто отказывается от даров. Это хороший знак. Может быть, она просто хотела понять, кто я. Увидеть своими глазами. Оценить.


- И что она оценила? - спросил Яромир.


- Не знаю, - пожал плечами Сархан. - Но чай она дала хороший. А теперь действительно идём спать. Завтра остров врат. И там уже будет не до чая.


Наира и Яромир переглянулись. Потом одновременно вздохнули. И пошли по своим каютам.


А Сархан остался сидеть на кровати, за окном каюты плыла луна, серебряные нити тянулись к ней от его кожи и он думал о ханым с узкими глазами, которая смотрела на него, как смотрят на коня, оценивая - годен ли для скачки.


И о цветке, который ждал.


И о дороге, которая вела.


И о золотоволосой девушке из сна, с синими глазами и волком, которую он никогда не видел.


## Глава 55. Второй день


На следующий день пассажиры корабля осмелели.


Вчерашняя осторожность, вежливые вопросы из-за стола, почтительная дистанция, испарилась за ночь, как утренний туман. Троица озарённых оказалась не грозными полубогами, а обычными молодыми людьми, которые едят, пьют, смеются и у которых рысёнок гоняет шарик по столу. С обычными людьми можно разговаривать. К обычным людям можно подходить.


И подходили.


Златоборцы нашли Яромира первыми, на палубе, утром, когда он стоял у борта, подставив лицо солнцу. Двое молодых, крепких, восторженных парней, Яромир так и не запомнил их имена, подошли, поклонились по-златоборски и начали говорить. Быстро, наперебой, заканчивая фразы друг друга, как это бывает у людей, которые давно путешествуют вместе и думают одинаково.


- Мы из Солнцеграда, из дружины воеводы Ратибора, - говорил один.


- Нет, мы бывшие, мы ушли в странствие, - поправлял другой.


- Мы слышали про вас, про троих озарённых, ещё в Мирахе, когда...


- Нет, в Саймаре, помнишь, торговец рассказывал...


- Расскажите про шторм! Про рысь! Правда, что она дышит огнём?


- Она не дышит огнём, - терпеливо отвечал Яромир.


- А когти? Горящие когти? Мы слышали, что горящими когтями она...


- Расскажите про храм! Вы правда разрушили храм Солнца? Молнией? С неба?


Яромир оглянулся, ища глазами Наиру или Сархана, но помощи не было. Наиру уже перехватили нахрейнские купцы, она стояла у другого борта, окружённая людьми и лицо её было вежливым и внимательным. Сархан - Сархан был где-то, Яромир не видел его, только Кара кружил над мачтой, значит, хозяин был рядом.


Пришлось отвечать самому. Яромир не умел рассказывать как Сархан, красиво, с размахом, превращая правду в сказку. Он говорил просто, честно, по-златоборски: было так-то, сделали то-то, получилось вот так. Но молодые дружинники слушали с горящими глазами и раскрытыми ртами, каждое его слово принимали как золото, переспрашивали, восхищались и Яромир чувствовал себя неловко, потому что не привык, чтобы им восхищались и не считал, что заслуживает.


- А правда, что вы убили верховного жреца? - спросил один из них тише, оглянувшись.


- Правда, - ответил Яромир и лицо его стало серьёзным. - Он заряжал кристаллы жизнью озарённых. Убивал их. Медленно, мучительно. Используя солнечную силу.


Молодые дружинники замолчали.


- Я бы тоже убил, - тихо сказал один из них.


- Я знаю, - кивнул Яромир. - Поэтому рассказываю.


Наира беседовала с нахрейнскими купцами и не только с ними.


Слух о том, что среди троих озарённых есть жрица ночи, способная видеть истину и читать намерения, разнёсся по кораблю мгновенно. Нахрейнцы знали, что такое жрица ночи, в Нахрейне храм Ночи был силой, с которой считались и халиф, и торговцы, и воины. Жрица, способная предсказывать, это не развлечение, это инструмент. И к Наире потянулись.


Купцы спрашивали осторожно, обтекаемо, пряча настоящие вопросы за светской беседой. Удачна ли будет торговля на острове врат? Стоит ли вкладывать в лунный жемчуг? Безопасен ли обратный путь?


Наира отвечала вежливо, с улыбкой, ничего конкретного, и каждый уходил с ощущением, что получил ответ, хотя на самом деле не получил ничего. Жреческое искусство - говорить много и не сказать ничего.


Но были и другие. Женщина, жена одного из купцов, немолодая, с уставшими глазами, отвела Наиру в сторону и спросила тихо, не о торговле. О сыне. Он болен, давно болен, лекари не помогают. Может ли жрица ночи...


Наира посмотрела на неё и жрица в ней взяла верх над путешественницей. Она взяла женщину за руки, закрыла глаза, прочитала и сказала несколько слов. Женщина заплакала, поблагодарила и ушла.


Сархан наблюдал издалека. Когда очередной проситель потянулся к Наире, он поймал её взгляд и спросил, молча, одними глазами: нужна помощь? Наира едва заметно качнула головой: не нужно, справляюсь. И он не вмешался. Отвернулся и пошёл к корме, где его уже ждала Айсулу-ханым.


Айсулу-ханым возжелала гулять по палубе. Она появилась из своей каюты в другом халате, сегодня синем, с серебряной вышивкой и два охранника шагали за ней, как тени. Она прошла по палубе, пассажиры расступались перед ней, кланялись и она величественно, небрежно кивала им.


Потом она остановилась рядом с Сарханом.


- Составишь мне компанию, лунный странник? - сказала она.


Это не было вопросом.


- С удовольствием, Айсулу-ханым, - Сархан поклонился и ему ничего не оставалось, как подчиниться.


Они неспешно гуляли по палубе и Айсулу-ханым говорила. О степи, о ханате, о конях и ветрах, о том, как изменилась ставка хана за последние годы. Говорила легко, непринуждённо, как говорят о пустяках, но Сархан слышал за каждым словом второе дно, и третье, и четвёртое. Она мягко, умело прощупывала его: не прямым вопросом, а обходным путём, через шутку, через воспоминание, через случайное замечание.


Какого он клана? Где его земли? Кто его шаман?


Сархан отвечал так же легко, так же обтекаемо. Он умел играть в эту игру, может быть, не так хорошо как ханым, но достаточно, чтобы не сказать лишнего. Они ходили по палубе, как два фехтовальщика, проверяющих защиту друг друга и ни один не раскрылся.


Потом ханым остановилась у борта и посмотрела на море.


- Завтра - остров врат, - сказала она.


- Да, - кивнул Сархан.


- Ты знаешь, что тебя там ждёт?


- Нет, - честно ответил он. - Никто не знает. Но моя дорога ведёт туда.


Ханым посмотрела на него и кивнула. И ушла к себе, охранники последовали за ней. Сархан остался у борта и ветер трепал его короткие волосы.


На обеде Сархан продолжил свой рассказ. Сегодня он рассказывал про жемчужную бухту - про народ ночи, про бронзовых ныряльщиц, про древнего морского змея, обретшего человеческий облик и про девушку, которая каталась на нём, смеясь. Рассказывал мягко, напевно, а Наира переводила на нахрейнский, добавляя от себя те детали, которые Сархан опускал: как пахли ночные цветы, какого цвета были глаза змея, как звучала песня ныряльщиц над водой.


Вместе они рассказывали лучше, чем поодиночке и Яромир, сидящий рядом и жующий рис с шафраном, подумал, что если бы эти двое не были братом и сестрой, а сказочником и его голосом, они бы прославились на все Вольные Берега.


Пассажиры заворожённо слушали, забыв о еде. Молодёжь с восторгом. Купцы с расчётливым удовольствием. Тихие наблюдатели в углу с неподвижными лицами, запоминая каждое слово. Даже Айсулу-ханым, сидевшая на своём конце стола с охранниками, слушала, её узкие глаза были чуть прищурены и что-то в них мерцало.


Потом кто-то из молодёжи попросил:


- А можно ещё раз посмотреть на рысь? Вчера она так смешно играла...


- Искорка спит, - сказал Яромир, заглянув в сумку.


Искра действительно спала, свернувшись вокруг звенящего шарика, с закрытыми глазами и с выражением блаженства на мордочке.


- Она не хочет вылезать? - разочарованно спросил юноша.


- Она хочет, когда сама решит, - ответил Яромир. - А когда решит - уже не остановишь. Но обычно решает не тогда, когда нужно.


Искра, словно услышав, чуть шевельнула ухом. И продолжила спать.


После обеда Сархан сбежал первым.


Он терпел два дня - улыбался, отвечал на вопросы, гулял с ханым, рассказывал сказки за столом. Но после обеда, когда пассажиры расселись по палубе и начали подтягиваться к нему с новыми вопросами, он встал, извинился и сказал:


- Аргун скучает. Мне нужно к нему.


И ушёл в трюм.


Конечно, он спускался к Аргуну регулярно, каждое утро, каждый вечер, и ещё раза два между, кормил, чистил, проверял стойло, разговаривал. Но сейчас он спустился и не вернулся. Сел рядом с Аргуном, привалился спиной к стенке стойла, закрыл глаза и сказал коню:


- Если кто-нибудь спросит - меня нет. Я уехал. Далеко. В степь.


Аргун сочувственно фыркнул, как показалось Яромиру, спустившемуся через час.


- Есть ли у тебя совесть? - спросил Яромир, заглядывая в стойло. - Мы там наверху отбиваемся от толпы, а ты здесь сидишь.


- Конечно нет, - ответил Сархан, не открывая глаз. - Совести нет, сил нет, желания нет. Я лунный странник, я странствую. Сейчас - в трюме.


- Тебя ищет ханым.


- Скажи, что я медитирую. Или сплю. Или умер. Что хочешь.


- Тебя ищут купцы. Хотят предложить...


- Не хочу знать, что они хотят предложить. Скажи, что я разговариваю с конём и это священный ритуал.


Яромир вздохнул.


Наира спустилась ещё через полчаса.


- Старший брат, - сказала она строгим голосом. - Ты бросил нас.


- Я не бросил, - Сархан приоткрыл один глаз. - Я стратегически отступил. Если хотите, можете тоже спуститься. Здесь тихо, пахнет сеном, Аргун не задаёт глупых вопросов.


Наира посмотрела на него. Потом на Аргуна. Потом на лестницу, ведущую наверх, откуда доносились голоса пассажиров, ищущих озарённых.


- Подвинься, - сказала она и села рядом.


Яромир потоптался у входа. Посмотрел наверх. Посмотрел на друзей, мирно сидящих у коня. Потом вздохнул, сел с другой стороны и достал из сумки недоделанного Кару.


- Если кто-нибудь спросит, - сказал он, - мы все медитируем.


Они просидели в трюме до ужина. Рыжий и Лейла косились на них из соседних стойл с недоумением. Аргун стоял с видом коня, привыкшего к странностям хозяина и его друзей.


На ужине зашёл разговор про остров врат.


Может быть, потому что завтра они прибывали и предвкушение висело в воздухе, как запах перед грозой. Может быть, потому что вино развязало языки. Может быть, потому что каждый хотел показать, что знает больше других.


- Остров врат - он ведь не на картах, - начал один из нахрейнских купцов, немолодой, с тяжёлой золотой цепью. - Я плаваю двадцать лет и никогда не видел его на карте. Говорят, он появляется только когда цветок расцветает. А в остальное время - пусто. Море и небо.


- Чепуха, - возразил другой купец, помоложе. - Остров стоит всегда. Просто до него невозможно добраться, когда цветок не цветёт. Течения, ветра, туманы - всё отводит корабли. А когда цветок расцветает, дорога открывается.


- Я слышал про мост, - сказал один из златоборских юношей, подавшись вперёд. - Розовый мост. Из камня, которого нет нигде больше. Мост между миром людей и Долиной Цветения. По нему можно пройти только призванным. Остальных мост не пускает.


- Не пускает - это мягко сказано, - мрачно заметил кто-то из тихих наблюдателей, заговоривший впервые за два дня. Голос его был сухим, безэмоциональным. - Мост убивает. Тех, кто не призван и пытается пройти. Тысячу лет назад, когда цветок цвёл в последний раз, двести человек попытались пройти по мосту следом за призванными. Ни один не вернулся.


За столом стало тихо.


- На мосту есть страж, - сказала Айсулу-ханым, и все повернулись к ней. Она говорила спокойно, негромко, но голос её нёс вес и каждое слово падало, как камень в тихую воду. - В наших степных сказаниях говорится: на мосту стоит страж и каждого, кто хочет пройти, он спрашивает о цене. И призванный должен заплатить тем, что дороже всего. Если заплатит - пройдёт. Если не сможет - мост не пустит.


- В наших храмовых преданиях иначе, - тихо сказала Наира, "переводя" для братьев, но на самом деле говоря от себя. - Мост - это испытание правдой. Он показывает тебе, кто ты есть на самом деле. Всё, что ты прятал. Всё, чего боялся. Всё, о чём лгал себе. И если ты выдержишь свою собственную правду пройдёшь.


- А в златоборских былинах, - добавил Яромир по-нахрейнски, забывшись на мгновение, и Наира быстро "перевела", как будто он говорил по-златоборски, - страж задаёт три вопроса. И ответить нужно честно. Солгавший не пройдёт.


- Три разных предания, - задумчиво сказал нахрейнский купец. - Три версии. Какая правильная?


- Может быть, все три, - сказала Наира.


- А что на том берегу? - спросил один из молодых пассажиров. - За мостом? В Долине?


- Никто не знает, - сказал тихий наблюдатель. - Те, кто проходил мост тысячу лет назад, ушли. Один вернулся. С цветком. Но о том, что видел в Долине, не рассказал. Ни слова. До конца жизни.


Все посмотрели на троицу. На Яромира - золотого, спокойного, с серебряной подвеской у виска. На Наиру - маленькую, бледную, с кинжалами. На Сархана - серебристого, с короткими волосами, с лёгкой улыбкой.


- Вы не боитесь? - спросил кто-то.


Трое переглянулись.


- Боимся, - просто сказала Наира. - Конечно боимся. Но дорога ведёт и мы идём.


- Будьте осторожны, - вдруг сказала жена купца, та, что спрашивала о больном сыне. Голос её дрожал. - Пожалуйста. Будьте осторожны и вернитесь. Все трое.


- Не берите ничего от стража, - посоветовал нахрейнский купец. - Страж предложит - не берите. Это ловушка.


- Не смотрите мосту в глаза, - сказал златоборский юноша и тут же смутился. - Ну, мне бабка так говорила. Не знаю, есть ли у моста глаза.


- Держитесь друг друга, - сказала Айсулу-ханым. Негромко, просто, без степного величия. - Это самое важное. Мост испытывает каждого по отдельности. Но вы идёте вместе. В этом ваша сила.


Сархан внимательно посмотрел на неё. И кивнул.


- Спасибо, - сказал он. По-нахрейнски. Напрямую, забыв про игру с переводом.


Никто не заметил, или все заметили, но промолчали.


Завтра они прибывали на остров врат.


Все были в предвкушении - пассажиры, команда, даже Фазиль с его вечной улыбкой стал серьёзнее и тише. Что-то витало в воздухе - не страх, не радость, а то, чему нет названия: ощущение края. Конца дороги. Начала чего-то, что больше, чем все они.


Трое вернулись в каюту Яромира по привычке, все трое в одну и сидели молча, слушали море, думали каждый о своём.


- Завтра, - сказала Наира.


- Завтра, - кивнул Яромир.


- Завтра, - повторил Сархан. И улыбнулся. - Это будет хорошая сказка. Какой бы ни был конец.


- Конец будет хорошим, - твёрдо сказал Яромир. - Я это чувствую. Мой бог говорит мне, что мы вернёмся. Все трое.


- Твой бог оптимист, - заметил Сархан.


- Мой бог - солнце, - ответил Яромир. - Солнце всегда возвращается. Даже после самой долгой ночи.


Наира ничего не сказала. Только потянулась и коснулась их рук одновременно, левой рукой - Яромира, правой - Сархана. И её маленькие пальцы были тёплыми и крепкими.


Три руки. Три силы. Три дороги сплетённые в одну.


Завтра.


## Глава 56. Остров врат


На следующий день, когда утренний туман рассеялся, впереди по курсу показался остров.


Он возник из моря, как возникают острова в сказках, как будто кто-то приподнял завесу и показал то, что было скрыто. Зелёный, с пологими холмами и белыми скалами на побережье и над всем островом, висело сияние. Розоватое, мягкое, как свет сквозь лепестки цветка.


- Остров врат, - прошептал кто-то на палубе.


Все высыпали наверх - пассажиры, команда, даже Фазиль, потерявший наконец свою вечную улыбку и стоявший у борта с выражением благоговейного страха. Корабль шёл к острову, паруса наполнялись ветром, который пах не солью, а чем-то другим - цветами, может быть, или рассветом, или тем, чему нет названия на языках людей.


Прощание было удивительно тёплым. Яромир не ожидал этого. Он готовился к другому - к натянутым улыбкам, к последним попыткам подкупить или выспросить, к холодным рукопожатиям и фальшивым пожеланиям. Но получил другое.


Златоборские юноши подошли первыми. Глубоко по-златоборски поклонились, рука к сердцу. Один протянул Яромиру простой дорожный нож с рукоятью из оленьего рога.


- Это мне дед дал, - сказал он краснея. - Когда я уходил из дома. Сказал - пусть хранит. Я хочу, чтобы он хранил вас.


- Я не могу взять, - начал Яромир.


- Пожалуйста, - сказал юноша. - Мне будет спокойнее.


Яромир взял нож. Горло его перехватило и он не нашёл слов, просто кивнул.


Жена купца, которая спрашивала о больном сыне, подошла к Наире. Протянула маленький свёрток.


- Мёд, - сказала она тихо. - Горный, с лавандой. Мой сын его любит. Я подумала может пригодится. В дороге.


Наира приняла и крепко обняла женщину и та всхлипнула и быстро отошла.


Нахрейнские купцы кланялись и говорили напутственные слова. Один протянул Наире мешочек с пряностями. Другой - свиток с молитвой, написанной каллиграфическим почерком.


Молодёжь дарила мелочи - кто ленту, кто монетку на удачу, кто горсть засахаренных орехов. Даже тихие наблюдатели, молчавшие весь путь, подошли и поклонились. Один из них протянул Яромиру сложенный пергамент.


- Здесь то, что мы знаем об острове, - сказал он негромко. - Карта побережья, расположение лагерей, кто где стоит. Может пригодиться.


- Спасибо, - сказал Яромир. - Кто вы?


Тихий человек чуть улыбнулся.


- Те, кто наблюдает, - ответил он. - И желает удачи.


И отошёл, не объяснив.


Айсулу-ханым подошла последней. Она стояла перед Сарханом, величественная, в синем халате с серебром и два охранника за её спиной держали что-то.


- Лунный странник, - сказала она. - Я предлагала тебе одежду, доспехи и кинжалы. Ты отказался. Но позволь мне настоять хотя бы на малом.


Охранник шагнул вперёд и протянул пару кожаных наручей, тёмных, мягких, из выделанной кожи, с серебряной прострочкой по краям.


- Я заметила, что твой ястреб сидит у тебя на плече, - сказала Айсулу-ханым. - И что когти у него нешуточные. А руки у тебя голые.


Сархан посмотрел на наручи. Потом на Кару, сидящего на его плече и действительно впивающегося когтями в тонкую ткань рубахи. На плече уже были царапины, мелкие, неглубокие, но ежедневные.


- Госпожа наблюдательна, - сказал он.


- Госпожа тридцать лет живёт среди ловчих, - ответила Айсулу-ханым. - Возьми. Это не дар. Это практическая необходимость.


Сархан посмотрел на наручи ещё раз.


- Благодарю, Айсулу-ханым, - сказал он и принял наручи.


Надел их привычным движением, затянул ремешки. Кара тут же перебрался на защищённое предплечье и устроился удобнее, его когти впились в кожу наручей, а не в кожу хозяина и Сархан чуть улыбнулся от облегчения.


- Пусть луна ведёт тебя, Сархан, - сказала Айсулу-ханым. - И пусть ты вернёшься. Степь ждёт своих сыновей.


Она не сказала "цветок". Не попросила. Не намекнула. Просто пожелала вернуться.


Сархан глубоко поклонился. И когда выпрямился, в глазах его было что-то, чего Яромир не видел прежде: не благодарность, не удивление, а узнавание. Как будто ханым напомнила ему что-то, что он забыл. Что он сын степи. Что у него есть народ. Что где-то, далеко отсюда, ветер гонит ковыль, табуны бегут по серебряной траве и луна встаёт над бескрайней равниной.


Яромир стоял на палубе, держа в руках дедовский нож златоборского юноши, мешочек с пряностями, свиток с молитвой, горсть орехов, ленту, монетку и пергамент с картой и думал, что мир устроен лучше, чем он думал.


Эти люди, пассажиры роскошного корабля, богатые, праздные, плывущие к острову врат из любопытства или корысти, они не были плохими. Может быть, корыстными - да. Слишком любопытными - безусловно. Может быть, некоторые из них, после возвращения, попытались бы выторговать цветок или выманить его хитростью. Но сейчас, в это утро, на этой палубе, перед лицом неизвестности, они были просто людьми. Людьми, которые смотрели на троих молодых странников, уходящих туда, откуда может быть не возвращаются и искренне желали им удачи. И от этого было как-то тепло.


Они сошли с корабля на остров врат. Причал был деревянным, новым, его построили недавно, наспех, чтобы принимать корабли, которых прибывало всё больше. Рядом ещё причалы, ещё корабли и люди, люди, люди. Яромир не ожидал такого количества. Хакан предупреждал, но одно дело слышать "целый город", а другое видеть.


На острове было многолюдно. Действительно многолюдно, как на ярмарке в Мирахе, только здесь ярмарка была не торговой, а чем-то другим. Люди делились на группы, на фракции и каждая обживала свой кусок острова. От простых палаток из ткани, растянутой между кольями, под которыми жались бедняки и зеваки, до вполне приличных деревянных домиков, поставленных основательно, с навесами и заборчиками, в которых обитали торговцы побогаче. Были нахрейнские шатры, полосатые, с флажками на верхушках. Были степные войлочные юрты и Сархан, увидев их, на мгновение замер. Были даже каменные строения, кто-то привёз камень и нанял мастеров, над ними развевались флаги каких-то гильдий или домов.


Лавки, мастерские, кухни, харчевни. Менялы, гадалки, проповедники. Торговцы амулетами, торговцы картами, торговцы "подлинными" кусочками розового моста. Зеваки, авантюристы, паломники, мошенники. Город. Настоящий город, выросший на пустом острове - город ожидания, город любопытства, город жадности и надежды.


Их заметили мгновенно. Шёпот побежал по толпе, как рябь по воде. Головы поворачивались. Пальцы указывали.


- Не останавливаемся, - тихо сказала Наира. - Идём к мосту. Сначала посмотрим.


Они медленно ехали через остров, не торопясь, но и не задерживаясь, сквозь толпу, которая расступалась перед ними и смыкалась за ними. Яромир на Рыжем - конь шёл ровно, привычный к толпе. Наира на Лейле - чёрная кобылка нервничала, но держалась. Сархан на Аргуне - серый конь шёл, как шёл всегда, ни на кого не обращая внимания и люди расступались перед ним шире, чем перед остальными, потому что конь был большой и взгляд у него был такой, что лучше не проверять.


Остров был невелик, от причала до противоположного берега, может быть, час верхом, дорога вела через холмы, через пёстрый лагерь, мимо палаток и домиков, мимо людей, которые смотрели и шептались. Потом толпа поредела. Потом кончилась. Последний шатёр остался позади и дорога вывела на открытый берег. И они увидели мост.


Розовый мост. Яромир остановил Рыжего и замер. Мост начинался на берегу основанием из того же розового камня, вросшим в скалу и поднимался дугой над морем, изящный, невесомый, невозможный. Он был как будто сделан из розового кварца, полупрозрачный, светящийся изнутри мягким, тёплым светом и сквозь него, если приглядеться, можно было видеть небо и воду. Тонкий как лепесток, как крыло бабочки и казалось чудом, что он вообще стоит, что не ломается под собственным весом, что ветер не сносит его.


Он поднимался вверх плавной дугой и его дальний конец... исчезал. Растворялся в розоватом, непроницаемом тумане, мерцающем тем же светом, что и сам мост. Туман стоял стеной, не двигаясь, не рассеиваясь и за ним не было видно ничего. Ни земли, ни моря, ни неба. Только розовое сияние. Даже море, казалось, затихло у подножья моста. Волны подходили к розовому основанию и отступали.


- Как красиво, - тихо сказал Сархан.


Он смотрел на мост снизу вверх, запрокинув голову, серебряное мерцание его кожи отзывалось на розовое сияние и глаза его горели огнём человека, увидевшего чудо.


- И тревожно, - добавила Наира.


Она стояла рядом, лицо её было бледным, руки сжимали поводья Лейлы и тьма внутри неё волновалась. Она чувствовала мост. Чувствовала то, что стояло за розовым сиянием, древнее, огромное, непостижимое.


Яромир смотрел на мост и молчал. Золотая сила внутри него гудела и он чувствовал то же, что чувствовала Наира: силу. Не враждебную, не добрую - просто силу. Такую огромную, что все его способности казались рядом с ней искрой перед пожаром.


- Я больше всего боюсь, - сказал он наконец, - что он нас разделит. Мост. Испытание. Что бы там ни ждало, страж, правда, плата, я боюсь, что он заставит нас пройти поодиночке. Разведёт в стороны. Лишит друг друга.


Он повернулся к ним обоим и его синие глаза были яснее, чем когда-либо.


- Когда пойдём, давайте я свяжу нас вместе. Золотой сетью. Как на карнизе в горах, только крепче. И вы мне протяните свои нити - серебряную и чёрную. Три силы, сплетённые в одну. Я удержу. Сделаю всё, чтобы удержать. Что бы мост ни пытался с нами сделать, мы пройдём вместе. Или не пройдём вовсе.


Наира посмотрела на него. Потом на Сархана. Потом на мост, розовый, сияющий, уходящий в туман.


- Хорошо, - сказала она. - Золотая, серебряная и чёрная. Три нити. Одна верёвка.


- Хорошо, - кивнул Сархан. Потом улыбнулся лёгкой, лукавой, бесстрашной улыбкой, от которой Наира обычно начинала нервничать. - Звучит как начало интересной сказки. Три странника на розовом мосту, связанные нитями из золота, серебра и тьмы. Мне нравится.


- Тебе всё нравится, - пробормотала Наира.


- Не всё, - возразил Сархан. - Цепи не нравились. Тюрьма не нравилась. А мост нравится. Красивый.


Яромир посмотрел на них, на степняка с лёгкой улыбкой и жрицу с тревогой в глазах и подумал, что если бы кто-то спросил его сейчас: "Чего ты боишься?", он ответил бы: "Потерять их". Не цветка, не моста, не стража, не правды о себе. Потерять их. Этих двоих. Сумасшедшего лунного брата и маленькую грозную сестру. Это было единственное, чего он по-настоящему боялся.


И он сделает всё, чтобы этого не случилось. Всё.


- Когда пойдём? - спросила Наира.


Яромир посмотрел на мост. На розовое сияние. На туман, за которым пряталась Долина Цветения.


- Завтра, - сказал он. - Сегодня отдых. Последний отдых перед... - он не договорил, потому что не знал, перед чем.


- Завтра, - согласилась Наира.


- Завтра, - кивнул Сархан.


***


Они бродили по острову до вечера, не торопясь, впитывая, осматриваясь.


Остров врат был странным местом. Не потому что здесь было что-то пугающее или враждебное, а потому что всё здесь было временным. Люди жили в ожидании чего-то, что вот-вот случится, но никак не случается. Лавки торговали, харчевни кормили, менялы звенели монетами, но во всём этом была зыбкость, ненастоящесть, как у декораций, которые разберут после представления.


Они купили ещё припасов на дорогу, на всякий случай, не зная, что ждёт за мостом и сколько времени займёт путь через Долину. Вяленое мясо, сухие лепёшки, фрукты, мёд. Наира выторговала у местного знахаря пучок целебных трав. Яромир нашёл зерна для коней и верёвку, хорошую, крепкую, на всякий случай.


И вкусностей на ужин, потому что это был последний вечерии Наира сказала: "Если завтра нас ждёт испытание, то сегодня мы поедим как следует". Свежие фрукты, огромные, сочные, каких они не видели прежде, с кожурой цвета заката. Мягкий сыр в листьях. Копчёная рыба. Медовые лепёшки с орехами.


А потом Сархан нашёл чайник. Он остановился у маленькой лавки, заваленной посудой, глиняной, медной, деревянной и замер. На полке, между двумя грубыми котелками, стоял чайник. Маленький, круглый, из тёмной обожжённой глины, с коротким носиком и крышечкой на верёвочке. Простой, честный, из тех, что ставят на угли в юрте и заваривают травы и чай из них пахнет так, как должен пахнуть чай.


Сархан взял его в руки. Повертел. Заглянул внутрь. Понюхал. Потом обернулся к Наире и в глазах его было выражение, которое Яромир видел только однажды, когда Искра нашла свой звенящий шарик.


- Можно его купить? - спросил он.


Не "я куплю" - "можно купить". Попросил. По-настоящему попросил, как просят о чём-то важном. И Яромир вдруг понял: это был первый раз. Первый раз за всё путешествие, когда Сархан попросил что-то для себя. Не для коня, не для Кары, не для других, для себя. Маленький глиняный чайник.


- Конечно, - сказала Наира, голос её дрогнул, она быстро отвернулась к торговцу и начала торговаться, чтобы Сархан не увидел её лицо.


Они купили чайник. И Сархан тут же, прямо в лавке, попросил горячей воды, ополоснул его, прогрел, засыпал чай из запасов Айсулу-ханым и заварил. И когда поднёс чайник к лицу и вдохнул, глаза его закрылись и на лице проступило выражение такого тихого, простого счастья, что Яромир отвернулся, потому что это было слишком личным.


С чайником и остальными покупками они отправились к мосту. К его подножью, на берег, где розовый камень врастал в скалу, волны отступали и розовое сияние ложилось на песок. Здесь было пусто - зеваки и торговцы не подходили близко к мосту, то ли из страха, то ли из суеверия. Тихо, только море и ветер, пахнущий цветами. Хорошее место для последнего ужина.


И здесь, у подножья моста, они увидели человека. Он сидел на камне, лицом к мосту и рядом с ним лежал пёс. Большой, серый, лохматый, с умными жёлтыми глазами, не обычная собака, а спутник. Серебряная искра, слабая, приглушённая, как угли, подёрнутые пеплом. Озарённый луной.


Человек был немолод, может быть лет тридцати пяти, может быть старше, трудно было определить. Худой, обросший, с длинными нечёсаными волосами и бородой, в одежде, которая когда-то была хорошей, но давно превратилась в тряпьё. Он сидел, смотрел на мост, прихлёбывал из глиняного кувшина и вид у него был абсолютно потерянный. Как у человека, который пришёл куда-то куда звали и обнаружил, что не знает зачем.


Сархан спешился с Аргуна, отдал поводья Яромиру и подошёл к человеку. Опустился рядом на камень.


- Пусть луна всегда озаряет твой путь, - сказал он на нахрейнском.


Человек повернул голову. Посмотрел на Сархана - на короткие волосы, на серебряное мерцание кожи и в мутных, усталых глазах его мелькнуло узнавание. Не Сархана - его природы. Лунный увидел лунного.


- И твой тоже, - сказал он и протянул кувшин.


Сархан принял его, отхлебнул и скривился. Местное вино было кислым, мутным, с привкусом уксуса и чего-то ещё, о чём лучше не думать.


- Какой ужас, - сказал Сархан, возвращая кувшин. - Поужинаешь с нами? У нас еда получше.


Человек посмотрел на него. Потом на Яромира и Наиру, стоящих поодаль с конями. Потом - обратно на Сархана.


- Зачем? - спросил он.


- Затем, что еда вкуснее, когда не один, - пожал плечами Сархан.


Они расположились тут же, на берегу, у подножья розового моста, на расстеленных плащах. Импровизированный стол - покупки, разложенные на ткани: фрукты, сыр, рыба, лепёшки, мёд, орехи. Сархан достал новый чайник, разжёг маленький костерок из плавника, поставил чай на угли. Наира нарезала фрукты кинжалом. Яромир расстилал плащи и следил, чтобы Искра не утащила копчёную рыбу раньше времени.


Человек настороженно сидел рядом, как сидит одичавшая кошка, которую впустили к огню, но которая ещё не уверена, что не прогонят. Серый пёс лёг у его ног и смотрел на Искру с выражением спокойного превосходства.


Сархан налил чай в четыре чашки, купленные вместе с чайником и подал одну человеку.


- Я Сархан, - сказал он просто. - Это мои названные брат и сестра - Яромир и Наира. А тебя как звать?


Человек принял чашку. Бережно обхватил обеими руками, поднёс к лицу, вдохнул. И на мгновение, на одно короткое мгновение, что-то проступило на его лице. Память о чём-то, что было давно.


- Я Эрлик, - сказал он.


- И сколько ты здесь сидишь, Эрлик? - спросил Сархан, подвигая к нему тарелку с сыром.


Эрлик отпил чай. Пожал плечами.


- Месяца два. Или три. Я сбился со счёта. Может, четыре. Луна сменилась трижды, по-моему. Или четырежды. Здесь дни похожи один на другой.


- Но почему? - спросил Сархан. - Мост - вот он. Дорога - вот она. Что тебя держит?


Эрлик посмотрел на мост. Розовое сияние легло на его лицо и в усталыхтмутных глазах отразился свет.


- Меня позвал цветок, - сказал он. - Как и вас, наверное. Я шёл долго. Издалека. Бросил дом, бросил жену, бросил детей. Пришёл сюда. Увидел мост. И понял, что не знаю зачем.


Он потрепал пса за ухом привычным, машинальным жестом.


- Зачем мне цветок? Что я с ним сделаю? Бессмертие? Я не хочу жить вечно. Сила? У меня есть сила и она не принесла мне счастья. Слава? Я не хочу славы. Я хочу домой. Но уйти не могу - зов не отпускает. И пойти не могу - не знаю, зачем. Вот и сижу.


- Пошли тогда с нами, - предложил Сархан. - За компанию. Может, по дороге разберёшься.


Эрлик покачал головой.


- Нет, - сказал он. - Не могу. Это должна быть только моя дорога и мой выбор. Не ваш. Не чей-то ещё. Мой. И пока я не пойму, зачем иду, я не пойду. Даже если буду сидеть здесь до конца дней.


Сархан посмотрел на него. Долго, внимательно и Яромир видел, что степняк думает. Может быть, видит в этом человеке что-то знакомое. Того себя, который сидел у костра в бухте контрабандистов и не мог решить - идти или остаться.


- Ладно, - сказал он. - Твоя дорога - твой выбор. Но хотя бы поешь нормально. И выпей чаю вместо этого ужаса, который ты называешь вином.


Эрлик чуть усмехнулся. Первая тень улыбки за весь вечер.


- Расскажи тогда, - попросил Сархан, откусывая лепёшку, - видел ли ты других озарённых, пока здесь сидишь? Тех, кто проходил через мост?


Эрлик кивнул. Отпил чаю, закрыл глаза на мгновение.


- Я видел двоих, - сказал он. - Первая - солнечная. Девушка. Молодая. Золотые волосы, синие глаза.


Наира выразительно посмотрела на Сархана. Тот сделал вид, что не заметил.


- На коне, - продолжал Эрлик. - Огромном. Я в жизни не видел такого коня, выше Аргуна вашего наверное, белый как снег, с гривой до земли. Божественный зверь, не иначе. И с ней - волк. Серый, большой, спутник.


- Когда она прошла? - спросил Яромир и голос его изменился. Солнечная. Золотоволосая. С конём и волком. Он не знал её, не видел, не слышал, но что-то внутри него отозвалось.


- Дней десять назад, - сказал Эрлик. - Может, двенадцать. Она подъехала к мосту, посмотрела и пошла. Без остановки. Без страха. Просто - пошла. Конь за ней, волк за ней. И туман их забрал.


- Твоя девушка уже прошла мост, - сказала Наира Сархану и в голосе её было что-то, балансирующее между иронией и тревогой. - Та самая, золотоволосая, из твоего сна.


- Почему моя? - возмутился Сархан.


- Ну, это ты видел её во сне, - парировала Наира. - Не я. Не Яромир. Ты. Золотоволосая девушка с синими глазами и волком. А теперь она на мосту, впереди нас.


- Мне приснился сон, а ты уже делаешь выводы, - пробормотал Сархан, но выражение его лица говорило, что выводы он тоже делает.


- А второй? - спросил Яромир, возвращая разговор к делу.


- Второй - тёмный, - сказал Эрлик. - Озарённый тьмой. Нахрейнец. Молодой, худой, злой. Прибыл на лодке три дня назад. Как приехал - сразу пошёл на мост. Даже не остановился. Даже не посмотрел. Просто прошёл мимо меня, как мимо камня и ушёл в туман.


Наира побледнела.


- И твой Раван уже там, - захохотал Сархан.


- Почему Раван? - возмутилась Наира. - И он не мой!


- А кто же ещё, если не он, - сказал Сархан и глаза его смеялись. - Нахрейнец, тёмный, молодой, злой, торопящийся. Кто ещё может пройти мимо лунного странника, как мимо камня и даже не поздороваться? Только Раван. Спорим, он первый найдёт цветок, вырвет его с корнем зубами и всех оставит с носом.


- Очень смешно, - мрачно сказала Наира.


- Нет, серьёзно, - Сархан перестал смеяться. - Если Раван уже в Долине, а золотоволосая тем более, значит мы отстаём. Нам нужно идти.


- Ну значит нам тоже не стоит задерживаться, - сказал Яромир. - Выспимся - и с утра на мост.


Он повернулся к Эрлику.


- Может, всё-таки пойдёшь с нами? - спросил он. - Ты сидишь здесь третий месяц. Может быть, ответ не здесь. Может быть, он там, за мостом. И ты его найдёшь, только если пойдёшь.


Эрлик посмотрел на него. На синие глаза, на золотые волосы, на тёплый, честный, солнечный свет. Потом на розовый сияющий мост, уходящий в туман.


- Нет, - сказал он тихо. - Спасибо. Но нет. Ещё не время.


Пёс у его ног вздохнул и положил морду на лапы.


Они ещё немного посидели. Закат окрасил небо в розовое и золотое и розовый мост стал ещё красивее, почти невыносимо красивый, светящийся двойным светом: заката и своим собственным. Туман на дальнем конце порозовел тоже и казалось, что за ним не Долина Цветения, а само небо.


Сархан заварил ещё чаю. Эрлик пил молча, прикрыв глаза, серый пёс дремал у его ног. Искра, выбравшаяся-таки из сумки, сидела рядом с псом и разглядывала его с выражением научного интереса.


- Спасибо за чай, - сказал Эрлик, когда они поднялись. - Давно не пил настоящего.


- Оставь себе кувшин, - сказал Сархан, кивнув на остатки вина. - Нет, лучше вылей его в море. А вот это - возьми. - Он отсыпал в ладонь Эрлику горсть чая из своих запасов. - Заваришь, когда будешь готов.


- Когда буду готов, - повторил Эрлик. И посмотрел на Сархана, долго, внимательно. - Удачи вам. Всем троим.


Они устроились на ночлег здесь же, у моста, на берегу, у розового камня, под сиянием, от которого даже темнота казалась тёплой.


Яромир разжёг костёр. Наира расстелила плащи. Сархан устроил Аргуна, Рыжего и Лейлу у скалы, где трава была густой. Конь-спутник стоял, повернув голову к мосту и его серебряные глаза мерцали в розовом свете.


Они лежали втроём, рядом, как лежали уже столько раз и смотрели на звёзды. Розовое сияние моста ложилось на их лица, было тихо, было странно и было правильно.


- Спокойной ночи, - сказал Яромир.


- Спокойной ночи, - сказала Наира.


- Спокойной ночи, - сказал Сархан. И добавил: - А завтра - хорошая сказка.


И они уснули.


Розовый мост сиял над ними, туман мерцал и где-то там за ним ждал цветок.


## Глава 57. Розовый мост


Они встали на рассвете как по зову. Все трое проснулись одновременно, в один и тот же миг, как будто что-то невидимое коснулось их и сказало: пора. Яромир открыл глаза и увидел розовое сияние моста, лежащее на их лицах, как рассветный луч. Наира уже сидела, глаза её были ясными, сосредоточенными. Сархан стоял у Аргуна, положив руку на шею коня и смотрел на мост.


Умылись молча. Позавтракали без разговоров, без шуток, без обычной перепалки. Степной чай из нового чайника, лепёшки, фрукты. Каждый ел медленно, тщательно, как едят перед боем, не потому что голоден, а потому что тело должно быть сытым.


Потом сборы. Яромир проверил упряжь Рыжего, каждый ремень, каждую пряжку, каждый узел. Подтянул подпругу. Проверил, как приторочены сумки, чтобы не болтались, не мешали, не соскользнули. Наира сделала то же с Лейлой, провела ладонью по ремням, подёргала, подтянула. Сархан проверил Аргуна, седло, подпруга, уздечка, конь стоял неподвижно, позволяя и серебряные глаза его были спокойными.


Кара сидел на новом кожаном наруче. Искра в сумке, с шариком. Сехра за пазухой Наиры.


Всё было готово.


Они подошли к мосту. Камень Эрлика был пуст. Ни человека, ни пса, ни кувшина с вином.


- Может, он ушёл куда-то на ночь, - сказала Наира.


- А может, решился, - тихо сказал Сархан.


Они посмотрели на мост. На розовое основание, вросшее в скалу. На дугу, поднимающуюся над морем. На туман, мерцающий на дальнем конце.


- Может, решился, - повторил Яромир. - Хорошо бы.


За ними наблюдали. Яромир чувствовал взгляды, десятки, может быть, сотни, из лагеря, с холмов, с причалов. Весь остров смотрел. Трое озарённых у розового моста. Момент, ради которого они все приплыли.


Но им уже было не до этого.


- Я пойду первым, - сказал Сархан.


И Яромир не стал спорить, потому что это было правильно. Сархан - самый быстрый, самый чуткий. Если мост ударит, он почувствует первым.


- Наира посередине. Ты, Яр, последним.


Наира кивнула. Яромир кивнул.


Они сели верхом. Аргун переступил копытами, как переступает боевой конь перед атакой. Лейла прижала уши, но Наира погладила её по шее и кобылка успокоилась. Рыжий фыркнул и мотнул головой, Яромир ощутил ладонью привычное тепло, конь был готов.


- Теперь - нити, - сказал Яромир.


Сархан поднял руку, и тонкая, мерцающая серебряная нить потянулась от его ладони. Наира подняла свою и чёрная нить, пульсирующая тёмным светом, протянулась навстречу. Яромир принял обе, серебряную в левую руку, чёрную в правую, золотая сила хлынула от него, обволакивая, оплетая, связывая. Три нити, золотая, серебряная, чёрная, сплелись в одну верёвку. Яромир обвил ею всех троих, и коней, и спутников.


Он почувствовал их. Обоих. Ровное, быстрое сердцебиение Сархана. Частое, сильное сердцебиение Наиры. И свои собственные руки, тёплые, крепкие, держащие.


И они двинулись на мост.


Копыта Аргуна ступили на розовый камень и камень отозвался. Не звуком - вибрацией, тихой, глубокой, проходящей через копыта, через ноги, через всё тело. Мост был живым. Яромир почувствовал это мгновенно, не как чувствуют дерево или камень, а как чувствуют присутствие. Что-то огромное, древнее, спящее и проснувшееся, когда они ступили на него.


Они шли. Спокойно, собранно, шагом. Внешне - три всадника, неторопливо поднимающихся по розовой дуге над морем. Внутри - каждый боялся по-своему и каждый прятал свой страх по-своему. Сархан за лёгкой улыбкой. Наира за жреческой неподвижностью лица. Яромир за прямой спиной и сжатыми челюстями.


Отступать было некуда. Позади - остров, зеваки, прошлое. Впереди - туман, неизвестность, цветок.


Кони шли тихо, копыта звенели по розовому камню и с каждым шагом мост поднимался выше, море отступало вниз, воздух становился другим, розоватым, тёплым, пахнущим чем-то, чему не было названия.


Туман приближался. Сархан вошёл в него первым и Яромир увидел, как серебряный силуэт растворился в розовом мерцании. Потом Наира и чёрная тень исчезла. Потом он сам.


Розовый туман обнял его, мягко, тепло, как обнимает вода и мир исчез. И всё изменилось.


Яромир оказался один. Один в розовом тумане, без коня, без Искры, без друзей. Нить, связывавшая их, золотая, серебряная, чёрная, исчезла, как будто её никогда не было. Руки его были пусты. Вокруг ничего. Только розовый свет, мягкий, ровный, бесконечный, без источника, без направления, без теней.


Горячая, слепая, животная паника ударила в него. Сархан! Наира! Он открыл рот, чтобы крикнуть и не смог. Голос не шёл. Горло сжалось и звук утонул в розовом тумане, как камень тонет в воде.


Он сделал шаг и под ногами был камень. Розовый, тёплый, гладкий. Мост. Он всё ещё на мосту. Но один.


Он заставил себя дышать. Медленно, глубоко, как учил Радомысл. Вдох - золотой свет внутри. Выдох - страх наружу. Вдох - ясность. Выдох - паника.


Это не может быть на самом деле. Это наваждение. Это испытание моста. Наира говорила - "мост показывает правду о себе". Степная сказка - "страж спрашивает о цене". Златоборская былина - "три вопроса и отвечать нужно честно".


Он не один. Они рядом, просто он не видит их. Нити не порваны, просто скрыты. Мост разделил их, как и боялся Яромир, но разделил не по-настоящему, а для испытания.


Он должен пройти своё.


- Здравствуй, солнечный странник.


Голос. Звонкий, хрустальный, не мужской и не женский, не старый и не молодой. Голос самого моста, или стража, или того, что стояло за розовым туманом и было древнее всех сказок.


- И тебе здравствуй, - ответил Яромир. Голос его вернулся, хриплый, но твёрдый.


- Что тебя сюда привело? - спросил голос.


- Моя дорога, - ответил Яромир просто. - Золотая дорога, которую я увидел в тот день, когда цветок позвал. Она привела меня через Златоборье, через ничейные земли, через Мирах, через море, через шторм, через огонь и камень. И привела сюда.


- И чего же ты хочешь? - спросил голос.


Яромир помолчал. Не потому что не знал ответа, а потому что хотел сказать правду. Всю правду. Без красивых слов и без притворства.


- Вернуться домой, - сказал он. - С моими друзьями. Живыми и невредимыми. Вернуться в Златоборье, в святилище, к Радомыслу. Обнять Ладу. Посадить дерево во дворе. Жить.


- А если они вернутся живыми и невредимыми, - спросил голос и в нём не было ни угрозы, ни насмешки, только вопрос, чистый и прозрачный, как розовый камень, - а ты - нет?


Яромир закрыл глаза. Представил: Сархан и Наира, возвращающиеся домой. Сархан - свободный, без кошмаров, со смехом в глазах. Наира - сильная, мудрая, с открытым лицом и серебряной подвеской. Вместе. Живые. А он - нет. Где-то здесь, на мосту, в розовом тумане, отдавший то, что было нужно.


- Если так, то хорошо, - сказал он. - Если я останусь, а они вернутся - хорошо. Это правильная цена. А наоборот - не согласен. Наоборот я не приму. Лучше я, чем они.


- Докажи, - сказал голос.


Перед Яромиром появился чурбачок, маленький, из тёмного плотного дерева. И рядом с ним лежал нож, резец, похожий на его собственный, из лаэришского набора, но другой. Его раскалённое лезвие светилось. Не красным жаром железа - белым, солнечным, слепящим. Нож, выкованный из того же огня, которым Яромир сжёг верховного жреца Лаэриша. Белый огонь.


Яромир откуда-то знал, что должен делать. Не голосом - не было голоса. Не мыслью - не было мысли. Знанием, идущим откуда-то из-за пределов слов, из того места, где золотая сила встречается с чем-то большим. Он должен вырезать. Из этого чурбачка, этим ножом. Вырезать то, что вырезал всегда, только по-настоящему. Без притворства. Без утайки.


Он сел. На розовый камень, в розовом тумане, один и взял чурбачок в левую руку, а нож в правую.


Лезвие обожгло ладонь.


Боль была невыносимой. Не обычной болью ожога, другой. Глубокой, проникающей, как будто огонь вошёл не в кожу, а в кость, в кровь, в сердцевину. Яромир стиснул зубы и не отпустил. Пальцы его сжали рукоять, кожа зашипела, запахло палёным и боль прокатилась по руке, по плечу, по всему телу.


Но он не отпустил. И начал вырезать. Цветок, который он вырезал все эти дни, спрятанный от всех, секретный. Раскалённый нож легко резал дерево, легче, чем обычный, линии выходили точными и плавными и лепестки проступали из чурбачка один за другим, нежные, тонкие, совершенные.


Руки его покрывались ожогами. Пальцы вздувались пузырями, лопались, кровоточили и кровь шипела на раскалённом лезвии, но он продолжал. Потому что цветок. Потому что для них. Деревянный цветок, вырезанный горящими руками, его подарок. Его правда. То, что он прятал от всех, что вырезал тайком, что не показывал ни Сархану, ни Наире, потому что стеснялся, потому что не был уверен, потому что боялся, что не получится.


Цветок возникал в его горящих пальцах лепесток за лепестком, изгиб за изгибом, и каждый лепесток стоил ему ожога, и каждый изгиб крика, проглоченного и не выпущенного.


Он вырезал. И вырезал. И вырезал. И когда последний лепесток лёг на место, тонкий, совершенный, живой, огонь с ножа перешёл на руки, а с рук на всё тело. Яромир вспыхнул, весь, от макушки до пят, белым, солнечным, ослепительным пламенем. И боль стала всем. И мир стал огнём. И он горел, и цветок в его руках не горел.


И он сгорел. И остался прекрасный деревянный цветок. С тонкими лепестками, с изогнутым стеблем, с листьями, в которых видна была каждая прожилка. Живой. Тёплый. Пахнущий деревом и солнцем. И тишина.


Наира оказалась одна. Розовый туман мягко обнял её и когда она обернулась, за ней не было ни Лейлы, ни Сархана, ни Яромира. Даже Сехра исчезла, впервые за всё путешествие кобра не было рядом и рука Наиры, привычно потянувшаяся к вороту, нашла пустоту. Она одна.


Но Наира была жрицей ночи. И жрицы ночи знают, что такое темнота, одиночество, испытание и не боятся. Или боятся, но идут.


Она быстро успокоилась. Выровняла дыхание. Прикрыла глаза, прислушиваясь к тьме внутри себя и тьма отозвалась. Она здесь. Она с ней. Даже без Сехры, даже без братьев - тьма с ней.


Это испытание. Это иллюзия. Мост проверяет. Она была готова к чему-то подобному. Верховная жрица учила: "Когда придёт тьма - не беги. Стой. Слушай. Отвечай".


- Здравствуй, маленькая жрица ночи.


Голос, звонкий, хрустальный, тот же, что слышал Яромир, но для Наиры он звучал иначе. Глубже. Темнее. Как звучит голос богини, когда она говорит через звёзды.


- Что привело тебя сюда?


- Здравствуй, страж моста, - Наира поклонилась. - Меня привела моя дорога. Чёрная дорога, которую я увидела в тот день, когда цветок позвал.


- И чего же ты хочешь, маленькая жрица ночи?


Наира помолчала. Не долго, она знала ответ, знала давно, может быть с того самого вечера у костра, когда Сархан рассказал первую сказку, но хотела произнести его правильно.


- Хочу, чтобы мои названные братья были счастливы, - сказала она. - Яромир - чтобы вернулся домой, к Ладе, к Радомыслу и жил долго и мирно, как заслужил. Сархан - чтобы перестал считать себя виноватым, нашёл покой и смеялся так, как смеётся, когда забывает, что несчастен.


- А для себя, маленькая жрица?


Наира улыбнулась. Тихо, чуть грустно.


- Я бы хотела быть странствующей жрицей, - сказала она. - Свободной, как ветер. Идти от города к городу, от деревни к деревне. Помогать тем, кому нужна помощь. Лечить души. Возвращать потерянных. Давать благословения. И не возвращаться в храм. Не прятать лицо. Не закрывать глаза от солнца. Жить по-настоящему, под открытым небом, с пылью на ногах и звёздами над головой.


- А если счастье твоих братьев будет стоить тебе жизни? - спросил голос.


Наира не дрогнула. Не задумалась. Не взвесила.


- Ну что ж, - улыбнулась она. - Это того стоит.


- Спой мне песню ночи, - попросил голос.


Перед Наирой появились две вещи.


Старая, потёртая лютня с серебряными струнами, из тех, на которых играют жрицы ночи во время самых глубоких ритуалов. И чёрный пузырёк. Маленький, из тёмного стекла, с притёртой пробкой и Наира узнала его мгновенно. Не этот конкретный пузырёк - то, что внутри. Она читала об этом. В старых свитках храма Ночи, которые верховная жрица показывала только избранным.


Последнее предсказание.


Яд ночи, который открывает последнюю дверь. Под его воздействием жрица видит всё, прошлое, настоящее, будущее, все возможные дороги, все возможные исходы и поёт то, что видит. Песню ночи. Последнюю песню. Потому что жрицы, принявшие этот яд, не возвращаются.


Это была очень редкая практика. Наира только читала о ней. Никогда не видела. Никогда не думала, что...


Она посмотрела на пузырёк. Потом на лютню. Потом в розовый туман, где не было ни стен, ни потолка, ни пола, только свет и тишина.


И взяла пузырёк, откупорила, поднесла к губам. Тёмная жидкость пахла ночью, настоящей, глубокой, бездонной ночью, той, что была до звёзд и будет после них.


Выпила. Горло обжёг холод. Ледяной, пронизывающий, разливающийся по телу, по крови, по каждой клетке. Наира вздрогнула всем телом, от макушки до пят, мир вокруг неё дрогнул тоже, розовый туман стал темнее, глубже и звёзды проступили сквозь него.


Она взяла лютню. Пальцы привычно легли на струны, как ложились тысячу раз в храме и первый аккорд прозвучал в тишине, как первое слово в пустоте.


И Наира запела. Ритуальную песню ночи, которой учат жриц с детства, которая открывает двери и закрывает глаза, что звучит на границе миров, где живые встречают мёртвых и мёртвые встречают нерождённых. Голос её был чистым, высоким, звенящим, и с каждой нотой яд проникал глубже, и мир раскрывался перед ней, как раскрывается цветок.


Она видела. Видела всё. Дороги, ведущие вперёд, тысячи дорог, миллионы развилок, каждый выбор, каждый шаг. Видела Долину Цветения, розовую, сияющую, с цветком в центре. Видела братьев, золотого и серебряного. Видела себя, маленькую фигурку среди бесконечности.


И пела. Струны звенели под пальцами, её голос поднимался и яд забирал по капле тепло, чувства, зрение, слух. И она пела, пела, пела, потому что песня ночи не может быть не допета.


Постепенно она перестала слышать свой голос. Пальцы ещё двигались по струнам, но звук уходил и тьма поднималась, бескрайняя, бездонная, та тьма, которая была её домом, её силой, её богиней.


И тьма поглотила её. Мягко. Нежно. Как мать обнимает засыпающего ребёнка. И осталась лютня, лежащая на розовом камне. И тишина, полная эха последней ноты.


Сархан оказался один. Мягкий тёплый розовый туман сомкнулся вокруг него и ни Аргуна, ни Кары, ни Наиры, ни Яромира. Нить, золотая, серебряная, чёрная, исчезла из рук, как дым.


Он ожидал чего-то подобного. Три версии сказки, страж, правда, вопросы, и все три предупреждали: мост разделяет. Мост испытывает каждого по отдельности. Яромир боялся этого больше всего. Яромир был прав.


Сархан не запаниковал. Не потому что не боялся - боялся. Но он был лунным странником и лунные странники привыкли к одиночеству. Он родился один, скакал по степи один, хоронил мёртвых один, мстил один. Одиночество было его старым, знакомым спутником - неприятным, но знакомым.


- Здравствуй, лунный странник.


Звонкий, хрустальный голос и для Сархана он звучал по-особому. Как звучит ветер в степи ночью, когда луна стоит высоко и серебро ложится на траву.


- Что привело тебя сюда?


- Здравствуй, страж моста, - Сархан поклонился. И улыбнулся, легко, по-настоящему, потому что боялся, и когда Сархан боялся, он улыбался. - Меня привела моя дорога. И мои друзья. Дорога - серебряная, а друзья - золотой и чёрный. Без них я бы сюда не добрался. Без них я бы не добрался никуда.


- И чего же ты хочешь, лунный странник?


Сархан не задумался. Ответ жил в нём давно, может быть, с того утра на "Зорянке", когда он проснулся, а Яромир спал слева, а Наира обнимала его справа и мир был правильным.


- Чтобы моя маленькая сестра никогда не плакала от горя, - сказал он. - Только от радости. Только от смеха, когда пинает старшего брата и он уворачивается. Только от ветра, когда скачет верхом. Только от красоты, когда видит закат над морем. Никогда - от горя. Она наплакалась достаточно. Хватит. И чтобы мой солнечный брат исполнил своё желание. Вернулся домой, в Златоборье, в святилище. Женился на Ладе, которая ждёт его. Вырастил детей, которые будут золотоволосыми и синеглазыми, как он. Жил долго и счастливо, как положено героям в златоборских былинах.


- А для себя, лунный странник?


Сархан чуть улыбнулся.


- А для себя - ничего. Мне ничего не нужно. У меня есть всё.


- Что ты отдашь, чтобы это исполнилось?


- Всё, что могу, - ответил Сархан без колебания.


- Свою жизнь?


- Моя жизнь давно принадлежит им, - сказал Сархан, голос его был спокойным и улыбка настоящей. - Они спасали меня столько раз, что мне вовек не расплатиться. Наира давала мне сон смерти и возвращала обратно. Яромир ловил моё тело золотой сетью, когда я падал со скалы. Они штурмовали стены и взламывали тюрьмы, чтобы меня вытащить. Они держали меня, когда я плакал. Они не отпустили меня, когда я убегал. Четырежды. Я с радостью отдам за них жизнь. Это меньшее, что я могу.


- Расскажи мне лунную сказку, - попросил голос.


Перед Сарханом появился меребряный кинжал. Не из металла - из чистого лунного света, застывшего в форме клинка. Он мягко, холодно сиял и Сархан узнал его. Не этот конкретный кинжал - саму суть. Лунная жертва. Кровь и сила, отданные добровольно. Степные шаманы рассказывали об этом в самых древних, самых тайных сказаниях, которые передаются шёпотом от учителя к ученику у ночного костра.


Сказка, рассказанная кровью. Последняя сказка. Самая красивая.


Сархан взял кинжал. Серебряное лезвие легло в ладонь привычно, невесомо, мягко. Он поднёс кинжал к левой руке. Посмотрел на вены. Посмотрел на розовый туман вокруг. Посмотрел на кинжал. И улыбнулся.


Резанул глубоко, точно, от запястья к локтю. Боли не было. Только свобода. Кровь хлынула, тёмная, горячая, наполненная серебряной силой, и потекла. Каждая капля, падая на розовый камень, вспыхивала серебряным огнём, поднималась вверх и складывалась в узор.


И Сархан начал рассказывать. Не так, как рассказывал за ужином на корабле, не так, как рассказывал на палубе "Зорянки", не так, как рассказывал Наире перед сном. По-другому. Голосом, идущим не из горла, а из крови, из сердца, из самой сути лунной силы. Самую красивую сказку, которую знал.


Про серебряную птицу, летящую над миром. Про лунную реку, текущую между звёздами. Про мальчика, который потерял всё и нашёл больше, чем имел. Про двоих, золотого и чёрную, которые пришли за ним, когда он ушёл и не отпустили, когда он бежал и держали, когда он падал. Про семью, которую не выбирают, которая выбирает тебя.


Кровь текла и складывалась в узоры, серебряные, сияющие, невозможно прекрасные. Каждое слово сказки рождало новый завиток, новый изгиб, новую линию. Узор рос от камня к небу, розовый туман наполнялся серебром, сказка звучала и кровь текла.


Слова лились, пока хватало крови. И силы. И жизни. И постепенно голос его становился тише. Как становится тише ручей, уходящий в песок. Как становится тише ветер перед рассветом. Как становится тише последняя нота, которая не звук, а тишина.


И Сархан утонул в серебре. Мягко. Легко. Как тонут в лунном свете, когда луна стоит над степью. И серебряный узор, сотканный из его крови и его сказки, поднялся к небу и стал частью розового тумана, стал частью моста, стал частью всего.


И осталась сказка. Висящая в воздухе серебряными нитями. Последняя. Самая красивая.


И тишина.


## Глава 58. Солнечная воительница


Сархан покачнулся в седле. Мир дрогнул, как качается отражение в воде, когда бросаешь камень и розовый туман мгновенно рассеялся. И вместо розового света, вместо тумана, вместо хрустального голоса - солнце. Жаркое, настоящее, слепящее солнце, бьющее в глаза.


Сархан спохватился, выпрямился, открыл глаза и оглянулся.


Они были здесь. Все трое. Верхом, уже не на мосту, на твёрдой земле, на красноватом камне, горячем от солнца. Аргун стоял, переступая копытами, живой, настоящий, серебряные глаза блестели. Рыжий фыркал и мотал головой. Лейла нервно прядала ушами. Кара, вцепившись когтями в наруч. Искра шевельнулась в сумке. Сехра выглянула из-за ворота Наиры.


И нити, золотая, серебряная, чёрная, всё ещё связывали их. Тонкая верёвка, сплетённая Яромиром, мерцала между ними.


Яромир сидел на Рыжем и непонимающе, ошарашенно оглядывался, как человек, проснувшийся не в той комнате. Руки его были чистыми. Без ожогов. Невредимыми. Но в глазах его стояло что-то, далёкое, горячее, как отблеск белого огня.


Наира сидела на Лейле, бледная, с расширенными зрачками и пальцы её, лежащие на поводьях, чуть подрагивали, как подрагивают пальцы музыканта после долгой игры. Она часто, растерянно моргала, как будто привыкала к свету после глубокой темноты.


Они переглянулись и не сказали ни слова. Потому что у каждого за глазами стояло своё: огонь, тьма, серебро. Своё испытание. Своя цена. Они прошли.


Долина Цветения оказалась не такой, как в сказках. Сказки обещали цветущие луга, серебряные ручьи, деревья с золотыми листьями. Наира ожидала звёздную тьму, храмовую тишину, мерцание. Яромир представлял солнечные поляны, как в Златоборье, дубравы, птичий гомон.


Реальность была другой. Жаркое солнце стояло в белёсом небе, не золотое, как златоборское, а белое, злое, выжигающее. Красноватая земля простиралась во все стороны, сухая, растрескавшаяся, выжженная, покрытая пылью. Редкие колючие, серые, корявые кусты цеплялись за камни. На горизонте поднимались розовые скалы, той же породы, что и мост, но здесь, вблизи, они казались не красивыми, а грозными: рваные, зубчатые, как хребет дракона.


Ни цветов. Ни ручьёв. Ни тени.


- Цветущая долина, - пробормотал Яромир, оглядываясь. - Очень цветущая. Просто буйство красок.


- Может, мы не в ту долину попали, - сказала Наира.


- Может, она расцветает в другом месте, - сказал Сархан. - Или в другое время. Или...


Он не договорил. Что-то метнулось на них. Из-за скалы, из-за кустов, из тени, которой не должно было быть на этой выжженной земле, стремительно, беззвучно, как бросается хищник из засады. Огромное, бронзовое, многоногое, панцирь, блестящий на солнце, клешни, раскрытые как ножницы и хвост, длинный, членистый, изогнутый над спиной, с жалом на конце, из которого сочилось что-то тёмное.


Размером с лошадь. Или больше.


Аргун шарахнулся в сторону и Сархан даже не успел подумать, тело сделало всё само. Рука взлетела, серебряная сила хлынула из ладони и перед ним встал щит - лунное зеркало, мерцающее, непроницаемое.


Чудовище врезалось в щит. И удар был чудовищным - Сархана качнуло назад, Аргун заскользил копытами по камню, но зеркало выдержало. Тварь отскочила, зашипела и развернулась для нового броска. Клешни щёлкали. Жало подрагивало. Маленькие, злые глазки, десяток, россыпью, блестели под панцирем.


- Это ещё что за чудище? - крикнул Яромир, поднимая свой щит, золотой, солнечный.


Два щита встали рядом, золотой и серебряный, и чудовище остановилось, клацая клешнями, примеряясь, выбирая, куда ударить.


- Наверное, горячий приём Долины Цветения, - сказал Сархан и голос его был на удивление ровным для человека, удерживающего серебряный щит перед гигантским скорпионом. - Яр, помогать будешь? Или мне одному развлекаться?


- Я думаю, - Яромир оценивал тварь. - Панцирь прочный. Раскалить? Или...


- Давай раскалим и посмотрим, что...


Они не успели. Что-то сверкнуло. Сверху, с неба, со скалы, откуда-то из белого солнечного света, появилась фигура. Сияющая, золотая, стремительная и в руках у неё был меч. Огромный, пылающий, сотканный из чистого солнечного огня, не металл, а свет, принявший форму клинка. Фигура взбежала по панцирю чудовища, почти взлетела, легко, как бегут по ступеням и вонзила меч в точку между панцирем и головой. По рукоять.


Чудовище дёрнулось. Заскрежетало. Ноги его подогнулись все разом и оно рухнуло на красноватую землю с таким грохотом, что камни подпрыгнули.


И издохло, мгновенно, без агонии, - солнечный меч убил его с одного удара.


Сияющий меч исчез, растворился в воздухе и фигура спрыгнула с туши. Мягко приземлилась на обе ноги и выпрямилась.


- Вы что, втроём не сдюжите против одного сколопендра?


Звонкий, девичий, возмущённый голос прозвучал на чистейшем златоборском. С тем певучим, северным выговором, какой бывает у людей, выросших в дубравах и слышавших с детства шум реки Светлицы.


- Это скорпион, - немного обиженно ответил Яромир. Потому что существо было явно скорпионом, клешни, жало, панцирь, а не сколопендрой.


- Какая разница, - девушка от души пнула тушу ногой, так что бронзовый панцирь загудел и повернулась к ним.


Яромир увидел её и забыл, что хотел сказать. Она была высокой, почти с него ростом, статной, широкоплечей, с крепкими руками и уверенной, воинской осанкой. Красивой не той тонкой, хрупкой красотой, какой была красива Наира, а другой: яркой, солнечной, мощной, как красив водопад или молния. Золотые волосы были заплетены в толстую косу, с руку толщиной, перевитую красной лентой и коса эта доставала ей до бёдер. Глаза синие, яркие, пронзительные, как весеннее небо над Златоборьем.


На ней был лёгкий доспех, не златоборский, а степной: кожаные наручи, нагрудник из вываренной кожи с серебряными заклёпками, наплечники. Степная работа, тонкая, прочная, подогнанная по фигуре. Под доспехом светлая рубаха, штаны, высокие сапоги. На поясе не было оружия, потому что меч был солнечным и существовал, только когда она его звала.


И она сияла золотом. Тем же золотым мерцанием, что было у Яромира, только ярче, горячее, как сияет полдень по сравнению с рассветом. Озарённая солнцем. Как он.


Яромир и Сархан опустили щиты.


- Благодарим доблестную воительницу за помощь, - сказал Сархан по-златоборски и поклонился, с той самой лёгкой, обезоруживающей улыбкой, от которой обычно таяли все, от контрабандистов до ханш. - Мы только прибыли и не ожидали такого радушного приёма от местных обитателей.


Девушка нахмурилась. Синие глаза прошлись по Сархану, по коротким чёрным волосам, по серебряному мерцанию кожи, по лаэришской одежде и на лице её отразилось затруднение. Она не могла определить, кто перед ней. Не златоборец - черты не те. Не нахрейнец - кожа не та. Лаэришец? Но говорит по-златоборски чисто, без акцента.


- Ты каких будешь? - спросила она прямо, по-златоборски, без церемоний.


- Я Сархан из Саруун-ханата, - ответил он, ничуть не смутившись. - Это Яромир из Златоборья. И Наира из Нахрейна.


- Степняк, - девушка хмыкнула и её синие глаза сузились. - Не люблю степняков. Мы с батюшкой от вас наши земли обороняем. Каждую весну - набеги. Каждое лето - угон скота. Каждую осень - ваши лучники на наших границах.


- Сочувствую, - сказал Сархан с невозмутимой улыбкой. - Мой клан выращивал коней, а не угонял чужих.


- Все вы так говорите, - фыркнула девушка.


- Как тебя зовут, спасительница? - спросил Сархан, не давая ей развить тему.


Девушка махнула косой.


- Василиса, - сказала она. - Василиса Гореславна.


Яромир открыл рот. Гореславна. Дочь Гореслава. Воевода Гореслав, хранитель Западных рубежей Златоборья, имя, которое он слышал в святилище, которое произносили с уважением даже волхвы. Крепость Горелень на границе со степью, ворота, которые не могли пробить кочевники двадцать лет.


- Дочь воеводы Гореслава? - спросил он.


- А ты знаешь батюшку? - Василиса повернулась к нему и взгляд её смягчился. - Ты из Златоборья? Из какого святилища?


- Из Великого. Ученик Радомысла.


- Радомысла? - глаза Василисы расширились. - Верховного волхва? Так ты...


- Яромир, - кивнул он.


- Тот самый Яромир? Озарённый солнцем? - в голосе её мелькнуло что-то, не восторг, но интерес. - Батюшка про тебя рассказывал. Говорил - в святилище растёт мальчишка, которого Радомысл нашёл сиротой и сила в нём такая, что даже Твердята уважает.


- Твердята всех уважает, - пробормотал Яромир, чувствуя, как краснеют уши.


К девушке подбежал волк. Большой, серый, лохматый. Спутник. Жёлтые глаза, умные, внимательные и от него шла сила. Золотая. Солнечная. Как от Василисы.


Василиса положила руку волку на голову.


- Что ты здесь делаешь, Серый? - возмутилась она. - Я же просила тебя охранять Снежинку! Ты оставил её одну? Опять? Она же...


Волк посмотрел на неё снизу вверх с выражением, которое Яромир узнал мгновенно. Точно такое же было у Искры, когда она решала, что её дела важнее приказов хозяина. Спокойное, невозмутимое, абсолютно незаинтересованное в выговоре.


- Бесполезно, - вздохнула Василиса. - Как всегда.


Она повернулась к троице.


- Пойдёмте, - махнула головой в сторону розовых скал. - Вы только вошли, вам нужно знать, что здесь к чему. Я расскажу, что знаю. Тут есть вода и тень и Снежинка заждалась. Надеюсь, этот остолоп, - она ткнула волка ногой, без злости, - не оставил её совсем без присмотра.


И она пошла быстрым, уверенным шагом, не оглядываясь, как ходят люди, привыкшие, что за ними идут. Волк побежал рядом.


Троица переглянулась. Наира выразительно посмотрела на Сархана, с поднятой бровью, со значением, которое не требовало слов. Золотоволосая. Синеглазая. С волком. Та самая.


Сархан посмотрел на Наиру и выражение его лица было таким, какого Яромир не видел прежде. Не смущение - Сархан не умел смущаться. Не восторг - он был слишком сдержан. Что-то среднее. Что-то новое.


- Ни слова, - тихо сказал он.


- Я ничего не говорю, - невинно ответила Наира.


- Ты думаешь. Громко.


- Это не моя вина, что твои сны сбываются.


- Это был просто сон.


- Конечно. Просто сон. С подробностями.


- Пойдёмте, - сказал Яромир, пряча улыбку. - А то наша спасительница уйдёт без нас. И она, кажется, не из тех, кто ждёт.


Они тронули коней и поехали следом за Василисой по выжженной красноватой земле, между колючками и камнями, к розовым скалам на горизонте. Кара парил над ними. Серый волк бежал впереди. Искра высунулась из сумки и смотрела на волка с тем выражением, с каким кошки смотрят на собак: снисходительно.


А Сархан ехал молчал и не улыбался.


Долина Цветения, жаркая, выжженная, негостеприимная, раскинулась перед ними, дорога вела вперёд и цветок ждал.


## Глава 59. Василиса


- Василиса, скажи, - начал Сархан, пуская Аргуна рядом с шагающей девушкой, - ты ведь давно перешла мост?


Василиса шла быстро широким, размашистым шагом. Серый бежал рядом и золотая коса покачивалась в такт шагам, как маятник.


- Больше седьмицы уже, - вздохнула она. - Может, все десять дней. Я уже со счёту сбилась.


- И почему ты тогда здесь, у моста? - спросил Сархан. - Ты должна была уйти далеко за десять дней.


- Так заблудилась я, наверное, - ответила Василиса и в голосе её была досада. - Дорога меня кругами водит. Я ухожу к тем скалам, - она махнула в сторону розового хребта, - а к вечеру оказываюсь опять здесь, у моста. Пробовала в другую сторону - то же самое. Пробовала по звёздам - звёзды здесь другие. Пробовала по солнцу - солнце здесь странное, как будто стоит на месте.


Она мрачно пнула камень.


- Третий раз за эту седьмицу убиваю этих тварей. Сколопендры, скорпионы, какая разница, все одинаково мерзкие.


Они подошли к тенистому уступу скалы, единственному месту, где была тень. Розовая скала нависала козырьком, под ней росло несколько кустов с мелкими жёсткими листьями и даже жёлтая жёсткая трава. И там под уступом стояла лошадь.


Большая. Очень большая, выше Аргуна, шире, мощнее и белоснежная, без единого пятнышка, как свежевыпавший снег. Длинная, густая, серебристо-белая Грива падала на шею тяжёлой волной и хвост лежал на камнях, как шлейф. Большие, тёмные, спокойные глаза - красивые глаза красивой лошади. Яромир, выросший при святилище, видел лучших коней Златоборья, но такой не видел. Она была великолепна той простой, мощной, земной красотой, которая не нуждается в магии.


- Снежинка! - Василиса бросилась к лошади и обняла её за шею, прижавшись щекой к белоснежной гриве. - Соскучилась? Прости, что ушла. Серый опять тебя бросил, да?


Снежинка ткнулась губами Василисе в плечо. Серый сел рядом и отвернулся с видом существа, абсолютно непричастного к обвинениям.


- Какая красавица, - сказал Сархан. Сын коневодов, выросший среди табунов, видевший лучших скакунов Саруун-ханата, он смотрел на Снежинку с тем выражением с каким знаток смотрит на совершенство. - Какая порода? Я таких не встречал.


- Моя Снежинка - самая красивая, - гордо сказала Василиса, поглаживая белоснежную гриву. - Самая сильная и самая быстрая. Батюшка говорит таких коней один на тысячу. А я говорю она единственная.


Аргун, стоявший рядом, покосился на Снежинку. Фыркнул, то ли одобрительно, то ли ревниво. Рыжий и Лейла держались поодаль, благоразумно не вмешиваясь.


Они устроились на отдых под уступом, в тени, на расстеленных плащах.


Троица была измотана. Не телесно, мост не причинил им физических ран, но внутри каждого что-то сместилось, перегорело, было отдано и не вернулось. Мост взял свою плату и тело, не понимая что случилось, требовало отдыха, еды, тишины.


Они всё ещё переживали это - мост, туман, хрустальный голос, выбор. Собственную смерть. Каждый свою. Яромир - белый огонь, раскалённый нож, горящие руки и деревянный цветок, созданный из боли. Наира - чёрный яд, песню ночи, бескрайнюю тьму, поглотившую её. Сархан - серебряный кинжал, кровь на розовом камне, сказку, рассказанную жизнью. Они не говорили об этом. Каждый знал своё и не спрашивал чужого.


Сархан позаботился о конях, всех четырёх, включая Снежинку, которая позволила ему подойти и даже погладить себя по шее, и сел под уступом с отсутствующим видом. Наира подошла и молча села рядом, оперлась на него, положив голову ему на плечо. Сархан чуть наклонил голову, прижавшись щекой к её макушке. Они сидели так, тихо, неподвижно, и Яромиру стало ясно, что им нужно время.


Яромир и Василиса занялись едой. Яромир, даже измотанный, не мог не кормить. Он собрал сухие ветки, разжёг костёр, достал котелок и припасы. Василиса немедленно вмешалась.


- Давай я, - сказала она, потянувшись к котелку.


- Я справлюсь, - ответил Яромир.


Метод Василисы состоял в том, чтобы бросить в котелок всё, что найдётся, мясо, крупу, корешки, какие-то листья, залить водой и ждать, пока закипит. Без соли. Без трав. Без какого-либо представления о порядке.


- Подожди, - Яромир мягко, но твёрдо отодвинул её руку от котелка. - Давай я.


- Чего ты всё пробуешь? - возмутилась Василиса десять минут спустя. - Ты так всё съешь! И вообще, оно давно готово!


- Нет, ещё не готово, - сказал Яромир невозмутимо.


- Ишь ты, кашевар какой! Ты так весь день варить будешь!


- А тебе куда спешить? - спросил Яромир, не поднимая глаз от котелка. - Ты же уже седьмицу кругами ходишь.


Василиса открыла рот. Закрыла. Никто, видимо, давно не разговаривал с ней так - спокойно, с мягкой иронией, не впечатлённый ни золотой косой, ни сияющим мечом.


- А эти почему не помогают? - спросила она, кивнув на Наиру и Сархана.


- Мне твоей помощи хватает. По горлышко, - сказал Яромир. - Иди тоже сядь. Отдохни.


- Я не устала! - мотнула косой Василиса.


Пламя костра лизнуло котелок и Яромир на мгновение замер, руки чуть дрогнули. Огонь. После моста огонь нервировал его - белый огонь, раскалённый нож, горящие руки. Он быстро взял себя в руки и продолжил помешивать.


Серый невозмутимо лежал недалеко от костра, вытянув передние лапы. Искорка выбралась из сумки со своим шариком, села на камень, увидела волка. Волк увидел рысёнка. Секунду они смотрели друг на друга. Потом Искра толкнула шарик лапой. Шарик звякнул и покатился прямо к волку. Остановился у его лапы. Серый посмотрел на шарик. Потом на Искру. Выражение его было абсолютно равнодушным. Великий волк-спутник не играет в шарики. Но потом он чуть шевельнул лапой. И шарик покатился обратно к Искре. Рысёнок вспыхнул восторгом и игра началась.


Кара сидел на уступе и наблюдал за всеми. Кони паслись на скудной траве, знакомясь со Снежинкой. Аргун настороженно обнюхивал её, а Рыжий и Лейла просто щипали траву рядом. И только Сехра сидела у Наиры за пазухой, как обычно. Королевская кобра не спешила заводить новые знакомства.


В конце концов все сели есть. Похлёбка была хороша.


- Вкусно, - сказала Василиса с выражением, которое одновременно признавало чужое мастерство и возмущалось этим фактом.


Потом Сархан заговорил.


- Василиса, - сказал он, подливая себе воды. - Почему ты не сделала Снежинку спутницей?


Василиса нахмурилась.


- Не умею, - буркнула она. - Не знаю, как это делается. Наш волхв говорил - нужно протянуть нить силы к зверю и связать ваши сути. Только я не понимаю, как это сделать. Я пробовала - ничего не выходит.


- А Серый как же? - спросил Сархан, кивнув на волка.


- Серый - он сам какой-то, - сказала Василиса. - Я его не делала спутником. Не звала. Он просто пришёл и связь возникла сама. А повторить это нарочно, со Снежинкой... - она развела руками. - Не получается. Может, я что-то делаю не так. Может, нужно знать что-то, чего я не знаю.


- Расскажи, как это случилось с Серым, - попросил Сархан и глаза его загорелись.


Василиса оценивающе, с прищуром посмотрела на него.


- Ну, когда я была маленькая, - начала она, - я заблудилась в лесу.


- Для озарённой ты слишком часто теряешься, - заметил Сархан.


Василиса мрачно посмотрела на него, но продолжила.


- Когда мне было лет пять, я сбежала в лес.


- За грибами? - спросил Сархан.


- За медведем, - ответила Василиса.


Сархан поперхнулся чаем.


- Каким медведем? - хрипло переспросил он.


- Обычным. В лесу медведь озоровал, никакого сладу с ним не было. Ну я и утащила у батюшки рогатину из оружейной, еле подняла, она больше меня была, и ушла в лес. И заблудилась. Медведя не нашла, зато меня нашла стая волков. Окружили. Рычат. Глаза светятся.


Она потрепала Серого за ухом.


- А потом появился он. Из-за деревьев. Большой, серый. Не из этой стаи. И он их всех разогнал. Рыкнул и они убежали. Все. А он остался. Я вскарабкалась ему на спину и он вынес меня из леса. Прямо к крепости. Верхом на волке. То-то все удивились.


- Я представляю, - захохотал Сархан. - Воевода Гореслав, наверное...


- Батюшка три дня не разговаривал. А потом сказал: "Ну, хоть медведя не притащила".


- Ну вот, - сказала Василиса. - С тех пор Серый мой спутник. Связь получилась сама, без усилий. А со Снежинкой, я её с жеребёнка вырастила, сама выкормила, люблю её больше всего, но связь не образуется. Я чувствую, что она могла бы стать спутницей, но не знаю как это сделать осознанно.


Сархан смотрел на неё задумчиво.


- Я свою связь с Аргуном установил нарочно, - сказал он. - Просто выбрал лучшего коня из табуна и протянул к нему нить лунной силы. Это не сложно, но нужно знать куда тянуть. Не к телу - к сути. К тому в звере, что делает его именно этим зверем, а не другим. Может быть, я мог бы показать тебе. Хотя я лунный, а ты солнечная, но принцип должен быть тот же.


Василиса посмотрела на него и впервые во взгляде её не было ни насмешки, ни недоверия. Только интерес.


- Может быть, - сказала она осторожно. - Потом. Сначала цветок. Сначала выбраться из этих кругов.


- А кто тебя учил с силой обращаться? - спросил Яромир.


- Когда наш волхв, когда сама, - ответила Василиса. - Волхв в крепости один, старенький, добрый, но у него на меня сил не хватает. И терпения. Но всё что нужно я умею. Меч призывать. Щит ставить. Лечить немного. И помогаю батюшке границу оборонять.


Она вдруг замолчала. Лицо её потемнело.


- А вот вместо этого я кружу здесь из-за этого проклятого сорняка! Цветок позвал, я пошла, думала быстро туда и обратно. А оказалось - мост, долина, чудища на каждом шагу и дорога, которая водит кругами. И батюшка один на границе!


Она стукнула кулаком по камню. Камень треснул.


- Тихо, - мягко сказал Яромир. - Мы тоже призванные. Мы тоже идём к цветку. Может быть если пойдём вместе, дорога перестанет водить кругами.


Василиса посмотрела на него. Потом на Сархана. Потом на Наиру.


- Может быть, - сказала она. - А может и нет. Но хуже точно не будет.


Сархан улыбнулся и поднял чашку с остывшим чаем.


- За новую спутницу, - сказал он.


- Я вам не спутница, - нахмурилась Василиса. - Я сама по себе. Просто нам по пути.


- Конечно, - невозмутимо кивнул Сархан. - Просто по пути. Как всегда.


Наира, тихо сидевшая под уступом, спрятала улыбку в ворот плаща. Она знала, как это бывает. Она сама когда-то была "просто по пути". А потом стала сестрой.


***


- И ты всю дорогу идёшь одна? - спросил Сархан.


- Ну почему одна, - Василиса пожала плечами. - С Серым и Снежинкой. Серый разведывает, Снежинка везёт, а я разбираюсь со всем что попадётся на пути. Втроём - это не одна.


И она рассказала про свою дорогу.


Дорога её, как выяснилось, оказалась куда проще, чем у троих друзей и почти без приключений. Василиса рассказывала, Яромир слушал, удивлялся и где-то в глубине души завидовал: у них-то всё пошло наперекосяк с первого дня.


Она вышла из крепости Горелень, попрощалась с отцом. Воевода Гореслав, по её словам, долго ворчал, но отпустил, потому что "озарённого не удержишь, коли цветок позвал". Спокойно, быстро, по торговым трактам доехала до Мираха через всё Златоборье.


- Никто особенно не пытался ко мне приставать, - сказала Василиса. - Что неудивительно.


И это действительно было неудивительно. Яромир посмотрел на неё, высокую, статную, с золотой косой в руку толщиной, в степном доспехе, с волком, бегущим у стремени и с лошадью размером с небольшую гору и подумал, что нужно быть очень смелым или очень глупым разбойником, чтобы попытаться остановить такую девушку.


В Мирахе она без затруднений пересела на корабль озарённую солнцем взяли с радостью и пересекла море.


- Без шторма? - уточнил Сархан.


- А почему должен был быть шторм? - удивилась Василиса.


Трое переглянулись. Никто не ответил.


Она прибыла в Саймар и попала в город, который ещё оправлялся от пиратской атаки. Разрушенные дома, сгоревшие склады, люди, восстанавливающие порушенное.


- Мне рассказали, - продолжала Василиса и взгляд её стал задумчивым, - про двоих озарённых. Солнца и луны. Которые спасли город от пяти пиратских кораблей. Сожгли все корабли, освободили гарнизон, отбили порт. И про огромную огнедышащую рысь, которая дралась с ними, величиной с лошадь.


Она медленно повернула голову и посмотрела на Искорку.


Рысёнок в этот момент гонялся за звенящим шариком, который ему любезно подкатывал Серый, маленький, пушистый, с кисточками на ушах, азартно подпрыгивающий и промахивающийся мимо шарика. Воплощение боевой мощи.


- Это вы были, что ли? - недоверчиво спросила Василиса. Перевела взгляд с Искры на Яромира, потом на Сархана, потом обратно на Искру. - И это вот - огромная огнедышащая рысь?


- Ну мы, - сказал Яромир. - У нас выбора особо не было. Мы приплыли на ладье "Зорянка", а тут пираты. Целая флотилия. Город под осадой. Не плыть же мимо.


- И ты сжёг пять кораблей и всех раскидал? - Василиса посмотрела на Яромира с новым выражением, то ли уважением, то ли подозрением. - Один?


- Не один, - сказал Яромир. - Что мне оставалось? Я раскалял оружие пиратов и поджигал корабли изнутри, солнечной силой в дерево. Искра пугала и разгоняла. А Сархан...


- А Искорка, - перебила Василиса, всё ещё глядя на рысёнка, - она правда огнедышащая?


- Нет, - Яромир улыбнулся. - Огнём не дышит. Но может становиться большой и грозной и когти у неё в бою горят золотым. Со стороны, наверное, похоже на огнедышащую. Слухи всегда всё преувеличивают.


Искра, услышав, что о ней говорят, оторвалась от шарика, посмотрела на собравшихся янтарными глазами с выражением оскорблённого достоинства, мол я тут вообще-то грозный боевой зверь, а вы меня обсуждаете и вернулась к шарику.


- А ты что делал? - Василиса повернулась к Сархану.


- Ну, мне ничего и не осталось делать, - пожал плечами Сархан с самым невинным видом. - Яромир всё сделал. Я так, рядом постоял.


- Не слушай его, - возмутился Яромир. - Это он всё спланировал. Сказал "сначала найдём союзников", а не "сожжём всё подряд". Нашёл торговый дом Фарухов, договорился о совместном плане. Освободил гарнизон. А пока я воевал в порту, он бегал по всему городу - тушил пожары, спасал людей, проламывал горящие крыши, вытаскивал детей и женщин. К утру он был весь изодранный, обожжённый, мокрый и сидел на скале, любуясь рассветом, как будто ничего не случилось.


- "Ты меня бросил сражаться одного", - процитировал Сархан, улыбаясь воспоминанию. - А я ему: "Я же говорил, плохой попутчик".


Василиса смотрела на них двоих, на златоборца, который смущённо отнекивался от собственных подвигов, и на степняка, который приписывал все заслуги другому, и что-то в её лице менялось. Недоверие отступало.


- Странные вы, - сказала она. - Каждый на другого кивает.


- Это потому что мы делали всё вместе, - тихо сказала Наира, заговорив впервые за долгое время. - Поодиночке мы бы не справились. Никто из нас. А вместе справились.


А дальше, продолжала Василиса, она отправилась в Лаэриш.


- Зачем? - спросил Яромир и что-то дрогнуло в его голосе.


- Звёздные кристаллы, - ответила Василиса. - Слышала, что там самые красивые. Хотела купить батюшке в подарок. Только...


Она помолчала.


- Только там что-то странное случилось перед моим приездом. Храм Солнца, главный храм города, был разрушен. Весь. Купол снесён, стены обгорели. Я приехала, а там стройка, заново отстраивают, и не как было, а по-новому, без крыши, с водопадами какими-то. И когда узнали, что я озарённая солнцем, мне все кланялись. Жрецы, мастеровые, горожане. Просили задержаться, благословить, остаться подольше. Я не поняла почему. А они смотрели на меня так, будто я с неба спустилась.


Она прищурилась и медленно повернулась к Яромиру. Подняла руку. Ткнула в него пальцем.


- Это ты разрушил храм. Ведь так?


Яромир вздохнул.


- Ну, я, - сказал он. - Были причины.


- Какие? - Василиса не отводила пальца.


- Они заманили Сархана и Наиру в ловушку, - сказал Яромир и голос его стал жёстче. - В шахту с кристаллами, которые выпивают силу озарённых. Они использовали озарённых для зарядки больших кристаллов луной, тьмой, со смертельным исходом. В храме не было ни одного озарённого, потому что Солнце от них отвернулось за то, что они делали. И когда я понял, что они сделали с моими друзьями... - он замолчал. - Я был не совсем собой в тот момент. Бог говорил через меня. И он был в гневе. Мы разрушили храм. И я убил верховного жреца.


Василиса смотрела на него. Палец её медленно опустился.


- А потом? - спросила она тише.


- А потом я нашёл оставшихся служителей, тех, кто мыл полы и не участвовал в злодействах, наделил их силой волхвов и надиктовал Книгу Солнца на их языке. Чтобы храм возродился. По-другому. Правильно. Без крыши, чтобы солнце входило свободно. С водопадами, чтобы было красиво. Поэтому тебе кланялись. Они думали, может быть, что ты посланница того же Солнца, что разрушило старый храм и велело строить новый.


Василиса долго молчала.


- Я думала, ты просто кашевар, - наконец сказала она.


- Я и кашевар, - серьёзно ответил Яромир. - Одно другому не мешает.


- А потом? - спросил Сархан. - Ты пошла в Нарем?


- Нет, - Василиса покачала головой. - Я хотела. Это следующий большой город по пути. Но в Лаэрише меня предупредили что в Нареме не жалуют озарённых. Что-то там у них с цепями, говорили, что озарённых ловят и сажают на привязь. Я подумала мне с батюшкиной границей хватает приключений, не хватало ещё на цепь сесть. Так что я пошла в обход. Через большой порт, Тарос кажется, села на корабль и приплыла на остров врат.


Трое снова переглянулись. Нарем. Цепи. Если бы Василиса пошла туда, встретила бы их? Или попала бы в ту же ловушку?


- И на острове я не стала ждать, - продолжала Василиса. - Чего ждать-то? Цветок зовёт, мост стоит. Я подошла, посмотрела, красивый мост, розовый, и пошла. Перешла. И вот я здесь. Седьмицу хожу кругами по этой выжженной долине, убиваю сколопендр и не могу найти дорогу к цветку.


Она развела руками.


- Вот и вся моя дорога. Простая. Скучная даже. Не то что ваша, с пиратами, разрушенными храмами и огнедышащими рысями.


- Действительно, - сказал Сархан и в голосе его была улыбка. - Наша дорога получилась извилистее. И интереснее. Хотя, он посмотрел на Наиру, на её бледное после моста лицо, потом на Яромира, в глазах которого ещё стоял отблеск белого огня, я бы не отказался от чуть менее интересной дороги. Хоть иногда.


- Скучная дорога - это когда все живы и здоровы, - заметила Наира. - Я бы тоже не отказалась.


- Но тогда мы бы не встретились, - сказал Яромир. - Ни с тобой, Василиса, ни друг с другом. Шторм свёл нас с Сарханом крепче. Беда в трактире свела с Наирой. Если бы дорога была гладкой, мы бы разминулись.


Василиса задумалась. Посмотрела на троих - на солнечного, который оказался разрушителем храмов и кашеваром, на лунного, который приписывал свои подвиги другим, на тёмную, которая молчала, но видела всё.


- Может и так, - сказала она. - Но моя дорога теперь тоже перестала быть скучной. Раз я вас встретила.


- И раз ты теперь ходишь кругами не одна, а с компанией, - добавил Сархан.


- Я не с компанией, - нахмурилась Василиса. - Мне просто по пути.


- Конечно, - кивнул Сархан невозмутимо. - Просто по пути.


Наира спрятала улыбку. Серый подтолкнул шарик обратно Искорке. Снежинка фыркнула. И солнце, белое, странное, стоящее на месте, висело над выжженной долиной и где-то за розовыми скалами ждал цветок.


## Глава 60. Дорога


Наступал вечер и Долина Цветения преображалась. Днём она была злой, выжженной, красноватой, пыльной под белым солнцем. Но к вечеру, когда солнце склонилось к розовым скалам, всё изменилось. Свет стал мягким, тёплым, золотисто-розовым, выжженная земля порозовела, розовые скалы загорелись изнутри, как угли и даже колючие серые кусты приобрели нежный оттенок. На несколько минут долина оправдала своё имя, стала цветущей, розовой, прекрасной, как лепесток гигантского цветка, накрывший весь мир.


- Красиво, - тихо сказала Наира, глядя на закат.


- Здесь всегда так по вечерам, - отозвалась Василиса. - Самое лучшее время. Днём пекло, ночью холод, а вот так, на закате, терпимо. Я каждый вечер сижу и смотрю. Больше делать нечего, когда ходишь кругами.


Сархан уснул первым. Это было настолько непривычно, что Яромир сначала не поверил своим глазам. Сархан, который не спал по ночам, который дремал вполглаза, который вскакивал от каждого шороха, заснул раньше всех. Сидел, привалившись к скале, с Наирой под боком и вдруг голова его склонилась, дыхание выровнялось и он уснул. Глубоко, мирно, без кошмаров.


Мост измотал его сильнее остальных. Или, может быть, мост что-то изменил в нём, снял последнюю тяжесть, последнюю настороженность, последний страх. Серебряный кинжал, кровь, сказка, рассказанная жизнью, Яромир не знал, что именно Сархан пережил в розовом тумане, но видел результат: степняк спал так, как спят люди, которым больше нечего бояться.


Наира привычно обняла его, обвила тонкими руками, положила голову ему на грудь, туда, где билось сердце и тоже уснула. Искра, набегавшись за шариком, забралась в сумку и затихла.


Яромир смотрел на них, на двоих, спящих под уступом скалы, в розовом свете заката и улыбался. Ему не спалось и он был не против покараулить.


Он достал из сумки деревянную заготовку. Тот самый цветок, который он вырезал тайком все эти дни, пряча от всех, не показывая, стесняясь. Большая, тайная поделка. Цветок, над которым он бился, который никак не получался так, как он хотел. Он взял резец в руку и замер.


Перед глазами встал мост. Розовый туман. Раскалённый нож, обжигающий ладонь. Горящие руки. И цветок - деревянный цветок, вырезанный из боли, совершенный, прекрасный, ради которого он сгорел. Это было на мосту. Это было испытание. Но что-то осталось, какое-то знание, какое-то умение, какой-то след того, что он там делал.


Яромир пустил в резец силу. Не раскалять, он не хотел снова чувствовать тот огонь. Резец засиял мягким золотым светом и чуть нагрелся, не обжигая и когда Яромир приложил его к дереву, лезвие пошло гладко, легко, послушно. Дерево поддавалось, как поддаётся тёплый воск, стружка завивалась золотистыми кольцами и тонкие, изящные лепестки проступали из заготовки. Лучше, чем когда-либо. Лучше, чем он когда-либо вырезал. То, что на мосту он делал ценой ожогов и боли, здесь давалось легко, потому что мост научил его. Показал как. Дал умение, которого не было прежде. Цветок оживал в его руках.


Василиса смотрела с интересом. Она не спала, сидела у костра, обхватив колени и наблюдала как золотоволосый кашевар, оказавшийся разрушителем храмов, вырезает из дерева цветок светящимся резцом. Серый лежал у её ног, положив голову на лапы.


- Твои друзья уснули и бросили тебя сторожить, - сказала Василиса и в голосе её было возмущение. - Просто взяли и уснули. Даже не спросили.


- Пусть спят, - сказал Яромир, не отрываясь от цветка. - Я не против. Мне всё равно не спится.


- Но они должны были тебя спросить! - Василиса не унималась. - Так нельзя. Уснуть и свалить всё на одного. У нас в дружине за такое...


- Василиса, - мягко сказал Яромир. - Иди тоже спать. Я не хочу спать. Правда. Мне нравится сидеть ночью. Тихо. Можно вырезать. Можно думать. Я часто караулю - это моё место.


- Твоё место, - повторила Василиса с сомнением. Потом спросила, понизив голос, кивнув на спящих: - А почему они спят обнявшись? Они что... ну... вместе?


Яромир чуть улыбнулся, не поднимая глаз от цветка.


- Нет, - сказал он. - Не вместе. Не так, как ты думаешь. Они брат и сестра. Названные. Им так лучше спится, вот и всё.


- Брат и сестра спят обнявшись?


- У них была тяжёлая дорога, - Яромир тяжело вздохнул. - Очень тяжёлая. Сархан долго не мог спать, кошмары мучили. А когда Наира рядом, ему спокойнее. И ей спокойнее, когда он рядом. После всего, что было... - он замолчал. - Это не то, что ты думаешь. Это другое. Это про то, чтобы не потерять друг друга. Даже во сне.


Василиса посмотрела на спящих. Потом на Яромира.


- А что у вас было в Нареме? - спросила она. - Раз дорога была такая тяжёлая. Опять что-то сломали? Храм? Город?


Яромир остановил резец.


- Я не хочу про Нарем, - сказал он тихо. - Это не моя история. Если Сархан захочет, потом расскажет сам. Это про него. Я не вправе.


Василиса нахмурилась, но не стала настаивать. Что-то в голосе Яромира остановило её.


- Давай я тебе лучше расскажу про жемчужную бухту, - предложил Яромир и голос его потеплел. - Это хорошая история. Без разрушенных храмов. Почти.


- Почти? - Василиса приподняла бровь.


- Ну, там был морской змей, - сказал Яромир. - И ныряльщицы. И девушка, которая каталась на змее и смеялась.


- Рассказывай, - Василиса подвинулась ближе к костру.


Яромир не умел красиво рассказывать. Не как Сархан - с поворотами, украшениями, певучими паузами. Не как Наира - с глубиной и двойным смыслом. Он рассказывал просто, прямо, по-златоборски: было так, потом так, потом вот так. Но история была хорошей сама по себе, Яромир рассказывал честно, с теплом и этого хватало.


Про народ ночи, живущий в жемчужной бухте. Про бронзовых ныряльщиц. Про старую жрицу Ниоме, которая просила спасти от морского змея. Про девушку Кайлу, которая пришла сама и сказала, что змей хороший. Про Аталя, древнего змея, обретшего человеческий облик, с зелёными глазами и жемчужинами в волосах. Про то, как Сархан понял, что Аталь не чудовище, а спутник Кайлы. Про жениха Дамира, который видел Кайлу во сне. Про примирение и три лунные жемчужины на память.


Василиса слушала, открыв рот. Воеводская дочь, выросшая среди войн и набегов, привыкшая к мечам и крови, к суровой жизни пограничной крепости, она слушала про морского змея и жемчужную бухту, как маленькая девочка слушает сказку перед сном. Глаза её горели. Она охала в нужных местах. Один раз даже всплеснула руками.


- И они теперь вместе? Кайла, змей и этот жених?


- Не знаю, - честно сказал Яромир. - Мы уплыли раньше. Но думаю, всё у них наладилось.


Яромир рассказывал и продолжал вырезать, руки его светились мягким золотым светом, резец скользил по дереву и цветок оживал, лепесток за лепестком, изгиб за изгибом, становясь всё совершеннее. К концу рассказа он был почти готов: тонкие лепестки, изогнутый стебель, листья, в которых видна была каждая прожилка. Прекрасный. Живой. Лучший из всего, что Яромир когда-либо вырезал.


К полуночи рассказ был закончен. И цветок тоже. Яромир поднял его к свету костра, повернул, осмотрел. Провёл пальцем по лепесткам. И впервые остался доволен по-настоящему. Цветок получился таким, каким он хотел его видеть. Таким, каким видел на мосту, в горящих руках.


В этот момент Сархан проснулся. Он открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, привыкая. Потом осторожно, медленно, чтобы не разбудить, выбрался из объятий Наиры, приподнял её руку, выскользнул, подложил под её голову свёрнутый плащ вместо своей груди. Наира что-то пробормотала во сне, поморщилась, но не проснулась. Сархан укрыл её и тихо подошёл к костру.


- Идите спать, солнечные, - сказал он, садясь рядом. - Оба. А я посторожу. Я выспался, впервые кажется за всю жизнь. Так что моя очередь.


Он посмотрел на цветок в руках Яромира, на готовый, законченный, прекрасный деревянный цветок.


- Красиво, - сказал он тихо. - Так вот что ты прятал всё это время.


Яромир смутился. Хотел спрятать цветок обратно в сумк, но Сархан смотрел на него и Василиса сидела у костра и прятать было уже поздно.


- Это... подарок, - сказал Яромир. - Не знаю кому ещё. Может, Ладе. Может, - он замялся, - может, оставлю себе. На память. О дороге.


- Хороший подарок, - кивнул Сархан. - Тот, кому он достанется, будет счастлив.


Он повернулся к Василисе.


- А ты, золотая воительница, тоже иди спать. Завтра, может быть, дорога перестанет водить кругами. Раз нас теперь больше. Силы должно хватить.


Василиса посмотрела на него, на степняка, которого не любила, потому что степняки разоряли границы её отца, и не нашла, что возразить. Что-то в нём обезоруживало. Может быть, спокойствие. Может быть, то, как он уложил спящую девушку, заботливо подложив ей плащ. Может быть, серебряное мерцание кожи в свете костра.


- Ладно, - сказала она, поднимаясь. - Но если что - буди. Я сплю чутко.


- Разбужу, - пообещал Сархан. - Хотя сомневаюсь, что что-то случится. Тут, кажется, по ночам тихо.


Яромир и Василиса послушались. Яромир бережно завернул цветок в ткань, убрал в сумку, лёг неподалёку от Наиры. Василиса устроилась с другой стороны костра, Серый лёг рядом и Снежинка стояла над ней, как белая башня, охраняя.


А Сархан остался у костра. Один, впервые за долгое время добровольно один, не убегая, не прячась, а просто потому, что выспался и хотел дать отдых другим. Кара перебрался к нему на плечо. Аргун подошёл и встал рядом, опустив голову. Степняк сидел у огня, в розовой ночи Долины Цветения, под чужими звёздами и серебряные нити тянулись от него к луне, здешней луне, странной, незнакомой и луна отвечала.


***


Под утро, в тот серый, зыбкий час перед рассветом, когда ночь уже устала, а день ещё не начался, к лагерю выполз ещё один гигантский скорпион.


Он бесшумно появился из-за камней, нацелившись на спящих, но Сархан не спал. Сархан караулил. И прежде чем тварь успела сократить расстояние, степняк был на ногах.


Серебряный щит вспыхнул мгновенно, широкий, зеркальный, накрывший разом всех спящих, скорпион врезался в него и отлетел. А Сархан уже двигался, текуче, легко, без единого лишнего жеста, в руке его сверкнуло лунное лезвие и он рассёк скорпиона одним движением, наискось, от клешни до хвоста. Тварь развалилась надвое и затихла.


Сархан опустил руку. И сам удивился. Это далось ему слишком легко. Раньше, до моста, лунное лезвие требовало усилия, сосредоточения, воли. А сейчас сила хлынула сама, послушно, мгновенно, как будто только и ждала зова. Щит, клинок, удар - всё за один вдох, без напряжения, без усталости. Что-то изменилось на мосту. Серебряная сила перестала быть чем-то, что он призывал, стала частью его, продолжением руки, как для птицы крыло.


- Как ты его так? - Василиса проснулась от грохота и теперь смотрела на Сархана удивлённо-восхищёнными глазами. - Что это было за лезвие? Откуда ты его взял? У тебя же нет оружия, я видела.


- Сам удивляюсь, - честно ответил Сархан, разглядывая половинки скорпиона. - А это моё оружие. Вот.


Он поднял руку, пустил силу и в ладони соткались два кинжала из чистого лунного света. Серебряные, мерцающие, изогнутые, как степные клинки. Прекрасные. Невозможные.


- Я их делаю из лунной силы, - сказал он. - Когда нужно. А когда не нужно, отпускаю. Поэтому мне не нужно железо. Наира всё пыталась купить мне кинжалы в Таросе, он усмехнулся, а зачем, если я могу сделать любой, какой захочу?


- Что ты уже успел наделать? - Наира проснулась, потёрла глаза, села. Увидела разрезанного скорпиона, серебряные клинки в руках Сархана, восхищённую Василису. - Я спала и ты уже опять геройствуешь.


- Смотри, как красиво я его разрезал, - сказал Сархан, явно довольный собой. - Ровно пополам. Одним движением. Хочешь хвостик? Там наверное яд. Редкий. Никто не знает, что это за твари и откуда. В храме Ночи будут рады изучить.


Говоря это, он уже отрезал хвост членистый скорпиона, с жалом на конце, из которого сочилась тёмная капля, обернул его в кусок кожи, потом в ткань, надёжно, чтобы яд не вытек и подал Наире.


- Спасибо, - сказала Наира, принимая странный подарок с тем выражением, с каким принимают подарки от Сархана: смесью благодарности и подозрения. - Очень... заботливо. Хвост ядовитой твари. Как раз то, о чём мечтает каждая девушка.


- Я знаю, что тебе подарить, - скромно сказал Сархан.


- Ты почему никого не разбудил, доблестный герой? - Наира убрала хвост в сумку и прищурилась. - Опять ты решил, что справишься сам и не стоит беспокоить остальных.


- Так всё было так быстро, - пожал плечами Сархан. - Чего вас будить? Пока бы вы проснулись, протёрли глаза, схватились за оружие, я бы уже три раза его убил.


- "Чего вас будить", значит, - глаза Наиры сузились и её рука скользнула к поясу, к кинжалам. - Опять ты сам. Опять один. Сколько раз говорить...


- Нет, - Сархан остановил её жестом. - Не так. Не хватайся за железо. Опусти руки. Вот так. Теперь представь, что ты держишь клинки. Не вспоминай, какие они на ощупь, представь, что они уже есть. И пусти силу. Тьму. Туда, где должны быть лезвия.


Наира посмотрела на него с подозрением. Но, на удивление, послушалась. Опустила руки. Закрыла глаза. Представила. И пустила силу. В её руках соткались два клинка. Сияющие тьмой, чёрным, глубоким, мерцающим светом, похожим на свет звёзд в безлунную ночь. Изящные, тонкие, идеально лёгшие в её маленькие ладони.


Наира открыла глаза. Посмотрела на клинки. И лицо её осветилось удивлением, восторгом, той детской радостью, какую она прятала за жреческой сдержанностью.


- Получилось, - выдохнула она.


- Конечно получилось, - сказал Сархан и в руках его уже были серебряные клинки. - Ты сильнее меня. Тебе это всегда было по плечу, просто никто не показал. Давай.


- Что давай?


- Поединок, - улыбнулся Сархан. - Проверим твоё новое оружие.


И они начали, без прелюдии, без разведки, без осторожного кружения. Сразу на сумасшедшей скорости. Чёрные клинки против серебряных. Тьма против луны. Наира атаковала бесстрашно, стремительно, точно, с той яростной радостью, какую испытывает воин, обретший новое оружие и желающий его испытать. Клинки её мелькали, рассекая воздух, складываясь в узоры, оставляя чёрные росчерки в утреннем сумраке. Сархан больше защищался, отбивал, уходил, уклонялся, но не уступал ей ни в скорости, ни в мастерстве. Серебро встречало тьму, клинки скрещивались с тихим звоном, как звенит лёд или как поют струны.


Это было красиво. Невозможно красиво. Два силуэта в розовом рассвете, маленькая чёрноволосая жрица и серебристый степняк, кружащие, сталкивающиеся, расходящиеся и клинки из тьмы и света, оставляющие в воздухе мерцающие следы.


Яромир и Василиса смотрели на поединок.


- Думаешь, они серьёзно? - спросил Яромир. - Или больше играют?


- Даже если играют - это серьёзно, - ответила Василиса, не отрывая глаз от боя. Глаза её горели - воеводская дочь, выросшая среди мечей, узнавала настоящее мастерство. - Так не играют те, кто не умеет драться по-настоящему. Они оба - мастера. Просто им весело. А весело им потому, что они доверяют друг другу. Знают, что не поранят. Поэтому могут на полной скорости.


Яромир посмотрел на неё с уважением. Василиса понимала больше, чем казалось.


В конце Наира опять каким-то немыслимым, текучим движением повалила Сархана. Подсекла, крутанулась и вот уже степняк лежал на спине, а чёрный клинок упирался ему в горло.


- Сдаюсь, - сказал Сархан, расхохотавшись.


Наира отступила, отпустила клинки, тьма растаяла в воздухе, и недовольно уставилась на него.


- Ты поддался, - обвинила она. - Опять. Я видела. Ты открылся нарочно, в последний момент. Я бы не достала тебя, если бы ты не открылся.


- Я не поддавался, - невинно сказал Сархан, всё ещё лёжа на земле.


- Поддавался! - Наира упала рядом и принялась пинать его кулачками - в плечо, в бок, не больно, но от души. - Сумасшедший! Я хочу победить честно, а не потому, что ты мне поддаёшься! Дерись по-настоящему!


- У меня не было шансов, - Сархан хохотал, уворачиваясь от кулачков. - Против грозной жрицы ночи с клинками из чистой тьмы - какие у меня шансы? Я просто сдался сразу, чтобы не позориться.


- Врёшь! - Наира пинала его. - Врёшь, дурак!


Что только подзадоривало Сархана и он смеялся всё громче, а Наира пинала всё яростнее. Серый поднял голову и смотрел на них с недоумением, Снежинка фыркнула и Искра высунулась из сумки посмотреть, что за шум.


- Прекратите дурачиться, - сказал наконец Яромир, с трудом сдерживая улыбку. - Оба. Идите завтракать. Я уже всё приготовил, пока вы там тьмой и серебром махали. А ты, - он посмотрел на Сархана, - ещё должен чай заварить. Это твоя обязанность и никакие поединки её не отменяют.


- Слушаюсь, солнечный, - Сархан поднялся, отряхнулся, помог встать Наире, которая всё ещё смотрела на него с недовольством. - Чай будет. Лучший чай Долины Цветения. Единственный чай Долины Цветения, но всё равно лучший.


Они позавтракали впятером, у догорающего костра, в розовом свете восходящего солнца. Похлёбка Яромира, лепёшки, степной чай из нового чайника.


- Всё, пора в путь, - сказал Яромир после завтрака, поднимаясь и отряхивая руки. - Хватит сидеть. Цветок зовёт и мы не для того прошли мост, чтобы устраивать тут поединки и пить чай. Сархан, - он повернулся к степняку, - куда ведёт тебя твоя дорога?


Сархан прикрыл глаза. Прислушался к себе, к серебряной нити, к зову. Потом открыл глаза и неопределённо махнул рукой в сторону розовых скал.


- Моя дорога ведёт меня куда-то прямо, - сказал он. - Между скалами. Туда.


Яромир посмотрел туда, куда указывал Сархан, и нахмурился. Розовые скалы стояли стеной, высокие, отвесные, без единого прохода. Сплошной хребет, рассечённый разве что узкими трещинами, в которые не пролез бы и человек, не то что конь.


- Мы там не пройдём, - сказал Яромир. - Там нет прохода. Разве что попробуем забраться наверх, но с конями не получится, слишком круто.


- Ну, мы не обязаны туда идти, - пожал плечами Сархан. - Можем поискать другой путь. Обойти.


- Нет, - Яромир покачал головой. - Никто из нас не чувствует дорогу так, как ты. Я иду за солнцем, но солнце здесь стоит на месте. Наира читает тьму, но здесь тьма молчит. А Василису, он покосился на воеводскую дочь, Василису лучше вообще не спрашивать, она здесь седьмицу кругами ходила.


Василиса даже не обиделась. Вместо этого она вышла вперёд. Встала перед розовыми скалами, расставила ноги, выдохнула. И в руке её возник огромный, сияющий меч, сотканный из чистого солнечного огня. Она занесла его над головой обеими руками и рубанула со всей силы. Между скал, туда, куда указал Сархан.


Скалы раскололись со страшным оглушительным грохотом, розовый камень треснул, раскололся, осыпался и там, где была сплошная стена, открылся проход. Широкий, ровный, как будто прорубленный гигантским топором, достаточный, чтобы прошли кони.


Эхо грохота ещё каталось по долине и пыль ещё оседала, а Василиса уже отпустила меч и отряхнула руки с видом человека, сделавшего самую простую и очевидную вещь на свете.


- Василиса! - возмутился Яромир. - Что ты делаешь?! Так нельзя! Это же... это же скалы! Древние! Может быть, священные! А ты их - мечом!


- Степняк сказал, что нам прямо, - невозмутимо ответила Василиса, кивнув на Сархана. - А прохода не было. А мне надоело ходить кругами. Вот я и сделала проход. Теперь прямо.


Сархан смотрел на разрубленные скалы, на открывшийся проход, на Василису, отряхивающую руки и медленно начал улыбаться.


- А мне нравится твой способ, золотая воительница, - сказал он. - Прямой. Без лишних вопросов. Дорога говорит "прямо" - рубим скалы и идём прямо.


- Вы оба сумасшедшие, - сказал Яромир, глядя то на одного, то на другую.


- Зато результативные, - заметил Сархан.


Наира посмотрела на проход. Прислушалась к тьме, к чутью, ко всему.


- Дорога стала легче, - тихо сказала она. - Я чувствую. Кольца, которые водили Василису, они разорвались. Может быть, потому что нас стало больше. Может быть, потому что она прорубила путь силой. Но дорога открылась. Я её чувствую. Она ведёт туда. Прямо.


Яромир вздохнул.


- Ладно, - сказал он. - Прямо так прямо. Через разрубленные священные скалы. Почему нет. Что нам какие-то скалы.


Они сели на коней. Кара взмыл в воздух. Серый побежал вперёд, в проход. Искра высунулась из сумки.


И они двинулись через раскрытые золотым мечом розовые скалы, по дороге, которая наконец перестала водить кругами, вперёд, прямо, к цветку.


## Глава 61. Раван


- Кара, проверь, что нас там ждёт, - попросил Сархан и ястреб, сидевший на наруче, сорвался с руки и унёсся вперёд, в проход между скалами, - чёрная стрела на фоне розового камня.


Четверо странников ехали неспешно по проходу, прорубленному золотым мечом Василисы, между отвесными стенами розовых скал, мерцающих в утреннем свете. Серый бежал впереди, Снежинка ступала тяжело и уверенно, кони шли спокойно. Было тихо, только цокот копыт по камню да далёкий, постепенно стихающий шум осыпающейся породы.


И вдруг Сархан остановился. Резко натянул повод, зажмурился, вскинул руку к лицу.


- Что случилось? - Наира мгновенно оказалась рядом.


- Очень яркий свет, - сказал Сархан, не открывая глаз. - Впереди. Ослепительный. Ничего не вижу. Как будто посмотрел на солнце в упор.


Почти сразу вернулся Кара, неуверенно, петляя, неловко опустился на наруч Сархана и тут же закрыл глаза, нахохлился, втянул голову в плечи.


- Там впереди очень яркий свет, - повторил Сархан, когда они с Карой немного пришли в себя, проморгались, привыкли. - Не солнечный. Другой. Кара заглянул за скалы и ослеп на мгновение. Я видел его глазами и тоже. Нужно продвигаться медленно. И там, на месте, посмотрим, что с этим делать.


- Ты как? - обеспокоенно спросил Яромир, подъезжая.


- Всё хорошо, - Сархан потёр глаза. - Просто ослеп на мгновение. И Кара. Уже проходит. Но свет там сильный. Очень.


- Мне стоит ехать первой, - сказала Наира. - Тьма гасит свет. Я прикрою нас покрывалом, не таким, что скрывает, а таким, что затемняет. Как ставни на окне. Свет станет терпимым.


Они медленно, осторожно поехали дальше. И вскоре увидели сияние. Оно лилось из конца прохода, из того места, где скалы расступались и открывалось пространство за ними. Белое, слепящее, нестерпимое сияние, заполнявшее весь проём, так что казалось , там, за скалами, не долина, а само солнце, упавшее на землю.


Наира подняла руки. Мягкая, прохладная тьма потекла от её ладоней и окружила их всех покрывалом, затемняющим мир вокруг, гасящим свет, превращающим нестерпимое сияние в терпимый сумрак. Мир потускнел, краски притухли и слепящий свет впереди стал просто ярким светом, на который можно было смотреть.


Они двинулись вперёд, к выходу из прохода. И когда были готовы выехать на открытое пространство, услышали знакомый голос.


- Стойте.


Все замерли.


- Там не только свет, - продолжал голос. - Там ещё и твари. Не лезьте сразу.


На уступе скалы, сбоку, в тени, у самого выхода из прохода, сидел человек. Худой, черноволосый, в нахрейнской одежде, с тёмными кругами под глазами и злым, настороженным лицом.


Раван.


- Ты проиграл спор, - сказал Яромир Сархану и в голосе его была откровенная насмешка. - Помнишь? Ты говорил, что Раван доберётся до цветка первым, вырвет его с корнем зубами и всех оставит с носом. А он вот. Сидит на скале. Никакого цветка.


- Я не проиграл, - невозмутимо ответил Сархан. - Он ещё может добраться до цветка и всё это сделать. Я в него верю. Спор в силе.


- Вы меня слушаете вообще? - раздражённо спросил Раван, спускаясь с уступа на шаг. - Я тут пытаюсь спасти ваши шкуры, а вы спорите. Там, за скалами, открытое пространство, залитое светом. И в этом свете - твари. Огненные. Похожие на комаров, только огромные. Они пикируют со всех сторон и их много. Я пытался пройти, держал покрывало тьмы и одновременно отбивался. Не вышло. Не хватило сил. Еле унёс ноги.


Он скрестил руки на груди.


- Я вам это рассказываю только ради жрицы ночи, - добавил он угрюмо. - Потому что она дала мне настоящее благословение и собрала в дорогу, как родная мать. А так - идите как хотите. Мне всё равно.


- Спасибо, Раван, - сказала Наира, голос её был тёплым, без тени обиды. - Спасибо, что предупредил. Может быть, ты нам поможешь? Вдвоём мы удержим покрывало тьмы, а остальные будут отбиваться от тварей. Поодиночке тяжело держать покров и драться. А вдвоём у нас получится.


Раван посмотрел на неё. Потом на остальных - на солнечного, на степняка, на золотоволосую воительницу, которую видел впервые.


- Если жрица ночи просит, - сказал он наконец и спрыгнул с уступа окончательно. - Только не думайте, что я с вами заодно. Я сам по себе. Просто нам в одну сторону. И я отдаю долг.


Яромир и Сархан переглянулись со значением, с той самой братской усмешкой, которую Наира терпеть не могла.


Василиса смотрела на всех с недоумением.


- Это вообще кто? - спросила она, разглядывая Равана. - Ваш знакомый?


- Это Раван, - ответил Сархан. - Озарённый тьмой. Злой, вредный и колючий. У него даже спутника нет.


- Старший брат! - возмутилась Наира. - Раван согласился нам помочь, а ты так о нём! Имей совесть.


- Я констатирую факты, - невозмутимо сказал Сархан. - Он злой - это правда. Вредный - правда. Спутника нет - правда. Я ничего не выдумал.


Раван бросил на Сархана взгляд, обещавший многое, но смолчал - ради жрицы ночи.


Наира и Раван подняли вместе покрывало тьмы. Двойное, плотное, переплетённое, две тьмы, слившиеся в одну, и под ним мир погрузился в густой, прохладный сумрак. Спутники почувствовали облегчение: Кара открыл глаза, Искра перестала жмуриться, кони успокоились. Слепящий свет за скалами стал серым, приглушённым, терпимым. И так они двинулись на открывшуюся долину.


Они выехали из прохода и попали в свет. Даже сквозь двойное покрывало тьмы свет был силён. Огромное открытое пространство, белое, выжженное, залитое сиянием, источника которого не было видно, простиралось перед ними и далеко впереди, на другом краю, темнела полоса леса. Тень. Укрытие. Цель.


И в свете были твари. Они налетели сразу, со всех сторон, огромные, в локоть длиной, похожие на комаров, но из огня: прозрачные тела, светящиеся изнутри, с длинными жалами и трепещущими крыльями, оставляющими в воздухе огненный след. Они пикировали десятками, сотнями, нацеливаясь на людей и коней, от каждого веяло жаром и жала их были раскалены.


Яромир ударил солнечной силой и твари прошли сквозь неё, не заметив. Огонь не брал огонь. Солнечная сила, такая мощная против всего остального, здесь была бесполезна.


- Солнце на них не действует! - крикнул Яромир.


- Зато это действует! - Сархан взмахнул лунными клинками и две огненные твари, рассечённые серебром, вспыхнули и осыпались пеплом.


Тьма и луна - вот что резало их. Наира и Раван держали покрывало, не отвлекаясь на бой, Сархан рубил серебром, а Василиса, она не могла призвать тьму или луну, но её солнечный меч, выкованный из чистого света, оказался достаточно материальным, чтобы рассекать огненных тварей пополам. Она рубила направо и налево, золотой меч пел в воздухе и твари осыпались пеплом.


Это было бы опасно, смертельно опасно, если бы они не были готовы. Если бы Раван не предупредил. Налети эти твари внезапно, на ослеплённых, растерянных путников, многих бы ужалили, обожгли, может быть, убили. Но они знали. Они были готовы. Наира и Раван держали тьму, Сархан и Василиса рубили, Яромир прикрывал коней и спутников золотым щитом, от огня щит защищал, даже если меч был бесполезен и они продвигались вперёд. Шаг за шагом. К лесу. К тени. К укрытию.


Кони шли тесно, голова к голове, под золотым щитом Яромира. Серый прижимался к ногам Снежинки. Искра спряталась глубоко в сумку. Кара сидел на наруче Сархана, под защитой, и не взлетал, в этом свете и среди этих тварей ястреб был беспомощен.


Они дошли до леса.


Лес встретил их тенью и прохладой. Высокие, странные деревья, с тёмной листвой и серебристыми стволами, смыкались над головой, гася нестерпимый свет. Огненные твари не залетали под кроны, то ли боялись тени, то ли не могли. На опушке они покружили, повисели в воздухе раскалёнными точками и отстали, вернулись в своё сияющее пекло. Путники углубились в лес на десяток шагов, на двадцать, пока свет за спиной не стал далёким, приглушённым, безопасным. И остановились.


Наира и Раван сняли покрывало тьмы. Все были измотаны переходом, и люди, и кони, и тяжело дышали. Наира держалась на ногах одной волей и Раван тоже, двойное покрывало под градом огненных тварей выпило из них силу до дна. Сархан и Василиса опустили оружие, серебро и золото растаяли в воздухе, и привалились к деревьям, переводя дух. Яромир спешился первым и тут же пошёл к коням, проверять, не обожгло ли, не ужалило ли.


- Надеюсь, из этого леса на нас сразу не выпрыгнет новое чудовище, - сказал Сархан, выпрямляясь и поднимая руку.


Серебряная сила потекла от его ладони, расходясь кругом, лунная защита, купол из мерцающего света, окруживший их всех: людей, коней, спутников. Не щит для боя - оберег для отдыха, тихий, прохладный, отгоняющий тварей и предупреждающий о приближении опасности.


- Нам всем нужен отдых, - сказал он, опуская руку. - Особенно тебе, - он посмотрел на Наиру, бледную, едва стоящую. - И тебе, - он перевёл взгляд на Равана, такого же бледного и измотанного. - Вы двое выложились больше всех.


Раван настороженно посмотрел на него, не понимая заботы от человека, который только что называл его злым и вредным.


- Я не нуждаюсь в... - начал он.


- Садись, - мягко перебила Наира, опускаясь на землю под серебряным куполом. - Просто садись, Раван. Здесь все свои. Даже если ты сам по себе.


Раван медленно, нехотя сел. Поодаль от остальных, у дерева, скрестив руки.


И под серебряным куполом Сархана, в тени странного леса, на краю выжженной светом долины, пятеро озарённых и их спутники устроились на отдых.


***


- Серый разведает лес, - сказала Василиса.


Она положила руку волку на голову, посмотрела ему в глаза и Серый понял. Поднялся, отряхнулся, бросил взгляд на хозяйку и беззвучно скользнул в подлесок, серая тень среди серебристых стволов.


Искра тоже выбралась из сумки и начала расти. Не до боевого облика с горящими когтями, а так, для разведки: вытянулась, налилась мышцами и вот уже на земле стояла рысь величиной с волка, большая, поджарая, с кисточками на ушах и янтарными глазами. Она выжидающе посмотрела на Яромира.


- Что, ты тоже в разведку? - спросил Яромир. Искра моргнула. - Ну ладно. Только осторожно, слышишь? Это тебе не златоборский лес. Тут всё чужое и, кажется, недоброе. - Он повернулся к убегающему волку. - Серый! Присмотри за ней, пожалуйста. Она хоть и грозная, но местности не знает.


Серый остановился, оглянулся через плечо, жёлтые глаза блеснули и чуть качнул головой, как будто кивнул. Искра поравнялась с ним и оба скрылись в лесу.


Под серебряным куполом стало тихо. Кони отдыхали, Кара дремал на ветке, Сехра грелась на тёплом камне у ног Наиры.


- Раван, - сказала Наира, повернувшись к нахрейнцу, который сидел поодаль у дерева, скрестив руки. - Почему ты пешком? И где твои вещи? Я собрала тебе полную сумку - припасы, зелья, деньги. Я дала тебе карту до Тароса. Ты должен был доехать туда на чём-нибудь, купить коня...


- Так получилось, - мрачно сказал Раван.


- Ну, коня съел скорпион, - сказал Сархан, внимательно разглядывая Равана. - И вещи, наверное, тоже. Эти твари тут на каждом шагу.


- Не съел, - буркнул Раван. - Но коня я потерял. И вещи. На той стороне, у света. Когда отбивался. И это, - он повысил голос, - не твоё дело, лунный.


Последнее слово он прошипел по-змеиному.


Сархан склонил голову набок.


- Ты не шипи, - сказал он мягко, почти ласково и от этой мягкости веяло опасностью. - У тебя и змеи-то нет, чтобы шипеть. Откуда у тебя шипение, тёмный? Только злость да гонор.


- Замолчи, лунный, - теперь Раван уже зарычал. Он вскочил, серебряное мерцание Сархана встретилось с тёмным пламенем Равана и они сцепились.


Наира рванулась разнимать. Но Яромир поймал её за руку и удержал.


- Подожди, - сказал он тихо.


- Они же подерутся! - Наира пыталась вырваться.


- Пусть, - сказал Яромир. - Дай им. Сархан его не убьёт. А Раван Сархана тем более не сможет, даже если захочет. Пусть выпустят пар.


- Они чего? - спросила Василиса, которая почти не понимала нахрейнской речи и наблюдала за стычкой с полным недоумением. - Только что вместе сквозь огненных комаров шли, а теперь дерутся?


- Да я сам не до конца понимаю, - признался Яромир. - Но думаю, хуже не будет. Пусть Раван выпустит пар. А то он ходит злой и ощетинившийся, как ёж. С самых каменоломен. Что-то его гложет, а он не говорит. Может, в драке выйдет наружу.


Раван и Сархан сцепились не на шутку. Оба призвали оружие, кинжалы из силы, серебряные и тёмные, и бой выглядел совершенно настоящим. Раван атаковал яростно, отчаянно, как атакует человек, которому больше нечего терять и в каждом ударе была не просто злость, а глубокая, незажившая боль. Сархан защищался, отбивал, уходил, не нанося ответных ударов, только сдерживая и Яромир, наблюдавший внимательно, видел: Сархан не дерётся. Сархан изучает. Читает Равана через бой, как читают книгу и находит в нём что-то.


- Яр, останови их, - попросила Наира и в голосе её была тревога. - Они же дураки оба. Раван измотан, он еле держался после перехода, а теперь...


- Не бойся, - сказал Яромир. - Сархан несерьёзно. Он не убьёт твоего Равана. А у Равана против Сархана нет шансов, он это знает и Сархан это знает. Это не бой. Это... разговор. Только кинжалами.


В конце Сархан повалил Равана. Одним текучим, точным движением , подсёк, перехватил руку и вот уже нахрейнец лежал на спине, прижатый к земле и серебряный клинок завис у его горла.


Но Сархан тут же отпустил. Отспустил клинки, отступил и сел рядом с поверженным противником на землю.


- Прости, - сказал Сархан серьёзно. Тихо. Так, что Наира едва расслышала. - Я не знал. Я думал, ты просто злой и гордый. А ты раненый. Прости меня. Я не знаю, каково это потерять спутника. Не могу даже представить. У меня есть Аргун, и Кара, и я не представляю себя без них. А ты...


Раван замер.


- Как ты... - голос его сорвался. - Как ты понял?


- Это выглядит как рана, - тихо сказал Сархан. - Я научился видеть раны. На себе. На других. Ты ходишь так, как ходят люди, у которых что-то вырвали. И злишься так, как злятся, когда больно, а показать нельзя. И у тебя нет спутника, но ты всё время тянешься рукой к плечу, к вороту, как тянутся к тому, кого там больше нет. Это случилось в Нареме? Когда тебя схватили?


Раван медленно сел. Его лицо, обычно злое, колючее, настороженное, было голым, беззащитным.


- В Нареме, - сказал он. - Когда они меня схватили. У меня была змея. Эфа. Маленькая песчаная гадюка, я нашёл её в пустыне ещё ребёнком, когда меня изгнали из... неважно. Она была со мной всю жизнь. Когда меня окружили ловцы, она бросилась на них. Защищала меня. Укусила одного, второго. А они... - голос его задрожал, - они её убили. Растоптали. У меня на глазах. А потом надели на меня цепь. Я спрятался глубоко в себе, чтобы обмануть цепь, - продолжал Раван и слова шли всё труднее. - Но на самом деле я прятался не от цепи. Я прятался от этого. От того, что Эфы больше нет. Что я остался один. По-настоящему один. Цепь забрала свободу, а они забрали Эфу, и свобода - это ничто, а Эфа - это...


И тут Раван разрыдался. Он, колючий, злой, гордый, называвший Наиру дурными словами и отказывавшийся от помощи, разрыдался, закрыв лицо руками, плечи его затряслись и плотина, которую он держал так долго, прорвалась.


- Прости, - тихо повторил Сархан и положил руку ему на плечо. - Прости, что я этого не увидел сразу.


А Наира подошла и обняла Равана. Просто обняла маленькими сильными руками, прижала к себе, как прижимала Сархана, когда тот плакал на террасе в Таросе.


- Мне очень жаль, - сказала она. - Мне правда очень жаль, Раван. Спутник - это не зверь. Это часть тебя. Потерять его - всё равно что потерять руку, или сердце, или половину души. Мне очень жаль.


И тьма потекла от неё, успокаивающая, тёплая, обволакивающая. Тьма обняла Равана вместе с её руками и его острая, незажившая боль стала чуть тише, не ушла, такое не уходит, но стала переносимой. И Раван постепенно успокоился, затих, выровнял дыхание, вытер лицо.


- Спасибо, - сказал он хрипло. И посмотрел на Сархана, впервые без злости. - И тебе. За то, что увидел.


Сархан кивнул.


- У меня тоже была пустота, - сказал он. - Не такая, как твоя. Но была. И мне помогли. - Он посмотрел на Наиру. - Она помогла. Так что теперь твоя очередь, если позволишь.


Раван не ответил. Но и не отказался.


Яромир тем временем приготовил еду. Он не вмешивался в разговор, не его дело, не его язык, не его история, но его руки, как всегда нашли себе занятие. Костёр под серебряным куполом, котелок, остатки припасов из Тароса и с острова врат. Похлёбка, простая, горячая, пахнущая дымом и травами. Теперь на пятерых.


И они сели есть впятером, в тени странного леса, под серебряным куполом Сархана, ожидая возвращения разведчиков.


Раван сидел со всеми. Необычно тихий, без колючек, без гонора, без злого прищура. Опустошённый, но спокойный. Наира подала ему миску похлёбки, он ел молча и иногда поднимал глаза на остальных, на солнечного, на степняка, на золотоволосую воительницу, и в его глазах больше не было вражды. Только усталость и что-то новое, осторожное. Может быть, начало доверия.


- А спутник, - сказал вдруг Сархан, отставляя миску, - спутник может прийти снова. Когда рана затянется. Когда ты будешь готов. Спутники приходят к тем, кто в них нуждается. Так было с Серым у Василисы. Так было с Аталем у Кайлы. Может быть, так будет и с тобой.


- Не нужен мне новый, - буркнул Раван, но без прежней злости. - Эфа была одна.


- Конечно, - мягко согласился Сархан. - Эфа была одна. Новый спутник не заменит её. Но он будет другим. Своим. И ты не предашь Эфу, если однажды примешь его. Ты просто будешь жить дальше. А она бы этого хотела, чтобы ты жил.


Раван ничего не сказал. Но Яромир видел, слова Сархана легли куда-то глубоко, в ту рану и не разбередили её, а чуть успокоили.


Они ели и ждали. Кони отдыхали. Кара дремал. Сехра грелась. И где-то в чужом лесу два разведчика, серый волк и пятнистая рысь, искали дорогу к цветку.


И теперь впятером они были на шаг ближе к концу пути.


## Глава 62. Морок


Искра и Серый вернулись с добычей. Каждый нёс большого, упитанного, обыкновенного зайца. Искра положила своего у ног Яромира с видом охотника, ожидающего заслуженной похвалы. Серый бросил своего перед Василисой и тут же улёгся, всем видом показывая, что разведка завершена и больше его сегодня беспокоить не следует.


Яромир взял зайца в руки и удивился.


- Обычный заяц, - сказал он. - Самый обыкновенный. Я думал, в этом лесу всё чудовищное - огненные комары, скорпионы размером с лошадь, скалы, которые надо рубить мечом. А тут заяц. Нормальный, серый, ушастый заяц. Странно.


- Может, не всё здесь чудовищное, - сказала Наира. - Может, чудовища только на границах. У света, у скал, у моста. А внутри леса обычная жизнь.


Разведчики не увидели ничего ужасного. Лес был тих - настоящий лес, с деревьями, кустами, зайцами, без чудовищ и ловушек. Где-то впереди он редел и за ним, по словам Серого, которые Василиса как-то переводила, хотя волк не говорил, снова начиналось открытое пространство, но до него было далеко. На сегодня безопасно.


Так что опять пришлось готовить. Яромир освежевал зайцев, скоро над костром под серебряным куполом поднялся запах жареного мяса и все приободрились. Было решено выспаться как следует, а с утра идти дальше через лес.


Идёт ли Раван с ними как-то не обсуждали. Просто предположили, что идёт. Наира подала ему лучший кусок зайчатины, Яромир подвинул к нему флягу с водой, Сархан проворчал что-то про "ещё один нахлебник, но ладно" и Раван, сидевший со всеми, не сказал ничего против. Так и решилось, без слов, само собой. Их стало пятеро.


- Идите спать, - сказал Сархан, когда с едой было покончено. - Я покараулю. Я выспался, мне не трудно.


- Нет, лунный, - возразила Василиса, поднимаясь и расправляя плечи. - Ты караулил прошлой ночью. Хватит. Сегодня караулю я. А ты идёшь спать.


Сархан посмотрел на неё. Потом с улыбкой кивнул.


- Хорошо, солнечная, - сказал он. - Карауль. Только разбуди меня потом, когда сама захочешь спать. Я знаю, что для солнечных не спать ночью - испытание. Вы дети дня, вас тянет в сон, как только заходит солнце. А я лунный, мне ночь родная. Так что разбуди.


- Почему тебя? - возмутился Раван, который видимо решил, что молчал и был благодарным слишком долго и пора возвращаться к привычной колючести. - Я тоже могу покараулить. Я тёмный, мне ночь тоже родная.


- Хорошо, - легко согласился Сархан. - Василиса, разбуди его. А то он опять начнёт злиться, что его не позвали и бросится на меня с кинжалами.


- Я не бросаюсь с кинжалами без причины, - буркнул Раван.


- Конечно, - невозмутимо сказал Сархан. - У тебя всегда есть причина. То я лунный, то я сказал что-то, то я просто рядом сижу.


Раван открыл рот для ответа, но Наира бросила на него взгляд и он закрыл рот. Ради жрицы ночи.


Так что Василиса осталась сторожить. И Яромир остался с ней, ему не спалось и сидеть ночью у костра было привычнее, чем ворочаться без сна.


Сархан и Наира устроились спать рядом, обнявшись, как всегда. Наира положила голову Сархану на грудь, Сехра свернулась у её воротника, Искра, снова маленькая, набегавшись за зайцами, забралась в сумку. Кара дремал на ветке над ними.


Раван устроился поодаль у дерева, на расстоянии, как сидел всегда. Но на этот раз он не отвернулся и не закрылся. Просто лёг, подложив руку под голову и смотрел на спящих Сархана и Наиру, на брата и сестру обнявшихся во сне, без обычной злой усмешки. Не комментируя. Может быть, с лёгкой завистью. Может быть, с тоской. Человек, потерявший единственного, кто был ему близок, смотрел на тех, у кого близкие были и молчал.


Яромир нашёл в лесу новую деревяшку, гладкий плотный кусок серебристого дерева и начал вырезать. Он пробовал новое умение, которое дал ему мост. Пустил в резец мягкий золотой свет, лезвие пошло по дереву легко, послушно и из-под него проступали точные, изящные формы, лучше, чем он умел прежде. Он ещё не знал, что вырезает. Просто вырезал и смотрел, что получится. Может быть, ещё одного спутника. Может быть, что-то новое.


Василиса сидела рядом, обняв Серого за шею. Волк лежал, положив тяжёлую голову ей на колени, его жёлтые глаза были полуприкрыты и Василиса перебирала пальцами его густую серую шерсть. И рассказывала. Весёлые истории из своих приключений - не про мост и не про долину, а про дом, про крепость Горелень, про границу. Как она в первый раз вышла на стену во время набега и батюшка чуть не поседел. Как Серый загрыз волка-одиночку, повадившегося таскать овец и притащил его к воротам, как кот мышь. Как она поспорила с дружинником Радимом, что перепрыгнет на коне ров и перепрыгнула, но не на Снежинке, а на чужом коне и конь потом неделю не подпускал её к себе. Как они с батюшкой ходили на медведя, за которым она бегала в пять лет, только теперь ей было пятнадцать, медведь оказался стар и кроток и они его не тронули, а только посмотрели и ушли.


Яромир слушал, вырезал и улыбался. Василиса рассказывала громко, ярко, размахивая руками и Серый поднимал голову, когда она особенно увлекалась. Яромир думал, что она как солнце: тёплая, шумная, не умеющая прятаться. Совсем не похожая на Наиру с её жреческой глубиной, не похожая на Сархана с его лунной сдержанностью. Другая. Но своя. Солнечная, как он.


- А ты чего всё вырезаешь? - спросила Василиса, заметив наконец, что Яромир работает. - Вчера цветок, сегодня опять что-то. У вас в Златоборье все так умеют?


- Не все, - сказал Яромир. - Меня никто не учил. Само как-то. В святилище зимой делать нечего, вот я и начал. Радомысл говорил руки должны быть заняты, тогда голова думает яснее.


- Покажешь, когда закончишь?


- Покажу, - кивнул Яромир. - Если получится.


Ночь прошла спокойно. Лес был тих настоящей лесной тишиной, в которой шуршат листья, поскрипывают ветки, ухает где-то ночная птица. За серебряным куполом Сархана, в воздухе серебрились какие-то летающие насекомые, маленькие, мерцающие, как искры или как светлячки, они кружили у границы купола, привлечённые серебряным светом, но не могли проникнуть внутрь. Красиво. Мирно. Как будто лес дышал серебром.


В середине ночи Василиса начала клевать носом, солнечная, она держалась из последних сил, но сон тянул её, как тянет течение. Она разбудила Равана, тронула за плечо, и нахрейнец проснулся мгновенно.


- Твоя очередь, - сказала Василиса. - Я больше не могу. Глаза слипаются.


Раван кивнул и сел караулить. Василиса легла рядом с Серым, обняла его и уснула почти мгновенно.


А Сархан проснулся сам. Без зова, без толчка, просто открыл глаза в середине ночи. Осторожно выбрался из объятий Наиры, подложил ей плащ, укрыл. Подошёл к костру, сел рядом с Раваном.


- Не спится? - спросил Раван.


- Лунным ночью не спится, - ответил Сархан. - Ты же знаешь. Ты тёмный, тебе тоже.


Они сидели вдвоём, лунный и тёмный, и караулили вторую половину ночи. Раван молчал, он вообще был молчуном, особенно теперь, после того как выплакал свою боль. А Сархан молчать долго не умел. Не в одиночеств, в одиночестве он мог молчать сутками, но в компании, рядом с живым человеком тишина его тяготила.


И он начал рассказывать сказку. Тихо. Вполголоса. Как будто сам себе, а на самом деле для Равана, который сидел рядом и слушал, делая вид, что не слушает. Степную сказку про серебряную птицу, потерявшую гнездо. Про то, как она летала над миром одна и не могла найти места, где сесть. Про то, как встретила других птиц и сначала не доверяла им, потому что была ранена и боялась новой боли. Но они летели рядом, не торопя, не требуя, просто рядом. И однажды серебряная птица поняла, что небо, в котором летишь не один, теплее. И что потерянное гнездо не вернуть, но можно свить новое. Не вместо старого, в памяти о нём.


Раван слушал молча, глядя в огонь. Сархан не смотрел на него, смотрел на пламя, рассказывал в ночь, как будто никому, но оба знали, для кого эта сказка.


Так они провели ночь. Лес был тих. Серебряные насекомые кружили за щитом. Яромир, Наира, Василиса спали и звери спали рядом с ними. А двое, лунный и тёмный, сидели у костра, один рассказывал сказку, а другой слушал и боль одного становилась чуть тише, а одиночество другого чуть легче.


***


Утром они поднялись, позавтракали остатками зайчатины со степным чаем и собрались в путь через лес.


- Мне этот лес кажется странным, - сказал Сархан, оглядывая серебристые стволы, тёмную листву, мерцающих в полумраке насекомых. - Не плохим - странным. Как будто он не настоящий. Или настоящий не так, как мы привыкли. - Он прикрыл глаза, прислушался к серебряной нити. - Но я чувствую, что нам куда-то туда.


Он махнул руко неопределённо вперёд, в глубину леса, где деревья смыкались плотнее и полумрак сгущался.


- И что, вы за ним просто так идёте? - спросил Раван, кивнув на Сархана. - Он машет рукой "туда" и вы идёте? А вдруг он ошибается?


- Он видит дорогу, - пожал плечами Яромир. - Никто из нас её не чувствует так, как он. Я иду за солнцем, но солнце здесь странное. Наира читает тьму, но тьма здесь молчит. Василиса вообще неделю кругами ходила. А Сархан чувствует. Так что да, идём за ним. А ты, - он посмотрел на Равана, - ты всегда можешь пойти в другую сторону. Никто не держит.


Раван хмыкнул. Но в другую сторону не пошёл. И других возражений не было. Так что они медленно двинулись через ле пешком, ведя коней в поводу, потому что между деревьями было тесно для верховой езды.


В лесу стоял зеленовато-серебристый полумрак в котором трудно было определить время дня. Серебряные насекомые мерцали в воздухе, теперь они кружили повсюду тысячами, как искры и от их мерцания лес казался зачарованным. И чем дальше они углублялись, тем страннее он выглядел.


Деревья меняли форму, стволы неестественно изгибались, ветви сплетались в узоры, листва шелестела без ветра. Тропа петляла и иногда казалось, что они идут по кругу, мимо того же дерева, того же камня. Свет менялся то ярче, то тусклее, без всякой причины.


А потом они начали слышать музыку. Тихую, едва уловимую. Где-то на грани слуха нежную, манящую мелодию, печальную и сладкую одновременно. Она лилась отовсюду и ниоткуда, как будто пел сам лес, как будто серебряные насекомые звенели в лад.


- Что-то мне здесь не нравится, - сказал Яромир. - Эта музыка. Этот свет. Как будто с нами играют. Как будто лес чего-то от нас хочет.


- Держитесь ближе, - сказала Наира и в голосе её зазвучала тревога. - Я чувствую... что-то. Тьма здесь не молчит, она шепчет. Но я не могу разобрать что.


Они пошли теснее, плечом к плечу, музыка становилась громче, мерцание ярче и лес сжимался вокруг них.


А потом их затянуло. Каждого в своё видение. Очень реальное. Невыносимо реальное. И каждый остался в нём один, не зная и не видя, что переживают другие.


Яромир увидел Ладу. Она стояла на крыше строения, где жили прислужницы святилища, у того самого окна, на той самой крыше, где он прощался с ней перед уходом. Только теперь крыша горела. Пламя лизало стропила, дым клубился, Лада стояла на краю в ночной рубахе, с распущенными волосами и протягивала к нему руки.


- Яромир! - кричала она. - Помоги! Пожалуйста! Я не могу выбраться! Огонь со всех сторон!


И Яромир рванулся к ней, сердце сжалось, ноги сами понесли, но на втором шаге что-то остановило его. Что-то холодное, трезвое, проросшее за месяцы пути. Лада ждёт его в Златоборье. За морями, за горами, за тысячи вёрст отсюда. Лада не может быть здесь, на опушке зачарованного леса в Долине Цветения, по ту сторону розового моста. Это невозможно. Значит - не Лада. Значит - морок.


- Ты не Лада, - сказал Яромир твёрдо и образ дрогнул. - Лада далеко. Лада в безопасности. А ты - обман.


И пламя погасло, крыша исчезла, Лада растаяла, как тает дым. Яромир быстро выбрался, потому что солнечная ясность не давала лжи укорениться. Радомысл учил: "Солнце освещает путь, даёт ясность глазам отличать доброе от дурного". И глаза Яромира отличили.


Василиса увидела отца. Воевода Гореслав стоял на стене крепости Горелень, окружённый врагами, степняками кочевниками, от которых они обороняли границу. Их было много, слишком много и они лезли на стены, дружинники падали, Гореслав бился из последних сил и кровь текла по его лицу.


- Василиса! - кричал он. - Дочка! Где ты?! Они прорвались! Помоги! Крепость падёт!


И Василиса схватилась за меч, золотой меч вспыхнул в её руке и бросилась вперёд, к стене, к отцу, рубить степняков...


И остановилась. Батюшка в крепости Горелень. За морем, за мостом, в Златоборье. Крепость стоит двадцать лет, её не взять кочевникам. А она здесь, в Долине Цветения, по ту сторону невозможного. Батюшка не может быть здесь. Значит - не батюшка. Значит - обман.


- Врёшь, - сказала Василиса грубо, по-воински, и её меч рубанул по видению. - Батюшка крепость двадцать лет держит, не вам её взять. А ты - морок поганый. Пшёл вон.


И видение разлетелось, как разлетается отражение в разбитом зеркале. Василиса выбралась, резко, грубо, как делала всё, потому что воеводскую дочь не проведёшь дешёвым страхом, она слишком хорошо знала настоящую опасность, чтобы поверить ложной.


Но трое, Сархан, Наира, Раван, увязли.


Сархан увидел свою семью. Не мёртвую - живую. Живую, как будто ничего не случилось, как будто не было резни, не было серебра в волосах, не было серебряного костра. Отец, мать, братья Тэмур, Бату, Эрден, маленькая Алтын - все живые, все целые, в стане, среди коней, под степным небом.


И они тонули. Стан затягивало чёрное, бездонное болото и они тонули в нём, все, один за другим, тянули к нему руки и звали:


- Сархан! Серебряный сокол! Спаси нас! Ты бросил нас один раз - не бросай снова! Помоги!


И Сархан рванулся к ним. Потому что это было то, чего он не смог сделать тогда. Спасти. Защитить. Он был далеко, когда их убивали и не успел, не почувствовал, не спас. А теперь они тонули у него на глазах, и звали, и он мог - мог! - успеть на этот раз...


Он бросился в чёрное болото, к матери, к Алтын, к отцу, болото потянуло его вниз, он не чувствовал лжи, потому что эта ложь была сделана из его самой глубокой раны, из его самого страшного горя, из вины, которую он нёс годами. Он отпустил мёртвых на мосту, но любовь к ним осталась, и тоска осталась, и морок ухватился за эту тоску и держал, держал, держал.


- Я иду! - кричал Сархан, погружаясь в чёрное. - Я успею! На этот раз я успею!


Наира увидела братьев. Яромира и Сархана. Своих названных братьев, раненых, умирающих, лежащих на земле в лужах крови. Яромир с распоротой грудью. Сархан с перерезанным горлом. Оба ещё живые, но уходящие, и их глаза смотрели на неё с упрёком:


- Ты не спасла нас. Ты жрица ночи, ты должна была видеть, должна была предупредить, должна была защитить. А ты не успела. Ты подвела нас. Мы умираем из-за тебя.


И Наира упала на колени между ними, схватила за руки, попыталась влить тьму, исцелить, удержать, но тьма не помогала, кровь текла, братья уходили и упрёк в их глазах был невыносим, потому что Наира больше всего на свете боялась именно этого - не уберечь, не успеть, потерять тех, кого любила.


- Не уходите! - кричала она. - Я спасу вас! Я всё исправлю! Только не умирайте, не оставляйте меня одну!


И морок держал её крепко, за самый глубокий страх, и её тьма, обычно ясная и сильная, металась в панике и не могла отличить ложь от правды.


Раван увидел Эфу. Свою змею. Свою песчаную гадюку, единственного спутника, единственное живое существо, которое любило его, растоптанную ловцами в Нареме. Только теперь она была жива. Извивалась на песке, раненая, умирающая, но живая, тянулась к нему и жалобно, отчаянно шипела:


- Раван... ты бросил меня... ты ушёл и не похоронил... я звала тебя, а ты не пришёл... спаси меня, ещё не поздно, я ещё жива...


И Раван, гордый, колючий, не верящий никому Раван, рухнул рядом с ней, протянул руки, слёзы текли по его лицу, он не чувствовал лжи, потому что эта ложь была его незажившей раной, которую он выплакал ночью, но которая не затянулась и не затянётся быстро.


- Эфа, - рыдал он. - Эфа, прости меня, я не бросал тебя, я не успел, я...


И морок держал его, и его тьма, спрятавшаяся так глубоко, что обманула цепь, теперь обманывалась сама.


Яромир и Василиса выбрались первыми и увидели остальных.


Сархан стоял неподвижно, с раскрытыми глазами, тянулся руками к пустоте и губы его шептали: "Я иду, я успею". Наира стояла на коленях, обнимая воздух, плакала и звала. Раван лежал на земле, скорчившись и рыдал над пустым местом.


Трое - увязшие, потерянные, захваченные мороком. Что каждый из них видел, Яромир не знал и не мог знать. Видел только, что морок взял их за самое больное и не отпускает.


- Их не вытащить словами, - быстро сказал Яромир. - Они слишком глубоко. Нужно сначала их удержать, они могут навредить себе. Василиса, лови степняка, он сильнее всех, а я возьму Наиру и Равана.


Они бросились к захваченным. Василиса обхватила Сархана сзади, крепко, всей своей воинской силой, он забился в её руках, рвался к своему мороку, серебряная сила вспыхивала вокруг него и Василиса едва удерживала. Яромир поймал Наиру, она была меньше, легче, прижал к себе и подхватил Равана, который был так измотан, что почти не сопротивлялся.


- Держи их! - крикнул Яромир Василисе и положил руку на лоб Наиры.


Золотой, тёплый, солнечный свет хлынул в неё. Свет, разгоняющий тьму, рассеивающий морок, дающий ясность. Яромир влил его мягко, но настойчиво, видение Наиры дрогнуло, потускнело, она вздрогнула, зрачки её сузились и она резко вынырнула, глядя на Яромира безумными, непонимающими глазами.


Потом Раван. Золотой свет в его лоб, морок растаял и нахрейнец очнулся, дрожащий, мокрый от слёз, с тем же безумным, потерянным взглядом.


Потом Сархан. Это было труднее всего: степняк увяз глубже всех. Василиса держала его, Яромир положил обе руки ему на виски и влил золотой свет, видение его дрогнуло, заколебалось, Сархан забился сильнее, не желая отпускать то, что видел... а потом обмяк. Вынырнул. Открыл безумные, полные слёз, непонимающие глаза.


- Вы чего? - сказал Яромир, держа их всех троих, дрожащих, потерянных. - Это просто морок. Иллюзия. Лес играет с нами - берёт самое больное и показывает. Того, что вы видели, здесь нет.


Сархан моргал, приходя в себя. Наира всхлипывала. Раван смотрел в пустоту.


- Давайте я вас свяжу, - сказал Яромир. - Для верности. Чтобы морок больше не утащил. И мы быстро пойдём отсюда.


Он поднял руку и золотая нить потянулась от его ладони, он связал троих захваченных, обвил их золотой сетью, как обвязывал на карнизе в горах. Золото, солнечная ясность, держало их, не давая мороку вцепиться снова.


И они с Василисой повели троих через лес. Быстро, не останавливаясь, не позволяя задерживаться. Музыка пела, насекомые мерцали, видения подступали, но золотая нить держала, солнечная ясность Яромира гасила морок и Василиса шла впереди, рубя дорогу взглядом, не поддаваясь ничему.


Лес сопротивлялся, сгущался, петлял, манил, но двое солнечных, не тронутых мороком, вели троих сквозь него. И постепенно деревья поредели, полумрак рассеялся, музыка стихла и мерцающие насекомые отстали.


Они вышли на опушку. Перед ними вздымались чёрные скалы, на этот раз не розовые. Высокие, мрачные, острые, как клыки. За ними, Яромир чувствовал, было что-то. Близкое. Важное.


Сархан глубоко вздохнул. Тряхнул головой, окончательно сбрасывая остатки морока.


- Можешь развязывать, - сказал он, голос его был хриплым, но ясным. - Мы больше не будем буянить. Вышли.


- Это хорошо, - сказал Яромир, распуская золотую нить. - Я-то думал, только лунные не в себе. А оказывается и тёмные тоже. Стоило завести второго тёмного и обоих пришлось из морока вытаскивать. И лунного в придачу.


Даже Раван не стал возмущаться. Он сидел на земле, бледный, опустошённый, смотрел на свои руки и молчал.


А Наира обняла Сархана. Крепко, отчаянно, обеими руками и не хотела отпускать.


- Ты живой, - шептала она, прижимаясь к нему. - Живой.


- Живой, - мягко сказал Сархан, обнимая её в ответ. Он не спрашивал, что она видела, не его дело, и если захочет, расскажет сама. - Тише, маленькая госпожа. Это лес. Он берёт самое больное у каждого и показывает. Что бы ты ни видела, это обман. Я здесь. Я живой.


Наира кивала, не отпуская. Сархан держал её и сам ещё не до конца верил, что чёрное болото и тонущая семья - обман, потому что они были такими настоящими, такими похожими на его собственную вину. Но Наира была тёплой и живой в его руках, это было правдой и за эту правду он держался.


Яромир смотрел на них, на троих, переживших морок и на Василису, стоящую рядом, такую же ясную и солнечную, как он сам и думал, что не зря боялся этого леса. Лес играл с самым дорогим, с самым больным. И только солнечная ясность спасла их. Он и Василиса, двое детей дня, провели остальных через тьму их собственных страхов.


- Пойдёмте, - сказал он. - Чёрные скалы. Дорога ведёт туда. И кажется мы уже близко.


Он посмотрел на чёрные клыки, вздымающиеся к небу и почувствовал - за ними. Совсем близко.


Цветок.


## Глава 63. Чёрные скалы


- Куда пойдём? - Сархан осматривал чёрные скалы. - Надо ещё понять как. Они отвесные. Гладкие.


Он был бледен, слишком бледен и видно было, что ему всё ещё нехорошо после видений в лесу. Чёрное болото, тонущая семья, голоса родных, зовущих спасти. Морок отпустил тело, но не отпустил сразу душу. Сархан тяжело опустился на землю там где стоял и оттуда продолжил осматривать скалы.


Яромир опустился рядом.


- Ты как? - спросил он тихо.


- Всё хорошо, Яр, - ответил Сархан. - Спасибо, что вытащил.


- Благодари Василису, - сказал Яромир. - Это она тебя держала. Ты бился так, что я бы один не удержал. Она обхватила тебя сзади и не отпускала, хотя ты её серебром чуть не спалил. Это она тебя вытащила.


Сархан повернулся к Василисе. И устало, но искренне улыбнулся той тёплой, открытой улыбкой, которая редко доставалась чужим.


- Спасибо, солнечная воительница, - сказал он. - Я тебе обязан.


Василиса от этой улыбки покраснела до кончиков ушей, до корней золотых волос, до самой шеи. Воеводская дочь, рубившая скорпионов и скалы, не моргнувшая перед мороком собственного отца, залилась краской как девчонка, отвела глаза и пробормотала что-то невнятное, в чём с трудом можно было разобрать "не за что" и "да я просто".


Яромир поднял бровь. Посмотрел на Василису. Посмотрел на Сархана, который уже снова разглядывал скалы и ничего не заметил. И спрятал улыбку.


- Там, выше, есть какие-то пещеры, - сказала Наира, опускаясь рядом на землю. Она тоже была бледна, но держалась. - Видите? Тёмные провалы в скале. Дорога, кажется, ведёт туда. Я чувствую за ними что-то есть.


- Пещеры - это хорошо, - сказал Сархан, прищурившись на тёмные отверстия высоко в чёрной скале. - Но они небольшие. И высоко. А кони не умеют летать.


- Тогда пойдём без коней, - мрачно сказал Раван. Он стоял поодаль, всё ещё опустошённый после своего видения и голос его был глухим.


- Ты и так без коня, - заметил Сархан. - А я не могу оставить Аргуна. Он мой спутник. И Снежинку жалко, и Рыжего с Лейлой. Бросить их здесь, в этом месте, неизвестно где, среди скорпионов и огненных тварей, нет. Они нам верили, шли за нами. Не брошу.


- Тогда давайте я, - начала Василиса, поднимаясь, и в руке её замерцал золотой свет, складываясь в меч.


- Нет! - воскликнул Сархан и в голосе его была тревога. - Василиса, так нельзя!


- Что нельзя? - возмутилась она, не гася меч. - Сам же сказал - нужен проход! Розовые скалы я разрубила и ничего, прошли. Разрублю и эти.


- Подожди, - Сархан поднял руку. - Розовые скалы были снаружи, на открытом месте. А эти - другое. За ними пещеры, узкие, в толще скалы. Если рубанёшь сплеча - может обвалить всё. Похоронит и пещеры, и проход, и нас заодно. Сначала поищем. Может, есть тропа. Может, найдём, как пройти, не круша всё подряд.


Василиса посмотрела на скалы. Потом на меч. Потом нехотя отпустила его.


- Ладно, - буркнула она. - Но если тропы нет, я рубану.


- Я пойду на разведку, - сказала Наира, поднимаясь с земли. - С Сехрой. Доберусь до тех пещер, посмотрю что там, есть ли проход. Я лёгкая, влезу там, где конь не пройдёт.


- Ты никуда одна не пойдёшь, - сказал Сархан, попытался встать и покачнулся. Ноги не держали, морок выпил больше сил, чем он думал. Василиса, стоявшая рядом, мягко, но решительно усадила его обратно на землю.


- Я пойду с ней, - поднялся Раван. - Я тёмный, я тоже вижу в темноте пещер. И я уже почти в себе. Вдвоём безопаснее.


- Не бойся, старший брат, - сказала Наира, наклоняясь к Сархану. - Мы только посмотрим. Ничего не будем трогать, ни во что не полезем. Просто разведаем. И Сехра со мной.


Сехра сползла с её плеч на землю и начала расти. Вытянулась, налилась, и вот уже у ног Наиры извивалась огромная королевская кобра, толщиной с руку, длиной в три человеческих роста, с раздутым капюшоном и блестящими глазами. Она подняла голову вровень с лицом Наиры и зашипела, показывая: я смогу защитить.


- Будьте осторожны, - сказал Сархан. Он не мог идти и знал это, и злился на собственную слабость. - При первой опасности - назад. Не геройствуйте. Раван, - он посмотрел на нахрейнца, - береги её.


- Сберегу, - коротко ответил Раван. И в этом слове было что-то новое, не вражда, не гонор, а обещание. Он отдавал долг.


И Наира, Сехра и Раван полезли по чёрным скалам вверх. Наира лезла ловко, цепко. Раван за ней, угрюмо, но уверенно. Огромная кобра обвивала выступы, помогая обоим, подстраховывая. Они поднимались всё выше и скрылись в тёмном провале пещеры.


Яромир, Сархан и Василиса остались ждать.


Яромир развёл небольшой костёр, поставил котелок и начал готовить отвар из целебных трав. Отвар для Сархана, восстанавливающий силы, успокаивающий, прогоняющий остатки морока.


Сархан смотрел вверх, на тёмный провал, в котором скрылась Наира.


- Нужно пойти за ней, - сказал он и снова попытался встать. Покачнулся. И Василиса снова усадила его, положив тяжёлую руку ему на плечо.


- Сиди, - сказала она. - Мы подождём. Как просила твоя сестра. Хотя бы пока ты не сможешь стоять без того, чтобы заваливаться набок. Какой из тебя спасатель, если ты сам на ногах не держишься? Только мешать будешь.


Сархан хотел возразит, но возразить было нечего. Она была права. Он опустился обратно.


- Держи, пей, - Яромир подал ему чашу с дымящимся отваром. - Весь. До дна. И не спорь.


Сархан принял чашу обеими руками. Отвар горьковато, тепло пах травами. Он отпил.


- Мне не нравится твой вид, - сказал Яромир, садясь напротив и внимательно глядя на друга. - Ты бледный, как полотно. Тебя трясёт. Морок отпустил всех, а тебя как будто держит до сих пор. Что с тобой случилось в лесу? Что ты видел?


Сархан отпил ещё.


- Я опять не спас свою семью, - сказал он тихо. - Они тонули. Звали меня. А я не успел. Как тогда. - Он смотрел в чашу. - Я знаю, что отпустил их, у серебряного костра. Я знаю, что они ушли в лунную реку, что им хорошо, что они меня простили. Но лес показал их живыми. Тонущими. Зовущими. И я опять был тем, кто не успел.


- Ты же понимаешь, что это был морок? - мягко спросил Яромир. - Их там не было. Это лес взял твою боль и слепил из неё ложь.


- Понимаю, - сказал Сархан. - Умом понимаю. Но ты же знаешь, что я дурак. Сердцем не сразу понял. Сердце поверило.


Яромир посмотрел на него. На бледное лицо, на дрожащие руки, обхватившие чашу, на тень в глазах, старую тень, которую, казалось, прогнал серебряный костёр, но которую лес разбудил снова.


- Ну, - сказал он спокойно, без жалости, потому что жалость Сархану была не нужна, - раз ты дурак, то сиди и жди свою умную сестру. Она разведает дорогу, вернётся, и мы пойдём дальше. А ты пей отвар и набирайся сил. Дураку нужно много сил, чтобы творить глупостей.


Сархан слабо усмехнулся и отпил ещё.


Василиса сидела рядом, обняв колени, и смотрела то на скалы, в которых скрылась Наира, то на бледного степняка с чашей в руках. И молчала, думала о чём-то своём. И когда Сархан поднял голову и поймал её взгляд, снова покраснела и быстро отвернулась к огню.


***


Наира, Раван и Сехра забрались в пещеру.


Внутри было темно, но не совсем. Стены светились. Не ярко, слабым, мягким, голубовато-серебристым свечением, как светятся гнилушки в лесу или морская вода ночью. И светились не сами стены, а рисунки на них.


Наира остановилась, вглядываясь. Раван рядом. Сехра подняла голову, шевеля языком, пробуя воздух.


Рисунки покрывали стены сплошь, от пола до невидимого в темноте свода. Древние, выбитые в камне и заполненные светящимся составом, или может быть светящиеся сами по себе какой-то забытой магией. И они показывали озарённых, идущих к цветку.


- Смотри, - тихо сказала Наира, проводя пальцами вдоль стены, не касаясь. - Это история. История тех, кто шёл этим путём до нас.


Они пошли вглубь, рассматривая рисунки и рисунки рассказывали.


Озарённые солнца, с золотым сиянием вокруг голов, с воздетыми руками, из которых лился свет. Озарённые луны, с серебряными нитями, тянущимися к полумесяцу. Озарённые тьмы, окутанные звёздами, с чёрными покрывалами. И спутники, всевозможные звери: рыси и волки, ястребы и орлы, змеи и кони, медведи, барсы, лисы, даже существа, которым Наира не знала названия, крылатые, рогатые, чешуйчатые. Целое шествие, тысячелетнее шествие призванных, идущих к одному и тому же - к цветку, изображённому в конце, светящемуся ярче всего, раскрытому, прекрасному.


Рисунки завораживали. Можно было стоять и смотреть часами, следить за процессиями фигур, за их спутниками, за дорогой, которую они проходили. Было что-то торжественное и печальное в этом каменном шествии, все эти озарённые шли к цветку тысячи лет, поколение за поколением, раз в тысячелетие и где они теперь?


- Мы должны найти проход, - сказала Наира, отрывая взгляд от стен. Рисунки притягивали и она чувствовала, что в этом притяжении есть опасность, можно засмотреться и забыть, зачем пришёл. - Не отвлекаемся. Идём дальше.


Они оторвались от рисунков и продолжили путь.


Чем дальше они продвигались в глубину пещер, тем холоднее становился воздух. Не обычный холод - другой. Промозглый, пробирающий не кожу, а что-то глубже. И тем тягостнее становилось ощущение, как будто что-то давило, не на плечи, не на грудь, а на душу. Ложилось тяжёлой каменной плитой на самую сердцевину, выжимая радость, надежду, тепло. Шаг за шагом становилось всё труднее идти.


- Что это? - Наира остановилась, прижав руку к груди. - Ты чувствуешь, Раван?


- Да, - глухо ответил Раван. Лицо его было напряжённым. - Как будто холод. И ужас. И отчаяние. Не моё, но проникающее в меня. Снаружи. Как будто воздух здесь пропитан чужим горем и оно просачивается внутрь.


- Тьма здесь больна, - тихо сказала Наира, прислушиваясь к своему чутью. - Полная боли. Кто-то страдал здесь. Долго. Очень долго.


Они пошли дальше медленнее, осторожнее, и тьма давила всё сильнее.


А потом из воздуха, из стен, из самого холода вокруг них стали появляться силуэты. Мерцающие, полупрозрачные. Человеческие фигуры, сотканные из тусклого света, проступающие из камня и воздуха, десятки, сотни. Они окружали Наиру и Равана, тянули к ним руки и от них шёл тот самый холод, тот самый ужас, то самое отчаяние.


Души.


- Помогите нам, - шелестели они, голоса их были как ветер в пустых пещерах, как шорох сухих листьев. - Помогите. Мы не можем выбраться. Мы заключены здесь. Освободите нас, дети ночи. Вы тёмные, вы видите нас, вы можете нам помочь. Освободите.


Сехра зашипела, прижалась к Наире, раздула капюшон. Раван застыл.


- Это погибшие озарённые, - тихо сказала Наира и сердце её сжалось. - Те, что не прошли. Те, что погибли здесь, на пути к цветку. Их души остались.


- И они заперты здесь - сколько? - недоверчиво прошептал Раван. - Тысячу лет? Дольше? Все эти призванные, которые не дошли, их души до сих пор здесь?


- Не все, - сказала Наира, вглядываясь в мерцающие лица. - Кто-то ушёл. А эти застряли. Заперты. Что-то держит их. - Она шагнула вперёд, к ближайшей душе, и её тьма её потянулась навстречу. - Мы должны помочь.


- Наира, - Раван схватил её за руку. - Их сотни. Мы не можем...


- Мы должны попытаться, - твёрдо сказала Наира. - Я жрица ночи. Возвращать заблудшие души моё ремесло. Я не могу пройти мимо и оставить их здесь страдать ещё тысячу лет.


Она повернулась к душам.


- Как мы можем помочь вам? - спросила она громко и голос её разнёсся по пещере, отражаясь от светящихся стен. - Скажите. Что вас держит? Как освободить?


Души заволновались, замерцали ярче и их шёпот слился в один многоголосый ответ:


- Ключ... найдите ключ... откройте дверь... освободите нас... ключ открывает дверь... дверь выпускает души... найдите ключ...


И затихли, отступили в стены, в воздух, в холод.


- Ключ, - повторил Раван. - Дверь. И что они под этим подразумевают? Где этот ключ? Какая дверь? Здесь нет ни ключей, ни дверей - только камень, рисунки и призраки.


- Смотри, - сказала Наира.


Призрачный свет, который исходил от рисунков и от душ, собрался в полосу, в дорожку, ведущую вглубь пещеры. Как будто души указывали путь.


- Нам туда, - сказала Наира. - Они ведут нас.


Они пошли по светящейся дорожке, глубже, и глубже, и ещё глубже, спускаясь по наклонному ходу в самое сердце скалы. Холод усиливался. Давление на душу росло. Сехра жалась к Наире, даже бесстрашная кобра, выросшая до огромных размеров, казалась подавленной этим местом.


Пещера расширялась в круглый зал и в центре его был древний колодец, обложенный чёрным камнем, уходящий вниз, в темноту. Светящаяся дорожка вела прямо к нему и обрывалась на краю. Снизу, из глубины колодца, шло слабое свечение и оттуда же тянуло холодом и отчаянием сильнее всего.


- Кажется, мы должны спуститься, - сказала Наира, заглядывая в колодец. Дна не было видно, только свечение где-то далеко внизу. - Ключ там. Внизу.


- Послушай меня, - сказал Раван и голос его был серьёзным. - Я спущусь. Один. А ты подстрахуешь меня сверху. Если внизу что-то опасное, кто-то должен остаться наверху, чтобы вытащить. И этим кем-то должна быть ты, ты сильнее, ты жрица, ты удержишь.


- Я не отпущу тебя одного, - сказала Наира. - Мы пойдём вместе.


- Так будет безопаснее для нас обоих, - настаивал Раван. - Если мы оба спустимся и оба попадём в беду, нас некому будет вытаскивать. А так я внизу, ты наверху, мы связаны. Если что, ты вытянешь меня. Это разумно и ты это знаешь.


Наира посмотрела на него. Он был прав. Это было разумно. Но что-то в ней противилось отпускать его одного в эту холодную, полную отчаяния тьму.


- Тогда Сехра пойдёт с тобой, - сказала она. - Она будет защищать тебя внизу.


- Нет, - Раван покачал головой. - Она твоя спутница. Её место рядом с тобой. И она будет защищать тебя, пока я внизу. А то, - он вдруг улыбнулся, - а то твои братья оторвут мне голову, если с тобой что-то случится, пока я разгуливаю по колодцам с твоей коброй.


Наира моргнула.


- Ты умеешь улыбаться, - удивилась она. - По-настоящему. Не криво и не зло. Надо же.


- Не привыкай, - буркнул Раван и улыбка тут же спряталась. - Редкое явление.


- Хорошо, - сказала Наира. - Я спущу для тебя лестницу. И буду держать связь. Если почувствуешь опасность - зови, и я вытащу тебя в одно мгновение. Обещаешь?


- Обещаю, - кивнул Раван.


Наира подняла руки. Тьма потекла от её ладоней, складываясь в ступени, звёздная лестница, мерцающая чёрным и серебряным, построилась из воздуха, спускаясь в колодец, до самого дна, до источника холодного свечения. Прочная, надёжная, сотканная из её силы.


- Иди, - сказала Наира. - Я держу.


Раван ступил на звёздную лестницу и начал спускаться вниз, в холодное свечение, в сердце колодца, где ждал ключ и где плакали запертые души.


А Наира осталась наверху, держа лестницу, с огромной коброй у ног, тьма давила на неё и сотни мерцающих душ шептали из стен: "освободите нас, освободите нас, дети ночи".


## Глава 64. Освобождение душ


Раван спустился на дно колодца по мерцающей звёздной лестнице.


- Я на дне, - крикнул он наверх и его голос эхом отдался в каменной шахте. - Тут пещера. Пойду разведаю нет ли где этого ключа.


- Будь осторожен, Раван, - донёсся сверху голос Наиры, приглушённый расстоянием.


Колодец спускался в широкую, низкую, уходящую во тьму пещеру. Здесь было совсем темно, свечение со стен сюда не доходило и Раван зажёг в ладони маленькую звёздочку из своей силы, серебристый огонёк, освещающий путь на несколько шагов вокруг.


Он осторожно шёл по пещере, ощупывая взглядом каждый камень и вдруг услышал слабый писк. Тонкий, жалобный звук. Раван остановился, поднял светящуюся звёздочку. На камне перед ним сидела ящерица.


Небольшая, с ладонь длиной, чёрная, как сама тьма пещеры, с серебристыми фосфоресцирующими полосками вдоль спины, мерцающими собственным светом. И глаза, мерцающие, серебряные, умные, смотрящие на Равана не по-звериному.


- Ты кто? - спросил Раван и сам удивился, что заговорил с ящерицей. - Что ты здесь делаешь? В этой дыре, в темноте, одна?


Ящерица пискнула. Развернулась и поползла вглубь пещеры. Остановилась, оглянулась, будто проверяя, идёт ли он за ней.


Раван пожал плечами. Он всё равно не знал, что ищет, никакого "ключа" в этой пустой тёмной пещере не было видно. Так что он решил посмотреть, что хочет показать ему странная светящаяся ящерица. Пошёл за ней.


Ящерица привела его к завалу. Огромные глыбы чёрного камня, тяжёлые, обрушившиеся когда-то с потолка или со стен, громоздились в дальнем конце пещеры, заваливая что-то. Ящерица подползла к завалу, ткнулась мордочкой в камни и жалобно пискнула. Снова и снова. Глядя на Равана своими мерцающими глазами.


- Что-то под этим завалом? - спросил Раван, как будто ящерица могла ответить.


Он стал ощупывать камни водя по ним рукой, пуская тонкие нити силы в щели, пытаясь понять, что скрыто под глыбами. И начал рассуждать вслух, как рассуждают люди, привыкшие к одиночеству и оттого говорящие сами с собой:


- Колодец. Я спустился в колодец. А в колодце обычно должна быть вода. Этот сухой, но наверное он не всегда был сухим. Это же колодец, не просто яма. - Он постучал по камню. - Колодец в очень странном месте. В сердце скал, в Долине Цветения, по ту сторону розового моста, среди душ погибших озарённых. Вряд ли в нём была обычная вода. Обычная вода тут ни при чём.


Он повернулся к ящерице, которая сидела рядом и смотрела на него.


- Там под завалом источник, - сказал он. - Что же там была за вода?


Ящерица только жалобно пискнула.


- Иди сюда, - Раван протянул руку. - Расскажи. Раз привела меня сюда, расскажи что знаешь.


Ящерица поднялась по его руке, лёгкая, прохладная, цепляясь крошечными коготками, добралась до плеча. И Раван, сам не зная зачем, погладил её, провёл пальцем по прохладной чешуе, по серебристым полоскам. Ящерица зажмурила мерцающие глаза от удовольствия.


И тут Раван почувствовал связь. Она возникла внезапно, как вспышка, как удар, связь озарённого и спутника, которой у него не было с тех пор как погибла Эфа. Тонкая нить, протянувшаяся между его душой и душой маленького существа, его сила потекла по этой нити, наполняя ящерицу, а её воспоминания хлынули обратно, наполняя его голову.


И Раван увидел. Девушку. Озарённую тьмой, молодую, темноволосую, с мерцанием тьмы вокруг. И ящерицу, эту самую ящерицу, её спутницу, сидящую у девушки на плече.


Он видел их в Долине Цветения, давно, очень давно, тысячу лет назад или больше. Видел, как они шли к цветку, счастливые, полные надежды. А потом увидел, как из-за скал бросилось огромное, многоногое чудовище и как оно убило девушку, быстро, страшно, не оставив ей шанса. Увидел, как ящерица пищала над телом хозяйки, как плакала по-своему, по-ящеричьи, не желая уходить.


Увидел, как душу девушки затянуло в эти пещеры, в скалы, в холод, в тьму. Как другие души, сотни погибших озарённых, приходили к колодцу. Как они пили из него светящуюся, серебряную воду и эта вода давала им силу отпустить, проститься, уйти. Как напившись души устремлялись ввысь, сквозь камень, к свету, к покою.


И увидел землетрясение. Как содрогнулись скалы, как обрушились глыбы, как завалило источник. И колодец опустел, вода памяти иссякла. И души, приходившие к колодцу после, не находили воды и не могли уйти. Оставались запертые тысячу лет, включая душу той девушки, чья ящерица осталась здесь, в темноте, одна, оплакивая хозяйку и стерегущая иссякший источник.


- Вода памяти, - сказал Раван, выныривая из видения, тяжело дыша. - Вот что это. Вода памяти. Чтобы души могли вспомнить, проститься, отпустить и уйти. Вот что было в колодце. Источник завалило при землетрясении и без воды души застряли. Они не могут уйти, потому что им нечем напиться.


Он снова повернулся к завалу на этот раз зная, что делать.


Он упёрся руками в глыбы и пустил силу, мощную тьму, чтобы расколоть камни. Тяжёлые, вросшие, спрессованные тысячелетием глыбы не поддавались. Раван добавил силы. Ещё. И ещё. Тьма хлынула из его ладоней, вгрызаясь в трещины, расшатывая, ломая и наконец глыбы раскололись с глухим треском.


Из-под них хлынула вода. Светящаяся, серебряная, чистая вода памяти, запертая тысячу лет, вырвалась на свободу и стала заполнять колодец. Раван стоял и улыбался, широко, искренне, забыв на мгновение всю свою злость и боль, потому что он сделал это, он освободил источник, он поможет душам уйти.


Только потом он понял, что вода поднимается. Быстро. Очень быстро. И что ему стоит выбираться из колодца, пока его не затопило.


- Бежим, - сказал он ящерице, которая тут же забралась ему за пазуху, прижалась к груди, прохладная, родная. И Раван побежал к лестнице, к выходу, прочь от поднимающейся воды.


Он выбрался из колодца, мокрый, задыхающийся, по звёздной лестнице и едва он ступил на край, как вода заполнила колодец до краёв и даже выплеснулась наружу, разлившись по полу пещеры серебряным сиянием.


- Что случилось?! - Наира испуганно бросилась к нему. - Я почувствовала всплеск силы, потом воду, я уже хотела вытаскивать тебя...


- Вода памяти, - сказал Раван, отдышавшись. - Источник был завален. При землетрясении, тысячу лет назад. Души не могли уйти без этой воды. Я расколол завал. Источник снова течёт.


- Как ты узнал? - спросила Наира, глядя на него с изумлением. - Как ты понял, что нужно искать, где искать, что это вода памяти?


- Она рассказала мне, - сказал Раван.


И достал из-за пазухи маленькую, чёрную ящерицу, с серебристыми полосками и мерцающими глазами.


Наира посмотрела на ящерицу. Потом на Равана. И лицо её осветилось.


- Ты нашёл спутницу, - улыбнулась она.


- Она была спутницей озарённой тьмой, - сказал Раван, глядя на ящерицу с выражением, которого Наира у него ещё не видела, нежным, осторожным, недоверчиво-счастливым. - Давно. Очень давно. Та девушка погибла здесь, тысячу лет назад, а ящерица осталась. Стерегла источник. Ждала. Одна, в темноте, тысячу лет. Её зовут Шазия. Я... узнал это от неё. Когда возникла связь.


- Шазия, - тихо повторила Наира.


Они не успели обсудить это. Потому что отовсюду, из стен, из воздуха, из камня, стали появляться души. Сотни душ. Мерцающие силуэты погибших озарённых тянулись к колодцу, к воде, выплеснувшейся наружу и пили. Склонялись над серебряной водой и пили, и с каждым глотком становились светлее, спокойнее, и холод, ужас, отчаяние уходили из них, сменяясь покоем. А напившись поднимались ввысь, сквозь камень, к свету, к лунной реке, к покою, которого ждали тысячу лет.


И Раван увидел её, ту девушку, хозяйку Шазии. Её душа подошла к колодцу, мерцающая, молодая, но прежде чем напиться, она приблизилась к Равану. Посмотрела на ящерицу у него на руках. Протянула бесплотную руку и нежно погладила Шазию, прощаясь. Ящерица прижалась к призрачной ладони и тихо, печально пискнула.


Потом девушка подняла глаза на Равана, благодарно, тепло улыбнулась и поклонилась ему. "Спасибо, - говорила её улыбка. - Спасибо, что освободил нас. Спасибо, что позаботишься о ней".


Девушка склонилась над водой, напилась и светлая, свободная поднялась ввысь, растворилась в свете.


Шазия жалобно пискнула, глядя ей вслед. Раван погладил ящерицу по прохладной чешуе.


- Я знаю, - тихо сказал он. - Я знаю. Но теперь ты со мной. И я тебя не оставлю.


Когда все души ушли, пещера изменилась. Холод исчез. Давление на душу пропало. Стало тихо, спокойно, легко. И из воды, поднимавшейся в колодце, всплыло что-то. Большой ключ. Резной, тяжёлый, из тёмного металла, покрытый узорами. Он плавал на поверхности серебряной воды, мерцая.


Наира потянулась и взяла его. Ключ лёг в её ладонь, увесистый, прохладный, настоящий.


- Мне кажется, - сказала она, разглядывая узоры, - это то, что надо, чтобы открыть проход. Души держал не только завал, они были привязаны к этому месту, пока не могли уйти. Мы освободили их. А они оставили нам ключ. Плату за освобождение.


- И где же замок для этого ключа? - Наира крутила ключ в руках, разглядывая узоры. - Это очень большой ключ. Значит и замок должен быть большой. И где-то здесь. Души сказали - ключ открывает дверь. Где дверь?


- Шазия, - Раван повернулся к спутнице, прижавшейся к его груди. - Ты видела здесь большую дверь? Ты тут тысячу лет прожила, ты должна знать.


Ящерица звонко, утвердительно пискнула и спрыгнула с его рук на землю. Засеменила прочь, мерцая серебристыми полосками в темноте, остановилась, оглянулась: идёте?


- Ведёт, - сказала Наира. - Идём за ней.


Они пошли за ящерицей обратно по пещере, мимо колодца, теперь полного тихо мерцающей воды памяти, по боковому ходу, которого раньше не заметили. И вышли к стене.


Гладкой, чёрной стене и в ней, на уровне груди, была замочная скважина. Большая, резная, точь-в-точь под найденный ключ.


- Но это даже не ворота, - удивилась Наира, разглядывая стену. - Просто стена со скважиной. Ни створок, ни петель, ничего. - Она протянула ключ Равану. - Открывай. А то я даже не дотянусь толком, скважина высоко.


Раван взял ключ. Вставил в скважину, он подошёл идеально, и повернул.


Раздался громкий щелчок. А потом стена пришла в движение, от скважины, в обе стороны, чёрный камень стал расходиться, раскрываться, отползат и там, где была глухая стена, открылся туннель. Высокий, широкий, сквозной, проход через всю толщу скалы и в дальнем его конце виднелся свет.


- Да, - Наира заглянула в туннель. - Тут не только лошади пройдут. Тут даже слон пройдёт. И не один.


И они пошли по туннелю обратно, к выходу из пещер, туда, где у подножья скал их ждали друзья.


Они вышли из туннеля и Сархан бросился к Наире.


Он уже стоял на ногах, отвар Яромира и время сделали своё дело, и при виде Наиры рванулся навстречу, обхватил, осмотрел с головы до ног, нет ли ран, и крепко обнял.


- Почему так долго? - выдохнул он. - Вы пропали надолго. Я уже собирался лезть за вами, плевать на ноги. Что случилось? Вы целы?


- Всё хорошо, старший брат, - Наира обняла его в ответ, успокаивая. - Целы и невредимы. Просто там было... много всего. Раван освободил запертые души, нашёл новую спутницу, добыл ключ и открыл проход через скалы. Целый сквозной туннель - смотри.


Сархан посмотрел на туннель. Потом медленно повернулся к Равану. И глаза его загорелись.


- Расскажи, - потребовал он.


- Что рассказать? - опешил Раван.


- Как что! - Сархан смотрел на него с тем жадным восторгом, с каким смотрел на любую хорошую историю. - Ваше приключение! Запертые души, ключ, проход, новая спутница! И познакомь, где спутница? Покажи!


- С какой стати я буду тебе рассказывать? - возмутился Раван, по привычке ощетиниваясь.


- Ты разве не хочешь рассказать такую героическую историю? - искренне удивился Сархан. - Ты спустился в колодец, освободил источник, выпустил сотни душ, которые были заперты тысячу лет, обрёл спутницу, которая ждала тебя тысячелетие в темноте! Это же прекрасная сказка! Я бы такую рассказывал годами!


- Не хочу, - буркнул Раван. - Я не рассказчик.


- Но ты ведь расскажешь? - Сархан повернулся к Наире, безошибочно выбрав того, кто не откажет.


- Раван, - Наира посмотрела на нахрейнца с мягкой улыбкой. - Пожалуйста, расскажи ему. Иначе он не отстанет, я его знаю. Будет приставать до самой Долины. Проще рассказать.


Раван посмотрел на Наиру. Потом на Сархана, сияющего предвкушением. Потом на Яромира, который уже подкладывал ветки в костёр и ставил котелок, и на Василису, которая с любопытством разглядывала нового спутника.


- Ну ладно, - сдался он. - Только не перебивай.


Они собрались у костра. Яромир всех кормил, это было неизбежно, как восход солнца, раздавал миски с горячей похлёбкой и лепёшки, подливал отвар Сархану, следил, чтобы Наира и Раван, измотанные пещерами, поели как следует. А Раван рассказывал, стесняясь внимания, запинаясь, не привыкший быть в центре, не привыкший к интересу и тем более к похвале.


Он рассказывал про светящиеся рисунки на стенах, про шествие озарённых, нарисованное тысячу лет назад. Про холод и давление, про мерцающие души, молящие о помощи. Про колодец и спуск по звёздной лестнице. Про темноту внизу и про писк в темноте. Про ящерицу, которая привела его к завалу. Про воду памяти, про видение, про девушку, погибшую тысячу лет назад, и про её спутницу, ждавшую всё это время. Про то, как расколол завал, как хлынула вода, как чуть не утонул. Про то, как души пили и уходили ввысь, и как девушка простилась со своей ящерицей и поблагодарила его.


Он даже представил Шазию, достал её из-за пазухи, маленькая чёрная ящерица с серебристыми полосками и мерцающими глазами сидела у него на ладони, все смотрели на неё и Василиса ахнула - "какая красивая", - и Искра подобралась поближе, разглядывая нового члена компании с осторожным интересом.


- Ну вот, - сказал Сархан, когда рассказ закончился, удовлетворённо откинувшись назад. - Со спутницей ты превратился из злого и вредного в вполне терпимого человека. Я же говорил, спутник приходит к тем, кто в нём нуждается. И вот пришёл. Ровно когда был нужен.


И Раван даже не огрызнулся. Ему было хорошо и спокойно, впервые за очень долгое время. Он гладил ящерицу, чувствовал их связь, тонкую, новую, ещё непривычную и чувствовал, что Шазия довольна, что ей тепло у его груди, что она больше не одна и он больше не один. Люди вокруг костра были дружелюбны и не раздражали его. Жрица ночи, которая помогла. Золотоволосая воительница, смотревшая без вражды. Солнечный, который молча подкладывал ему лучшие куски. И даже невыносимый степняк.


Или не такой уж невыносимый.


Потому что Сархан, разглядывая Шазию, сказал:


- Красивая ящерица. Серебристые полоски, как лунные нити. И глаза умные. Хорошая спутница тебе досталась, тёмный. Эфа была бы рада, что ты не остался один.


И Раван хотел было ощетиниться на упоминание Эфы, но не стал. Потому что Сархан сказал это просто, тепло, без подвоха. И потому что это было правдой. Эфа была бы рада.


- Спасибо, - буркнул Раван. - Ты не совсем безнадёжен, степняк.


Все засмеялись и Раван тоже. Костёр горел, впереди был открытый проход через скалы и за ним свет, а за светом цветок. И их было уже пятеро.


## Глава 65. Разведка


- Солнечная, пойдём разведаем дорогу, - сказал Сархан, поднимаясь на ноги. Он держался уже твёрдо, отвар и отдых вернули силы. - Пусть остальные передохнут. Незачем всем сразу лезть в неизвестность.


- Хорошо, лунный, - Василиса встала и отряхнула колени.


- Вы куда собрались? - Яромир поднял голову от костра.


- На разведку, - улыбнулся Сархан.


- Без меня? - Яромир нахмурился. Он привык быть там где опасность, привык прикрывать.


- Ты будешь охранять Наиру и Равана, - сказал Сархан. - Они выложились в пещерах, им нужен отдых. Кто-то должен остаться с ними, на случай если из туннеля выползет очередная тварь. Это ты.


- Ты же сам только что на ногах не стоял, - начал Яромир.


- Я в порядке, - сказал Сархан. - Правда. Твой отвар поднял бы и мёртвого. А если что-то случится, Василиса меня защитит.


- Если что-то случится, - мрачно сказала Василиса, - Василиса тебя прибьёт. За то что потащил на разведку в полудохлом виде.


- Вот видишь, - невозмутимо сказал Сархан, вскакивая на Аргуна. - Я в надёжных руках. Меня будет защищать тот, кто грозится меня прибить. Лучшая охрана.


- Старший брат, - Наира тревожно поднялась. - Будь осторожен. Пожалуйста. После леса, после пещер, не лезь на рожон. Просто посмотрите дорогу и возвращайтесь.


- Не волнуйся, маленькая госпожа, - мягко ответил Сархан, наклонившись с седла и коснувшись её плеча. - Только посмотрим. Туда и обратно. Я обещаю.


Василиса легко вскочила на Снежинку и белоснежная лошадь переступила копытами, готовая идти. Кара уселся на наруч Сархана, вцепившись когтями в кожу. Серый занял место у бока Снежинки. И двое, лунный и солнечная, поехали через туннель вперёд, в неизвестность, оставив остальных у костра.


Туннель был длинным, сквозной проход через всю толщу чёрной скалы и пока они ехали в полумраке, Сархан разглядывал спутницу.


- Василиса, - спросил он, - почему у тебя степной доспех? Я заметил ещё при первой встрече. Вываренная кожа, серебряные заклёпки, покрой. Откуда у дочери воеводы, который воюет со степью, степной доспех?


Василиса покраснела до корней волос.


- Батюшка специально для меня заказал, - сказала она, глядя прямо перед собой в темноту туннеля. - У степных мастеров. В вашем доспехе сподручнее, он легче, гибче, не сковывает. Для конного боя лучше нет. Батюшка хоть и воюет со степью, а признаёт - доспех ваш мастера делают на славу.


- Так вы со степняками не только воюете? - Сархан приподнял бровь.


- Так когда как, - пожала плечами Василиса. - Когда воюем, когда торгуем, когда праздники вместе справляем. Граница у нас. На границе всё бывает. Весной набег, летом ярмарка, осенью свадьба чья-нибудь смешанная, зимой опять набег. Сложно у нас. Не как в книжках, где или друзья, или враги. У нас - и то, и другое, с одними и теми же людьми.


Сархан задумчиво кивнул. Это было ближе к правде, чем "не люблю степняков". Граница - место, где всё смешано.


Они выехали из туннеля. И впереди открылась степь. Бескрайняя, ровная, уходящая за горизонт степь, покрытая серебристой травой, мерцающей под здешним странным солнцем, как лунный свет на воде. Трава колыхалась под ветром бесконечными волнами и от этого зрелища у Сархана перехватило дыхание.


Степь. Его степь и не его. Чужая, незнакомая, серебряная, под чужим небом. Простор, ветер, горизонт без конца. То, по чему он тосковал сам не зная, с того дня как покинул Саруун-ханат.


- Красиво, - выдохнул он.


- Давай... - начала Василиса и в голосе её зазвучал азарт. Степь, простор, две лошади - конечно, она хотела наперегонки.


- Подожди, - остановил её Сархан.


Он смотрел на Снежинку, огромную, белоснежную, прекрасную и на Аргуна под собой. И качал головой.


- Ты меня не обгонишь, - сказал он. - На простой лошади. Снежинка великолепна, но она обычная лошадь, а Аргун мой спутник. Он делит со мной силу. Мы почти не устаём, мы быстрее любого коня, мы летим. Ты проиграешь, как бы ни старалась.


- И что теперь? - нахмурилась Василиса. - Не скакать вовсе?


- Тебе нужно поделиться с ней силой, - сказал Сархан. - Сделать её спутницей. По-настоящему. Тогда вы будете лететь вместе, как мы с Аргуном. Тогда будет честная гонка.


- Но я не знаю как, - сказала Василиса и в голосе её мелькнула старая досада. - Я же говорила. С Серым само вышло. А нарочно не получается. Я пробовала со Снежинкой, много раз. Не выходит.


- Я покажу, - сказал Сархан.


Он подъехал ближе и взял руку Василисы в свою.


Василиса вздрогнула, покраснела, но руку не отняла.


- Просто коснись Снежинки, - мягко сказал Сархан. Он положил её ладонь на белоснежную шею лошади, поверх своей. - Вот так. Теперь потянись к ней своей силой, к её сущности. Ты её знаешь. Ты её с жеребёнка вырастила, сама выкормила, ты её любишь и она любит тебя. Эта любовь уже половина связи. Тебе осталось только... открыться. Дотянуться. Найти то в ней, что делает её именно ею и протянуть туда нить. Не приказывай. Не заставляй. Попроси. Предложи. Связь - это согласие, а не захват.


По Василисе было видно, что она старается изо всех сил. Её лицо напряглось, брови сошлись, губы сжались. Золотое сияние замерцало вокруг её руки, потекло к Снежинке.


Сначала ничего не происходило. Василиса нахмурилась сильнее и Сархан почувствовал, как она давит, пытается силой, как привыкла делать всё.


- Не дави, - тихо сказал он. - Не руби. Не штурмуй. Это не скала и не враг. Это Снежинка. Просто... люби её и предложи. Открой ей дверь, а не выламывай.


Василиса выдохнула. Расслабила плечи. Закрыла глаза. И, Сархан почувствовал это через соединённые руки, перестала давить. Стала просто... тянуться. Тепло, открыто, с любовью. Как тянутся к другу. Как зовут того, кого любят.


И Снежинка засияла золотым, тёплым солнечным светом. Вспыхнула вся, от гривы до копыт, радостно звонко торжествующе заржала, вскинула голову и серебристая трава вокруг качнулась от волны силы. Связь возникла, Сархан видел её, тонкую золотую нить между девушкой и лошадью.


- У тебя получилось, - улыбнулся Сархан, отпуская её руку.


Василиса открыла глаза. Посмотрела на сияющую, преображённую Снежинку и на лице её было такое изумление, такая недоверчивая радость, что Сархан рассмеялся.


- У меня получилось, - прошептала Василиса. - У меня правда получилось. Я её чувствую, вот здесь, - она прижала руку к груди. - Я чувствую Снежинку, как чувствую Серого. Она... она во мне, и я в ней. - Голос её сорвался от восторга. - Серый! - закричала она волку, бегущему рядом. - У меня получилось! Снежинка теперь спутница! Слышишь?!


Серый одобрительно гавкнул. Снежинка заржала в ответ. Василиса счастливо захохотала и хохот её разнёсся над серебряной степью.


- Спасибо, - сказала она, повернувшись к Сархану, и глаза её сияли. - Спасибо, лунный. Я столько лет не могла, а ты... спасибо.


- Не за что, - сказал Сархан. - У тебя всё было - сила, любовь, связь. Не хватало только показать, куда тянуть. - Он усмехнулся. - А теперь вперёд. Теперь гонка будет честной.


- А теперь вперёд! - подхватила Василиса, азарт вернулся, удесятерённый радостью.


И они понеслись. По серебряной степи, под чужим солнцем, Аргун и Снежинка, два спутника, делящие силу со своими озарёнными, почти летели, чуть касаясь земли. Серебристая трава расступалась перед ними, ветер свистел в ушах, Кара взмыл в небо над ними и Серый мчался следом огромными прыжками. Лунный и солнечная, степняк и воеводская дочь, неслись бок о бок, ноздря в ноздрю, и невозможно было сказать, кто впереди, оба хохотали и степь летела под копытами, бескрайняя, серебряная, прекрасная.


***


А Яромир, Наира и Раван остались ждать у костра.


Раван лежал, вытянувшись, с закрытыми глазами и поглаживал свою ящерицу. Шазия устроилась у него на груди, свернувшись прохладным колечком, и её серебристые полоски мерцали в такт его дыханию. Он был спокоен, впервые, кажется, по-настоящему спокоен, и Наира, поглядывая на него, видела, как новая связь меняет его: разглаживает напряжённое лицо, отпускает плечи, гасит злой огонь в глазах. Спутник вернул ему то, что отняла цепь и гибель Эфы. Целостность.


Наира нервничала. Она пыталась сидеть спокойно, перебирала травы, проверяла снадобья, гладила Сехру, но взгляд её то и дело уходил к тёмному зеву туннеля, в который уехал Сархан. Где-то там, по ту сторону скал, в неизвестности, был её старший брат, бледный после морока, после леса, едва оправившийся. И пусть с ним Василиса, пусть он обещал быть осторожным, Наира не могла не тревожиться. После всего что было, после стольких раз, когда он чуть не погибал, тревога стала её привычным спутником.


- Он вернётся, - тихо сказал Раван, не открывая глаз. - Перестань протаптывать дорожку взглядом к этому туннелю. Степняк живучий. Такие не пропадают.


- Я знаю, - вздохнула Наира. - Просто... привычка.


- Я заметил, - сказал Раван. - Вы трое цепляетесь друг за друга, как утопающие. Чуть кто пропадёт из виду, остальные места себе не находят. Это хорошо. Это то, чего у меня... - он не договорил, погладил Шазию. - Было. Когда-то.


А Яромир, чтобы скоротать время, достал свою начатую работу и резец. Он пустил в лезвие мягкий золотой свет, умение, которое дал ему мост, и начал вырезать. Серебристое дерево поддавалось легко, послушно, стружка завивалась золотыми колечками и под резцом проступали точные, живые формы, какими они не получались у него прежде.


- Что это будет? - спросила Наира, подсев ближе, радуясь поводу отвлечься от тревоги.


- Увидишь, когда закончу, - Яромир чуть отвернулся, пряча работу.


- Ну не хочешь как хочешь, - пожала плечами Наира, не настаивая.


И Яромир вырезал. Он вырезал своих друзей. Сархана и Наиру, так, как они обычно спали: Сархан, привалившийся к чему-нибудь и Наира, свернувшаяся у него под боком, обнявшая его, положившая голову ему на грудь. Так как они спали у колодца, в каменоломнях, на корабле и сейчас, каждую ночь. Брат и сестра, нашедшие друг друга. Из серебристой древесины проступали две мастерски вырезанные фигурки, тонкие, полные той нежности, которую Яромир видел в них и не умел выразить словами.


Он закончил. И сам замер, заворожённо разглядывая то, что получилось. Это было лучшее, что он когда-либо вырезал. Мост научил его руки, но любовь научила его сердце и вместе они создали что-то настоящее.


А потом он протянул работу Наире.


- Это тебе, - сказал он.


Наира аккуратно приняла фигурку. Бережно, обеими руками. Посмотрела и узнала. Себя и Сархана. Спящих, обнявшихся. Так, как они есть.


- Спасибо, - сказала она и голос её задрожал. Она провела пальцами по контурам, по фигурке Сархана, по своей. - Спасибо, Яр.


Потом прижала фигурку к груди.


- Это так... это так тепло, - прошептала она и глаза её заблестели. - Ты видишь нас вот так. Ты вырезал нас вот так. Спасибо, что ты нас любишь.


- Вы мои брат и сестра, - сказал Яромир просто. - У меня никогда не было родственников. Радомысл нашёл меня сиротой, вырастил, был мне как отец, но братьев и сестёр у меня не было. А теперь есть. Ты и Сархан, и я вам очень благодарен. Что вы меня приняли. Что позвали в семью тогда, в жемчужной бухте. - Он смутился, отвернулся к костру. - И не показывай Сархану, а то он будет смеяться. Скажет, что я сентиментальный, как старая нянька.


- Он не будет смеяться, - покачала головой Наира, не отрывая фигурку от груди. - Ты же знаешь, что не будет.


- Не будет, - согласился Яромир тихо. - Но всё равно, пусть это будет твоё.


Наира кивнула, бережно завернула фигурку в платок, спрятала у сердца. Раван наблюдал за ними одним приоткрытым глазом, молча, без обычной колючести и в лице его было что-то тоскливое и тёплое одновременно.


А потом из туннеля вернулись Сархан и Василиса. Раскрасневшиеся, запыхавшиеся, растрёпанные ветром и очень довольные. Аргун и Снежинка шли бок о бок и Снежинка теперь сияла иначе, тихим золотым светом, мерцающим под белоснежной шкурой. Серый бежал рядом, высунув язык. Кара спустился с неба на наруч Сархана.


- Снежинка теперь моя спутница! - радостно сообщила Василиса, спрыгивая с седла. Она вся светилась, не только золотом силы, но и счастьем. - По-настоящему! Лунный научил меня, показал как тянуться и получилось! Я её чувствую, как Серого! Мы скакали по степи и она летела, летела, как ветер!


- Поздравляю, - улыбнулся Яромир. - Я рад за тебя. И за Снежинку.


- А там дальше степь, - продолжала Василиса, захлёбываясь от впечатлений. - Серебряная, до самого горизонта. Мы проехали далеко и никого не встретили или всех распугали, скакали так, что любая тварь убежит. Так что путь свободен, можем ехать дальше!


- Нет, - покачал головой Яромир. - Уже поздно. Солнце садится, такое странное, какое тут есть, но садится. Незачем ехать в ночь по незнакомой степи. Переночуем здесь, у скал, под защитой. А завтра, на свежую голову и при свете, поедем.


- Хорошо, - кивнул Сархан, спешиваясь. Он выглядел куда лучше, чем когда уезжал, - гонка по степи, радость Василисы, ветер в лицо вернули ему краски. - Завтра так завтра.


И он пошёл поить, кормить и чистить Аргуна - привычный вечерний ритуал, который не пропускал никогда. Василиса, окрылённая, пошла ухаживать за Снежинкой, теперь не просто за любимой лошадью, а за спутницей. Сархан показывал ей, как чистить спутника, как чувствовать через прикосновение, что зверю нужно, Василиса слушала, кивала и сияла.


Раван наблюдал за ними со своей ящерицей. Яромир готовил ужин. Наира сидела у костра, и у её сердца, завёрнутая в платок, лежала деревянная фигурка - она и Сархан, спящие, обнявшиеся.


А потом они устроились спать.


Под защитным куполом Сархана, у подножья чёрных скал, у догорающего костра. Яромир - караулить первую половину ночи, как всегда. Василиса рядом со Снежинкой и Серым, всё ещё улыбаясь во сне. Раван чуть поодаль, с Шазией на груди. Кара на выступе скалы. Искра в сумке.


И Наира как всегда устроилась вместе с Сарханом. Свернулась у его бока, положила голову ему на грудь, туда, где билось сердце. Сархан обнял её привычно и затих.


Она так и не показала ему фигурку. Но перед тем как уснуть, она достала её из платка, тихонько, чтобы не разбудить, и посмотрела в свете догорающего костра. Себя и Сархана. Вырезанных с любовью рукой их солнечного брата. И улыбнулась, прижала фигурку к груди, между собой и спящим Сарханом, и уснула держа её, как держат самое дорогое.


А над ними стояли чёрные скалы, и за скалами лежала серебряная степь, и где-то за степью, Наира чувствовала это даже во сне, ждал цветок.


## Глава 66. Серебряная степь


Утром они отправились в серебряную степь через туннель, открытый ключом.


Сборы были недолгими, путники привыкли подниматься быстро и трогаться в путь без проволочек. Яромир приготовил завтрак, Сархан заварил чай в своём глиняном чайнике, кони были накормлены и осёдланы. И когда всё было готово, Сархан подъехал к Равану на Аргуне и протянул руку.


- Поедешь со мной? - спросил он. - Аргун выдержит двоих, ему всё равно, он спутник. До степи доберёмся, а там видно будет.


- Нет, - сказал Раван. - Я пойду пешком.


- Это глупо, - сказал Сархан. - Мы все верхом. Ты пеший. Либо ты отстанешь и потеряешься, либо нам придётся тащиться шагом, подстраиваясь под тебя и мы будем плестись до Долины целый месяц. Ни то, ни другое нам не нужно.


- Я просто иду в том же направлении, - упрямо сказал Раван. - Не с вами. Рядом, но не с вами.


- Наира, - Сархан вздохнул и повернулся к сестре. - Скажи ему. Меня он не слушает.


- Раван, - Наира подъехала ближе. - Поедешь со мной? Лейла легко свезёт двоих, а ты, прости, тощий, она и не заметит.


- С женщиной? На одной лошади? - Раван возмутился и щёки его потемнели. - Это неприлично! Я нахрейнец, у нас так не делают. Прижиматься к чужой женщине в седле, позор для нас обоих.


- Давай так, - предложил Сархан, теряя терпение, но сохраняя ровный тон. - Наира поедет со мной на Аргуне, она мне сестра, тут никакого неприличия. А ты поедешь на Лейле один. Вот, бери поводья. Всем хорошо.


- Я пойду пешком, - повторил Раван, скрещивая руки. - И я не с вами.


Сархан посмотрел на него долгим взглядом.


- Я беру свои слова обратно, - сказал он. - Вчера я сказал, что ты стал вменяемым человеком. Я ошибся. Спутница тебя смягчила, но дураком ты быть не перестал.


- Вы чего опять ругаетесь? - спросила Василиса, подъезжая. Она почти не понимала по-нахрейнски и быстрая перепалка прошла мимо неё, но интонации были красноречивы.


- Раван решил идти пешком и один, - объяснил Сархан по-златоборски, для неё. - Потому что дурак. Не хочет ехать ни со мной, ни с Наирой, ни на свободной лошади один. Потому что, видите ли, женщине неприлично ехать с мужчиной, а ехать с мужчиной ему гордость не позволяет, а пешком за конными - это, по-видимому, верх разумности.


Василиса оглядела ситуацию. Подумала. И, как человек практичный, нашла решение мгновенно.


- А, так давайте, - сказала она. - Наира поедет со мной, на Снежинке. Моя Снежинка теперь спутница, она ещё сильнее стала, двоих свезёт и не запыхается. А ему дадим Лейлу - пусть едет один, раз такой стеснительный. Если, конечно, Наира согласна. И если Лейла не скинет этого дурака, у неё характер.


- Я согласна, - сказала Наира.


Она спрыгнула с Лейлы, подвела её к Равану и сунула ему поводья в руки.


- Держи. Я поеду с Василисой. А ты прекрати кривиться и не задерживай нас. Лейла смирная, если её не злить. Сядь и поезжай.


- Да что вы ко мне пристали, - вздохнул Раван, держа поводья и не двигаясь. - Я же сказал, я сам по себе, я не...


- Замолчи, - прошипела Наира. - Или будешь иметь дело со мной. Я тебя из колодца ждала, благословение тебе дала, в дорогу собрала, утешала, когда ты рыдал. И теперь ты мне будешь голову морочить из-за того, на чьей лошади тебе ехать? Сядь. На. Лейлу.


На удивление, Раван заткнулся. Посмотрел на маленькую жрицу ночи, грозно глядящую на него снизу вверх, и не нашёл, что возразить. Молча оседлал Лейлу. Шазия выглянула у него из-за ворота, моргнула мерцающими глазами, то ли одобряя, то ли посмеиваясь по-ящеричьи.


- Вот так, - удовлетворённо сказала Наира и устроилась на Снежинке перед Василисой, маленькая, как ребёнок перед взрослым, на огромной белоснежной лошади.


Сархан смотрел на эту сцену с откровенным восхищением.


- Маленькая госпожа, - сказал он, - я преклоняюсь. Я с ним бился, уговаривал, логику приводил - без толку. А ты одним "замолчи" решила вопрос. Научишь?


- Это приходит с практикой, - скромно сказала Наира. - Я долго тренировалась на тебе.


И они наконец двинулись дальше через туннель, в серебряную степь.


Степь раскинулась перед ними, как вчера, бескрайняя, серебристая, мерцающая под странным солнцем, волнующаяся под ветром. Кони ступили на мягкую траву, Снежинка тихо засияла золотом, радуясь простору, Аргун встрепенулся и даже Лейла под угрюмым Раваном пошла бодрее.


- Наперегонки? - азартно предложила Василиса, поравнявшись с Сарханом. Её глаза горели, вчерашней гонки было мало, ей хотелось ещё.


- У тебя дополнительный пассажир, - заметил Сархан, кивнув на Наиру, сидящую перед ней. - Это нечестно. Наира - лишний вес.


- Эй, - возмутилась Наира.


- Ничего, - отмахнулась Василиса. - Моя Снежинка теперь спутница, очень сильная. Двоих свезёт и тебя обгонит. Правда, Снежинка?


Снежинка гордо, согласно фыркнула и её сила золотым светом пробежала по белоснежной шкуре.


- Василиса, - начала Наира, чувствуя недоброе, - может не надо, я не очень...


- Держись! - крикнула Василиса.


И они с Сарханом рванули вперёд. Аргун и Снежинка сорвались с места одновременно, два спутника, делящие силу со своими озарёнными, и понеслись по серебряной степи, почти не касаясь земли. Наира, сидевшая перед Василисой как ребёнок, в ужасе вцепилась в луку седла. Степь летела навстречу с головокружительной скоростью, ветер бил в лицо, серебристая трава сливалась в сплошное мерцающее полотно.


- Ва-си-ли-са! - провизжала Наира, но ветер унёс её крик.


Василиса хохотала. Сархан хохотал. Снежинка и Аргун летели ноздря в ноздрю и невозможно было сказать кто впереди. Серый мчался следом огромными прыжками и Кара взмыл в небо, не отставая.


Они понеслись по степи, лунный и солнечная и вцепившаяся в седло жрица ночи, оставив Яромира и Равана далеко позади.


Яромир ехал на Рыжем неспешным шагом, поглядывая, как три фигуры тают вдалеке и улыбался.


- Ну вот, - сказал он Равану, который трусил рядом на Лейле с самым мрачным видом. - Опять умчались. Молодёжь. - Он был ненамного старше их всех, но в этот момент чувствовал себя степенным дедом. - Ничего. Мы с тобой по-стариковски, шагом. Зато всё увидим и никуда не свалимся.


Раван покосился на него.


- Ты тоже считаешь меня дураком? - спросил он вдруг.


- Нет, - спокойно сказал Яромир. - Я считаю, что тебе трудно принимать помощь. Я был такой же поначалу - всё сам, всё один, неудобно просить. А потом понял: с друзьями легче. И перестал стесняться. Ты привыкнешь. Дай себе время.


Раван ничего не ответил. Но мрачность на его лице чуть разгладилась. Шазия высунулась из-за ворота и устроилась у него на плече, греясь на странном солнце, Раван машинально погладил её и поехал рядом с Яромиром молча, но уже не "сам по себе", а всё-таки рядом.


***


Аргун и Снежинка летели по степи и Наира, поначалу в ужасе вцепившаяся в седло, постепенно начала получать удовольствие. Ветер бил в лицо, серебристая трава расступалась под копытами, степь катилась навстречу бесконечной волной и было в этой скачке что-то пьянящее, освобождающее. Наира перестала зажмуриваться, открыла глаза, хохот Василисы за спиной стал заразительным и она тоже звонко, по-детски засмеялась.


И тут из травы поднялось тело. Огромное, длинное, многоногое, оно вынырнуло из серебристой травы прямо перед скачущими лошадьми, развернулось чудовищной дугой и бросилось на них. Сегментированный панцирь блестел, десятки ног молотили воздух и пара изогнутых жвал щёлкала, целясь.


- Сколопендр! - почти радостно завопила Василиса. После недели одиноких боёв со всякой нечистью она встречала каждое чудовище как старого знакомого. - Держись крепко, маленькая сестра!


Она бросила поводья, Снежинка-спутница и так понимала её, и в руке вспыхнул солнечный меч. Один взмах - золотое лезвие рассекло чудовище ровно пополам, наискось.


Но чудовище не очень расстроилось. Две половины, головная и хвостовая, извиваясь упали в траву, и обе бросились на друзей. Многоногие, живучие, не желающие умирать.


- Вот же мерзость! - Василиса развернула Снежинку. - Их и пополам мало!


Сархан был уже рядом. Серебряные клинки сверкнули в его руках и он стремительно атаковал хвостовую половину, рассекая сегменты. Василиса навалилась на головную с солнечным мечом. Но части твари были неестественно живучи, рассечённые, они продолжали биться, ноги цеплялись и жвала щёлкали.


А потом подоспела Наира. Она легко, перекатом спрыгнула со Снежинки и в руках её соткались клинки тьмы. Чёрные, мерцающие звёздным светом. И когда она ударила, тьма сделала то, чего не сделали серебро и золото: она не рассекла чудовище, а упокоила. Тьма вошла в извивающиеся части, погасила в них ту неестественную жизнь, что заставляла их биться даже разрубленными, и обе половины обмякли, затихли, замерли. Окончательно.


- Фух, - Василиса отспустила меч и спрыгнула со Снежинки. - Спасибо, маленькая сестра! - Она обняла Наиру, едва не приподняв над землёй. - Ты её хорошо приложила! Я-то рублю, рублю, а оно всё дёргается, а ты раз - и готово!


- Она среди нас самая смертоносная, - улыбнулся Сархан, отспуская серебряные клинки. - Маленькая, а опаснее всех нас. Я всегда это говорил.


- Ты не подлизывайся, - Наира повернулась к нему, прищурившись. И вдруг нахмурилась, вглядываясь в его плечо. - Это у тебя что, кровь?


- Всё хорошо, - быстро сказал Сархан. - Царапина. Тварь зацепила, когда я рубил хвост. Я уже остановил кровь, всё в порядке.


- Знаю я твои царапины, - Наира шагнула к нему и тон её стал зловещим. - Это у тебя всё "царапины", а потом оказывается, что половину руки распороло. Василиса! Держи его. Эта зверюга ядовитая, у неё жвала и жало. А если яд попал в рану? Надо проверить.


- Василиса, не слушай её, - Сархан попятился. - Ай! Не хватайте меня! Что такое, двое на одного, это нечестно...


Но Василиса уже зашла сзади и крепко обхватила его, всей воинской силой. Физически она была сильнее Сархана, а он, надо признать, отбивался больше в шутку, чем всерьёз.


- Не раздевайте меня! - возмущался Сархан, барахтаясь. - Это неприлично! Я мужчина! Вот у Равана спросите, он подтвердит, что неприлично!


Но Равана рядом не было, он ещё трусил где-то позади на Лейле, а те, кто был рядом, Сархана не слушали.


Василиса одной рукой удерживала его, а Наира ловко стянула окровавленную рубаху с плеча. И обе замолчали. Под рубахой, на плече, зияла рваная рана, не царапина, глубокий рваный укус, нанесённый жвалами твари. Края её уже потемнели - нехороший знак.


- "Царапина", - мрачно повторила Наира. - Я так и знала. Василиса, ты умеешь лечить?


- Силой нет, - сказала Василиса. - Я и себя-то еле штопаю. - Но она уже рылась в своей походной сумке и достала пузырьки. - Зато у меня есть зелья, батюшка снарядил. Это надо сначала промыть, а то загноится.


Она плеснула чем-то едким на рану и Сархан взвыл.


- А-а! Прекратите! Что это за гадость?!


- Промывка, - невозмутимо сказала Василиса. - Жжёт - значит, работает.


- Оставьте, - простонал Сархан. - Это Яромиру. Он сделает по-человечески, без вашего варварства.


- Что оставить Яромиру?


Яромир догнал их на Рыжем, с Раваном на Лейле следом.


- Яр, - Наира обернулась с облегчением. - Этого дурака ранила сколопендра. В плечо. Глубоко. И там кажется яд, края тёмные.


- Вас одних вообще нельзя оставлять, - проворчал Яромир, слезая с коня. - Стоит отстать на десять минут и кто-то уже ранен. Каждый раз. - Но руки его уже осторожно легли на плечо Сархана и золотой свет потёк в рану. - Сиди смирно. Не дёргайся. Там действительно яд, я чувствую. Надо сначала вытянуть его, потом затягивать.


Золотой свет проникал в рану и Яромир сосредоточенно работал, вытягивая яд, очищая, обеззараживая, а потом медленно сращивая разорванную плоть.


- Яромир, - попросила Василиса, наблюдавшая за каждым его движением. - Научишь меня? Силой лечить? Я столько раз хотела, а никто толком не показал. Наш волхв говорил, что у меня грубая сила, для лечения не годится.


- Да я сам не мастер, - смутился Яромир. - Меня тоже толком не учили - само пришло. И вот, - он кивнул на Сархана, - на нём всю дорогу упражняюсь, он у меня вместо учебника. Но покажу, что умею.


И он начал показывать - как чувствовать рану, как направлять свет, как отличать живую плоть от мёртвой, как вытягивать яд, как сращивать. Василиса жадно смотрела, впитывая.


- Вот спасибо, - простонал Сархан, лежавший под их руками. - Замечательно. Значит, теперь ещё и Василиса будет на мне упражняться. Я уже не друг, я учебное пособие. Наглядное руководство по ранам для начинающих целителей.


- А ты прекрати раниться, - невозмутимо сказал Яромир, не отрываясь от работы. - Ты же ходячее пособие. Каждую неделю что-нибудь новенькое. То рука, то висок, то плечо. Если бы ты берёгся хоть немного, мне не пришлось бы тебя постоянно штопать. И вообще - лежи и молчи. Там яд, его нужно вывести до конца, а ты дёргаешься и мешаешь.


Сархан вздохнул и затих, лежал, глядя в серебряное небо, пока двое солнечных колдовали над его плечом.


После манипуляций Яромира и Василисы рана затянулась, чисто, без следа яда, и они продолжили путь. Теперь спокойнее, медленнее, с оглядкой, мало ли что ещё выскочит из этой коварной серебряной травы.


Раван наконец нагнал их и ехал в общей группе всё ещё на отдельной лошади, всё ещё чуть в стороне, но уже не отставая. Шазия сидела у него на плече.


Василиса и Наира ехали вместе, Наира снова устроилась на Снежинке перед Василисой, и всю дорогу переговаривались. Наира учила Василису нахрейнскому, Василиса учила Наиру златоборскому, обменивались словами, поправляли друг друга, смеялись над ошибками. И, освоив достаточно слов на обоих языках, они принялись за любимую тему: обсуждать, какой Сархан дурак. На нахрейнском - "дурак", на златоборском - "дурень", и так по очереди, проверяя, правильно ли усвоили.


- Дурак, - говорила Василиса по-нахрейнски, старательно. - Он дурак, потому что говорит "царапина", когда рана.


- Правильно, - кивала Наира. - А по-нашему ещё "упрямый осёл". Скажи: упрямый осёл.


- Упрямый осёл, - повторяла Василиса. - А по-златоборски - "бестолочь". Он бестолочь, потому что лезет один на чудовищ.


- Бестолочь, - старательно повторяла Наира.


А Сархан ехал чуть впереди на Аргуне и делал вид, что не слышит, как две девушки на двух языках перемывают ему кости. Спина его была идеально прямой, лицо невозмутимым, но кончики ушей чуть покраснели.


А Яромир и даже Раван ехали следом и посмеивались - Яромир открыто, Раван украдкой.


И серебряная степь катилась под копытами, солнце стояло в небе и впереди, за горизонтом, ждал цветок, а пока было просто хорошо. Пятеро путников ехали через серебряную степь, учили чужие языки, дразнили друг друга, лечили раны и смеялись.


И дорога, которая когда-то водила Василису кругами, теперь вела прямо.


## Глава 67. Привал


- Всё, остановимся здесь, - сказал Яромир, показывая на раскидистое дерево посреди степи. - Тут хотя бы есть тень. И кажется тихо.


Дерево стояло одиноко в серебряной траве, большое, старое, с широкой кроной и тёмными узкими листьями, отбрасывающими густую тень. Единственное укрытие от странного, стоящего на месте солнца в этой бескрайней степи.


- Но мы же совсем немного проехали, - возразил Сархан. - Полдня от силы. Рано останавливаться.


- Ты не держишься на ногах, - сказал Яромир. - Я вижу. Тебе нужно отдохнуть.


- Я же верхом, - упрямился Сархан. - Мне не нужно держаться на ногах. Аргун меня несёт, я просто сижу.


- Верхом ты тоже держишься не очень, - невозмутимо ответил Яромир. - Я заметил, как ты пошатываешься в седле и хватаешься за гриву. Лечение забрало твою силу и ещё яд тебя ослабил. Перестань со мной спорить. Мы останавливаемся.


Сархан хотел возразить, но не нашёл аргументов. Яромир был прав, и оба это знали. Так что они остановились под деревом, сначала по привычке проверив, нет ли рядом неожиданных чудовищ. Раван объехал дерево, Кара осмотрел окрестности с высоты, Сехра прошуршала в траве. Чисто. Безопасно.


Яромир помог Сархану спешиться, тот действительно был без сил, тяжело сполз с Аргуна и едва не упал. Яромир подхватил его, придержал.


- Сиди, - сказал Яромир, усаживая его в тени. - А лучше ложись. Я приготовлю обед. А ты отдыхай. Ничего не делай. Просто сиди.


- Подожди, - Сархан попытался подняться. - Я выведу воду. Тут наверняка есть подземный родник, я чувствую. Свежая вода лучше, чем то, что мы возим в бурдюках вторую седьмицу.


- У нас есть вода, - твёрдо сказал Яромир. - В бурдюках. Её достаточно. Не напрягайся, не нужно.


- Со мной всё хорошо, я сделаю, - упрямо сказал Сархан.


И прежде чем Яромир успел остановить его, он опустил руки на землю недалеко от дерева, там, где трава была гуще и пустил серебряную силу в почву. Лунная сила, ищущая воду, всегда находящая воду. И вскоре из земли чистый, холодный пробился родник, забивший ключом, разлившийся маленьким озерцом среди серебристой травы. А Сархан ещё больше побледнел и покачнулся.


- Упрямый осёл, - рядом тут же возникла Василиса. Она повторила это по-нахрейнски, старательно, и тут же обернулась к Наире: - Я правильно сказала?


- Правильно, - подтвердила Наира, уже оказавшаяся с другой стороны. - И по адресу.


И они вдвоём, Василиса и Наира, подхватили качнувшегося Сархана и уложили его на расстеленный плащ в тени дерева, не слушая никаких возражений.


Подошёл Яромир, опустился на колени рядом, осмотрел Сархана, приложил ладонь ко лбу, проверил пульс, заглянул в глаза.


- Просто полежи, хорошо? - сказал он мягко, без укора, который был бы бесполезен. - Я не могу восстановить твои силы. Так что просто полежи. Мы всё сделаем. Еду, воду, лагерь, караул. От тебя сейчас нужно только одно - лежать и набираться сил. Это твоя единственная задача. Справишься?


Сархан слабо кивнул, с закрытыми глазами. На большее его не хватило.


Яромир поднялся и пошёл готовить еду. Василиса увязалась помогать или мешать, как посмотреть: она резала овощи слишком крупно, чуть не опрокинула котелок и постоянно спрашивала, готово ли, но Яромир терпеливо направлял её и дело продвигалось. Раван поставил тёмный барьер вокруг лагеря, оберег, предупреждающий о приближении опасности, и устроился караулить с Шазией на плече.


А Наира осталась с Сарханом. Она села рядом, подложила ему под голову свёрнутый плащ, поправила волосы. Сархан лежал с закрытыми глазами, бледный, дышал ровно, но устало.


- Мы бы обошлись без родника, старший брат, - тихо сказала Наира. - У нас была вода. На несколько дней хватило бы. Ты зачем это сделал? Зачем потратил последние силы на то, без чего можно обойтись?


- Только я могу это сделать, - ответил Сархан, не открывая глаз. - Вывести воду из земли. Никто из вас не может. Так что я должен был. Раз могу - должен.


- Нет, - Наира покачала головой. - Не должен. Ты ничего не должен. Ты должен оставаться живым и здоровым - вот и всё. Больше ты нам ничего не должен. Ты понимаешь это? - Голос её дрогнул. - Ты наш любимый брат. Ты не обязан расплачиваться за то, что мы тебя любим. Не обязан доказывать, что полезен. Не обязан выводить воду, рубить чудовищ, отдавать последние силы. Ты нам ничего не должен. Просто будь живой. Этого достаточно.


- Это мне решать, маленькая госпожа, - тихо сказал Сархан.


Наира вздохнула. Это была старая битва, она знала, что не выиграет её одним разговором. Привычка отдавать, расплачиваться, чувствовать себя в долгу, она вросла в Сархана слишком глубоко, через вину перед погибшей семьёй, через годы одиночества. Серебряный костёр снял часть тяжести, но не всю.


- Ты никого не слушаешь, - сказала она. - Совсем. Я скажу Василисе в следующий раз держать тебя крепче. Чтобы ты не успевал натворить глупостей.


- Почему Василисе? - спросил Сархан, приоткрыв один глаз.


- Ну, - улыбнулась Наира лукаво, - она, кажется, единственная из нас, кто может с тобой физически справиться. Она сильнее тебя, ты сам видел. И к тому же... - она сделала паузу, - к тому же она в тебя влюбилась.


- Она что?! - Сархан попытался вскочить, но голова закружилась, мир качнулся и он упал обратно на плащ.


- Да тихо ты, - Наира придержала его за плечо. - Лежи, тебе нельзя вскакивать. Ты что, сам не видишь? Обычно ты всё замечаешь, каждую мелочь, каждый взгляд. А тут в упор не видишь. Как она краснеет каждый раз, когда ты ей улыбаешься. Как смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. Как бросилась тебя держать, когда был морок и не отпускала. Как пошла за тобой на разведку. Это же видно невооружённым глазом.


- Она же не любит степняков, - растерянно сказал Сархан. - Она прямо сказала, при первой встрече. "Не люблю степняков, мы от вас земли обороняем".


- Степняков не любит, - согласилась Наира. - А тебя да. Это разные вещи. - Она улыбнулась. - Как тебя можно не любить, старший брат? Ты невыносимый, упрямый, безрассудный, вечно лезешь на чудовищ и отдаёшь последнее. Но тебя невозможно не полюбить. Я вот тоже сначала думала, что ты насмешливый степняк, а теперь ты мне роднее родного.


Сархан лежал молча, переваривая. Лицо его было сложным, растерянным, смущённым и что-то ещё мелькало в нём, чего Наира не могла прочесть до конца.


- Ешьте, - Яромир принёс им миски с вкусно пахнущей едой. Похлёбка, лепёшки, ломтики овощей. Он посмотрел на Сархана с сомнением. - Тебя покормить? А то ты, кажется, ложку не удержишь.


- Я сам, - Сархан, упрямый даже в немощи, медленно сел держась за ствол дерева и принял миску. Руки чуть дрожали, но миску он удержал.


И они все сели есть в тени раскидистого дерева, у нового родника, в серебряной степи.


Василиса, закончив с готовкой, подсела к Наире и Сархану со своей миской.


- Я покормила Аргуна и почистила его, - сказала она Сархану. - И воды ему дала, из твоего родника. Он сначала меня не подпускал, кусаться хотел, но я ему сказала, что я твой друг и он подумал и подпустил. Умный конь.


- Спасибо, солнечная, - улыбнулся ей Сархан. - Аргун чужих не любит, а тебя подпустил. Значит, ты ему понравилась.


Василиса покраснела. До корней волос, как всегда, торопливо опустила глаза в миску и сосредоточилась на еде с таким усердием, как будто похлёбка была самым интересным, что она видела в жизни.


А Сархан смотрел на неё, на золотую косу, на залитые краской щёки, на то, как старательно она не поднимает глаз и думал, что в словах Наиры, пожалуй есть доля истины.


И от этой мысли ему стало... странно. Тепло и непривычно, как бывает, когда жизнь предлагает что-то, чего ты давно перестал для себя ждать.


Он отвёл взгляд и принялся за похлёбку. Но мысль осталась, тихая, тёплая, поселившаяся где-то рядом с сердцем.


А Наира, наблюдавшая за обоими, спрятала улыбку в свою миску. Иногда даже самый проницательный человек не видит того, что у него под носом. И иногда хорошо, когда есть кому подсказать.


***


Сархан отпустил Кару разведать дорогу.


Ястреб взмыл с наруча и понёсся вперёд, на дальний край степи, чёрной стрелой растаяв в серебристом небе. Сархан прикрыл глаза, глядя его глазами и через несколько минут открыл их снова.


- Там дальше, за степью, спуск, - сказал он. - В чашу. Может быть, в настоящую Долину Цветения. Там много растений, цветов, зелени. И туман. Розовый туман, такой же, как на мосту. Он лежит в низине, скрывает дно.


- Что-то мне это не нравится, - сказал Яромир. - Розовый туман. Опять. На мосту он каждого увёл в своё испытание.


- У нас нет выбора, - пожал плечами Сархан. - Дорога ведёт туда. Цветок зовёт оттуда. И, как говорят старые сказки, там, в Долине, каждый будет один на один со своим выбором. Розовый туман разделяет. Как мост.


- Тогда, - сказал Яромир, - тебе стоит хорошо отдохнуть и прийти в себя. Прежде чем мы туда полезем. А то ты в таком состоянии довыбираешься до чего-нибудь. Выберешь отдать жизнь за всех, как обычно, и сил даже на это не хватит.


- Я уже отдохнул, - Сархан легко поднялся на ноги и на этот раз действительно легко, без качаний. Родник, еда, отдых в тени и, может быть, кое-какие слова Наиры вернули ему силы. - Видишь? Стою. Хочешь проверить?


- Не хочу, - отмахнулся Яромир. - Хочешь подраться, дерись с Василисой. Она это любит.


- Ну уж нет, - Сархан притворно содрогнулся. - Василиса страшная. Она меня одной рукой держала, пока вы меня раздевали и поливали жгучей дрянью. Я её теперь боюсь. Яр? - он просительно посмотрел на Яромира. - Защити меня от грозной воительницы.


- Если у тебя всё хорошо, - невозмутимо сказал Яромир, - то мы отправляемся дальше. Пойдём посмотрим, что там за степью, пока светло, а спускаться будем завтра.


- Ты слишком серьёзный, Яр, - вздохнул Сархан.


- Зато ты дурачишься за всех нас сразу, - парировал Яромир. - Вот и уравновешиваем друг друга.


Но они все стали собираться в дорогу.


К вечеру они доехали до края степи. И край этот был резким, неестественно резким. Серебристая трава кончалась внезапно, как обрезанная ножом по ровной линии и за этой линией начиналась чаша.


Огромная чаша долины, наполненная тропической растительностью. Пологие склоны уходили вниз, заросшие зеленью, цветами, лианами, спускались всё глубже, всё гуще и скрывались в тумане. В розовом тумане, который лежал на дне чаши плотным светящимся покрывалом и из него поднимался ветер, тёплый, странный, несущий запах цветов, тысяч цветов, незнакомых, сладких, дурманящих.


- Ночуем здесь, - сказал Яромир, оглядывая край чаши. - На краю, в степи, где безопасно. А утром начнём спускаться. В туман на ночь глядя лезть не будем.


Они остановились у самого края чаши, там, где серебристая трава встречалась с первой зеленью склонов и где уже чувствовался этот странный ветер, несущий запах цветов из розовой глубины.


И все были тихи и задумчивы. Даже Василис, которой это было совершенно несвойственно, притихла, глядя в розовый туман внизу. Что-то было в этом месте - порог, граница, последний рубеж перед тем, ради чего все они прошли свой путь. И каждый чувствовал это и молчал, думая о своём.


- Что вы такие тихие? - спросил Сархан, оглядев примолкших спутников у вечернего костра. - Сидим, как на похоронах. Так не годится. Завтра - Долина, цветок, выбор. А сегодня давайте рассказывать сказки. Последний вечер перед концом дороги должен быть тёплым, а не таким мрачным. Начинай, Василиса. Мы твоих сказок ещё не слышали. Расскажи что-нибудь златоборское.


Василиса подумала. И начала. Она рассказывала про деву тьмы и солнечного витязя. Сказку о любви - витязь, озарённый солнцем, полюбил деву, дочь тьмы, и она его. О предательстве - кто-то оболгал деву, витязь поверил и отвернулся. О смерти - дева, не вынеся, ушла во тьму навсегда, а витязь, узнав правду слишком поздно, бросился за ней и сгинул. О раскаянии - но раскаяние пришло, когда уже ничего нельзя было исправить.


Василиса рассказывала по-златоборски, просто, но с той суровой силой, какая была во всём, что она делала. А Сархан переводил на нахрейнский и в его переводе, с его даром, сказка становилась ещё страшнее, ещё пронзительнее, ещё безнадёжнее. Когда Василиса закончила, все сидели в тяжёлой, гнетущей тишине.


- Василиса, - простонал Сархан, нарушив молчание. - Я думал, ты расскажешь что-нибудь солнечное. Светлое. Про подвиги, про победы, про пиры. А это - это что за ужасы? Дева ушла во тьму, витязь сгинул, все умерли и раскаялись. У меня мурашки.


- Я не знаю, - виновато сказала Василиса. - Оно само как-то. Я хотела весёлую, а вышла эта. - Она вдруг обеспокоенно повернулась к Наире. - Прости, Наира. Я не думаю, что дочери тьмы такие - лживые и гибельные. Это просто сказка, старая, дурацкая. Ты совсем не такая.


- Я знаю, - мягко улыбнулась Наира. - Это сказка. В сказках тьма всегда зловещая, а солнце всегда благородное. На деле всё сложнее. Не обижаюсь.


- Жуть какая-то, - Сархан передёрнул плечами. - Так дело не пойдёт. Нам нужно что-то развеселее, а то заснём в кошмарах. Раван, - он повернулся к нахрейнцу, - расскажешь сказку? Что-нибудь нахрейнское. Только, умоляю, не про смерть и предательство.


Раван, на удивление, согласился. Он почесал Шазию под подбородком, помолчал, собираясь с мыслями и начал рассказывать. Весёлую сказку, про плутоватого торговца, который обманул жадного судью, потом хитрого визиря, потом самого халифа, и каждый раз выходил сухим из воды, и каждый раз оставлял одураченных богачей в дураках, а беднякам доставались их деньги. Раван рассказывал по-нахрейнски, суховато, но с неожиданным юмором, а Сархан переводил на златоборский, для Василисы и Яромира, и добавлял от себя, и сказка играла, и торговец становился всё хитрее, а его жертвы всё глупее.


В конце все хохотали. Даже Яромир, обычно сдержанный, смеялся в голос, а Василиса хлопала себя по коленям.


- Ну вот, - удовлетворённо сказал Сархан. - Другое дело. Видишь, Раван, а говорил - не рассказчик. Отличная сказка. Яр, - он повернулся к Яромиру, - твоя очередь. Расскажешь что-нибудь златоборское, светлое?


- У нас нет всей ночи, - сказал Яромир. - Завтра - Долина. Нужно выспаться. Рассказывай ты, Сархан, последнюю и пойдём спать. Твои сказки всё равно лучше всех.


- Хорошо, - кивнул Сархан и сел у костра, поджав ноги.


И в руке его появился серебряный клинок. Прежде чем кто-либо понял, что он делает, он полоснул лезвием по ладони и кровь, сияющая серебром, наполненная лунной силой, полилась в костёр. Серебряное пламя взметнулось до небес, высокое, холодное, прекрасное, осветившее всю округу неземным светом.


Яромир рванулся к нему, остановить, перевязать, но Сархан остановил его взглядом. "Всё хорошо. Я знаю, что делаю". Провёл по порезу пальцами и кровь остановилась, рана затянулась серебром.


- Это последняя сказка перед Долиной, - тихо сказал Сархан. - Она должна быть особенной.


И он начал рассказывать. Красивую серебряную сказку, про лунную деву, что спустилась с неба, чтобы найти потерянного брата; про серебряную реку, текущую между мирами; про птиц, что несут на крыльях звёзды; про дорогу, которой нет конца, и про друзей, что идут по ней вместе. И сцены сказки формировались в серебряном пламени, живые, движущиеся картины из света и крови: лунная дева, и река, и птицы, и дорога, уходящая в звёзды. Все заворожённо смотрели и слушали, и видели, и Василиса забыла дышать, и Раван замер, и даже Яромир, хоть и беспокоился о ладони друга, не мог отвести глаз.


Сказка лилась, серебряное пламя играло, и время остановилось, пока сказка не закончилась, пока последняя картина не растаяла и пламя снова не стало обычным, рыжим, земным.


- Ну всё, - сказал Сархан, поднимаясь. - Теперь спать. Завтра - Долина.


- Идите спать, - сказал Яромир. - Я покараулю.


- Я с тобой, - Раван остался рядом с Шазией на плече. - Мне всё равно не спится перед... этим. - Он кивнул в сторону розового тумана.


Сархан кажется решил лишний раз не спорить, он слишком устал и слишком хорошо знал, что Яромир всё равно настоит. Он устроился спать на расстеленном плаще и Наира обняла его, как обычно, свернулась у его бока, положила голову ему на грудь.


- Мне страшно, - шепнула она так тихо, что слышал только он.


- И чего же боится бесстрашная маленькая госпожа? - тихо спросил Сархан. - Та, что штурмовала стены Нарема, давала сон смерти и рубила скорпионов клинками тьмы?


- Я боюсь тебя больше не увидеть, - ответила Наира.


- Именно меня? - спросил Сархан.


- Именно тебя, - сказала Наира. - И того, что больше не будет так, как сейчас. Что эта ночь - последняя такая. Что завтра всё изменится и мы потеряем... это. Друг друга. Вот это вот всё.


Сархан помолчал.


- Ты же понимаешь, - сказал он наконец тихо, - что чтобы ни случилось завтра, наши дороги потом всё равно разойдутся. Даже если все мы пройдём Долину, сорвём цветок, вернёмся живыми. Ты вернёшься в храм Ночи. Я вернусь в степь. Яромир вернётся в своё святилище, к Ладе. Так устроено. Каждый из своей страны, каждый со своей дорогой. Мы встретились в пути, но путь кончается.


- Зачем ты говоришь это сейчас? - возмутилась Наира и стукнула его кулачком в грудь. - Накануне Долины. Мне и так страшно, а ты ещё про то, что мы расстанемся.


- Ай, - Сархан тихо засмеялся. - Это чтобы, если что, ты меня не забыла. И была готова.


- Не смешно, - Наира прижалась к нему крепче. - Обещай. Обещай, что не забудешь нас. Обещай, что не сделаешь завтра что-нибудь глупое - не бросишься отдавать жизнь, не полезешь один, не решишь, что всем будет лучше без тебя. Обещай, что вернёшься. Со всеми нами.


Сархан долго молчал.


- Я обещаю, что не забуду вас, - сказал он наконец серьёзно. - Никогда. Что бы ни случилось, куда бы ни привела дорога. Тебя и Яромира я не забуду до конца дней. Вы - моя семья. Моя жизнь принадлежит вам - тебе и Яромиру. И это не изменится.


Он не обещал не делать глупостей. Не обещал вернуться. Наира заметила, но не стала настаивать, потому что знала: Сархан не даёт обещаний, которые может не сдержать. А обещание не забыть - это он мог сдержать. И сдержит.


- Хорошо, - сказала она, удовлетворившись хотя бы этим. - Помни это. Помни, что мы тебя любим и ждём от тебя только одного, чтобы ты остался жив.


Она крепко обняла Сархана обеими руками, прижавшись всем телом и закрыла глаза. И где-то у её сердца, между ней и спящим братом, лежала деревянная фигурка - они двое, вырезанные с любовью.


***


Среди ночи, как всегда, Сархан проснулся.


Лунные просыпаются в темноте, это в их природе и сколько бы он ни устал, ночь будила его, тянула к себе. Он осторожно выбрался из объятий Наиры, приподнял её руку, выскользнул, подложил под её голову свёрнутый плащ. Наира что-то пробормотала во сне, поморщилась, нащупала рукой пустоту, где он был и затихла.


Сархан подошёл к костру, где Яромир и Раван несли караул.


Оба клевали носом - Яромир, дитя солнца, боролся со сном из последних сил, и даже Раван, тёмный, измотанный днём, начинал засыпать сидя. Сархан положил одну руку на плечо Яромира, другую на плечо Равана.


- Идите спать, - сказал он тихо. - Оба. Я посторожу. Я всё равно проснулся, а вам нужно выспаться перед Долиной.


Яромир хотел возразить по привычке, но зевнул вместо этого, махнул рукой и пошёл укладываться. Раван молча поднялся, кивнул, спрятал Шазию за пазуху и устроился спать. Оба заснули почти мгновенно.


И Сархан остался один у костра.


Но ненадолго. К нему подсела Василиса.


- Солнечные должны ночью спать, - сказал Сархан, не оборачиваясь, глядя в огонь. - Это лунным не спится. А вам, детям дня, ночь для сна.


- Мне не спится, - Василиса махнула косой и села рядом, обхватив колени. - Не могу. Ворочаюсь, ворочаюсь, а сон не идёт.


- Великая воительница волнуется? - Сархан повернулся к ней и улыбнулся. - Та, что рубит скорпионов и раскалывает скалы? Боится того, что внизу, в тумане?


- Не боюсь, - сказала Василиса. - Может, немного. Не того, что в тумане. А... - она не договорила.


Она сидела рядом, глядя на огонь, отблески пламени плясали на её лице, на золотой косе, на синих глазах. И вдруг заговорила, не так, как обычно, не громко и прямо, а тихо, неуверенно, совсем не по-воински:


- У тебя самая красивая улыбка, - сказала она. - И самые печальные глаза. Я раньше такого не видела, чтобы человек улыбался так светло, а глаза были такие грустные. И твои сказки. Я никогда не слышала таких сказок. У нас в крепости рассказывали про битвы, про подвиги, про драконов. А ты рассказываешь про... про что-то, чему нет названия. Про серебро, про луну, про дороги без конца. Я слушаю и не могу наслушаться. - Она перевела дыхание. - Я никогда не встречала такого, как ты, лунный странник. Никого похожего. Никогда.


Сархан смотрел на неё, на воеводскую дочь, которая раскалывала скалы и не моргнула перед мороком собственного отца, а теперь сидела у костра, смущённая, краснеющая, говорящая тихие слова, которые наверное никому раньше не говорила.


- Ты как само солнце, солнечная, - сказал он мягко. - Яркая. Сильная. Весёлая. Когда ты смеёшься, кажется, что светлеет вокруг. Когда рубишь чудовищ, залюбуешься. Не грусти. Тебе не идёт грусть. Тебе идёт смех и золотой меч, и хохот, когда ты несёшься по степи. Оставайся такой.


Василиса смотрела на него. Огонь трещал. Где-то в темноте всхрапнул Аргун.


- Что ты знаешь о том, что нас ждёт там? - спросила она вдруг, кивнув на розовый туман в чаше долины, светящийся внизу. - По-настоящему. Ты чувствуешь дорогу. Что там, в конце?


- Не больше остальных, - пожал плечами Сархан. - Только старые сказки. Туман, что разделяет. Выбор, с которым каждый остаётся один. Цветок, который сорвёт лишь один из призванных. Что будет на самом деле, не знаю. Никто не знает.


- Но ты чувствуешь, - настаивала Василиса. - Что-то. Я вижу, ты всегда чувствуешь больше, чем говоришь.


Сархан помолчал, глядя в розовое свечение внизу.


- Я чувствую, что всё будет так, как должно быть, - сказал он наконец и улыбнулся той самой улыбкой, светлой и печальной одновременно. - Не так, как мы хотим, может быть. Не так, как мы боимся. А так, как должно. Каждый придёт туда, куда вела его дорога. И сделает то, что должен. И это будет правильно, даже если будет больно.


Василиса смотрела на него долго.


Потом медленно, нерешительно протянула руки и коснулась его лица. Кончиками пальцев очертила контур, скулу, линию подбородка, изгиб улыбающихся губ. И всматривалась в его глаза, синими в чёрные, будто пытаясь запомнить, удержать, унести с собой.


Сархан не отстранился. Сидел тихо, позволяя.


- Пусть луна освещает твой путь, лунный, - тихо сказала Василиса, убирая руки.


- А солнце - твой, солнечная, - ответил Сархан, снова улыбнувшись.


И они просидели так до утра.


Молча, по большей части, рядом, у догорающего костра, под чужими звёздами, на краю чаши, наполненной розовым туманом. Иногда Василиса что-то говорила, про крепость, про отца, про дом, и Сархан слушал. Иногда Сархан рассказывал, про степь, про коней, про серебряную траву, и Василиса слушала. А чаще они просто молчали и это молчание было тёплым, в нём было что-то невысказанное, что оба чувствовали, но ни один не назвал словами.


Потому что завтра была Долина. И туман. И выбор. И, может быть, не было смысла называть то, что могло не успеть случиться.


Но эта ночь, эта последняя ночь на краю, она была их. И они досидели её до конца, до первого света чужого солнца, до того часа, когда нужно было будить остальных и спускаться в розовый туман.


И где-то внизу, в чаше долины, скрытый розовым свечением, ждал цветок, расцветающий раз в тысячу лет.


## Глава 68. Утро


Утром странники проснулись от запаха степного чая. Тёплого, пряного, горьковатого, запаха, который уже стал для всех родным. Сархан заварил чай в своём глиняном чайнике и они с Василисой возились у костра готовя завтрак и судя по звукам, готовка шла весело. Слышались смех, возгласы, шлепки и что-то вроде "не кидайся мукой!" и "сама начала!".


Яромир приподнялся, протёр глаза и увидел картину, от которой немного встревожился. Сархан и Василиса стояли у костра, перемазанные в муке с ног до головы и швырялись друг в друга продуктами. Василиса мукой, Сархан, увернувшись, горстью сушёных ягод и оба хохотали. Серый сидел рядом, обсыпанный мукой, с выражением вселенского терпения на морде.


- Что вы делаете? - немного испуганно спросил Яромир, оглядывая разгром.


- Мы печём лепёшки! - гордо сообщила Василиса, перемазанная мукой по самые брови, с белым следом на щеке.


- С начинками, - добавил Сархан, не менее перемазанный. - Они немного страшные на вид, но вкусные. Наверное. Мы экспериментируем.


Они действительно пекли лепёшки, на перевёрнутом тазике, поставленном на угли, как на степной жаровне. С тем, что нашлось в запасах: с сушёным мясом, с ягодами, с остатками сыра. Лепёшки выходили неровные, кривобокие, некоторые подгоревшие с одного края, но пахли хорошо. Они шипели на горячем металле и Василиса переворачивала их с гордостью мастера, впервые в жизни сотворившего что-то съедобное.


- Это вкусно, - сказала Наира, осторожно, с опаской пробуя кривую лепёшку с мясом. И удивлённо подняла брови. - Нет, правда вкусно. Подгорело немножко, но вкусно.


- Я же говорил, - гордо сказал Сархан, стряхивая муку с волос.


И они все сели завтракать очень странными, кривыми, местами подгоревшими лепёшками и очень, очень хорошим степным чаем. Лепёшки шли на ура, чай согревал и Василиса сияла от гордости - она, рубившая скорпионов и раскалывавшая скалы, впервые что-то приготовила, это оказалось съедобным и её хвалили.


- Видишь, - сказал ей Сархан, - ты не безнадёжна. Просто тебе нужен был правильный учитель.


- Ты тоже готовить толком не умеешь, - заметил Яромир, разглядывая особенно кривую лепёшку. - Это Яромир тут единственный нормальный повар.


- Мы умеем веселиться при готовке, - парировал Сархан. - А это важнее, чем ровные лепёшки.


Этот весёлый, дурашливый завтрак поднял всем настроение. Тревога вчерашнего вечера, тяжесть перед спуском в туман - всё это отступило перед смехом, мукой, кривыми лепёшками и горячим чаем. Может быть, именно для этого Сархан и затеял возню с Василисой, чтобы последнее утро перед Долиной было светлым, а не мрачным.


Они позавтракали, отмылись от муки, собрались и стали смотреть, как спускаться в чашу.


Сархан подошёл к краю, заглянул вниз, прошёлся вдоль обрыва, прислушиваясь к серебряной нити, высматривая глазами Кары.


- Здесь есть тропа, - сказал он, указывая на едва заметную полоску, вьющуюся вниз по склону между зарослями. - Узкая и крутая. Придётся вести лошадей в поводу, верхом не спустишься, шею свернёшь. Будем идти осторожно. Жаль будет в самом конце пути переломать всем ноги.


- Тогда медленно и по одному в опасных местах, - сказал Яромир. - Я первым, проверю тропу. Василиса, ты со Снежинкой замыкающе, ты сильнее всех, удержишь, если кто заскользит.


И они начали аккуратно, медленно спускаться по узкой крутой тропе, ведя коней под уздцы.


Вокруг была бурная, яркая растительность. Чем ниже они спускались, тем гуще и пышнее она становилась. Огромные листья, лианы, свисающие с деревьев, невиданные, яркие цветы, размером с голову, источающие густой сладкий аромат. Птицы, или не птицы, а что-то яркое и поющее, перепархивали в зелени. Журчала вода. Долина дышала буйной, тропической, избыточной жизнью, не похожей ни на степь, ни на златоборские леса, ни на что, что они видели прежде.


И чем дальше они спускались, тем тяжелее становился воздух. Тёплый. Влажный. Густой, как кисель. Наполненный запахом цветов, таким сильным, что кружилась голова.


- Жарко и душно, - пожаловался Яромир, отирая пот со лба. Дитя солнца, он любил тепло, но это была другая жара, парная, давящая, лишающая сил. - И ещё комары какие-то. Обычные, не огненные, но кусачие. Знаете, мне эта часть Долины нравится меньше всего. Скорпионы ладно. Огненные твари ладно. Морок переживём. А вот эта духота и мошкара - это уже издевательство.


- Зато красиво, - сказала Василиса, разглядывая огромный алый цветок.


- Красиво, - согласился Яромир, прихлопнув комара на шее. - И душно.


Спуск был изматывающим. Тропа вилась, петляла, иногда почти исчезала в зарослях, иногда обрывалась крутыми уступами, где приходилось спускать коней по одному, придерживая, страхуя. Пот лил градом. Воздух становился всё гуще, всё слаще, всё тяжелее. Но через несколько часов они дошли до линии тумана.


Розовый туман лежал перед ними, плотный, светящийся, непроницаемый. Точно такой же, как на мосту. Он начинался резко, ровной границей и за ним не было видно ничего, только мягкое розовое свечение, скрывающее то, что лежало в самом сердце Долины.


Они остановились у края тумана. И замолчали. Здесь кончалась дорога. За этой розовой стеной был цветок. И выбор. И то, ради чего каждый из них прошёл свой путь, через моря и горы, через цепи и огонь, через потери и обретения.


- Давайте попрощаемся, - сказал Сархан тихо. - На всякий случай.


И с ним не стали спорить.


Они уже знали по мосту, что в розовом тумане никакая связь не поможет. Что золотая сеть Яромира растает, что они разделятся, что каждый окажется один на один со своим выбором. Что туман не пройти, держась за руки. Только поодиночке.


Поэтому они попрощались. Яромир крепко обнял каждого, по-медвежьи, по-златоборски. Сархана дольше всех, потому что больше всего боялся за него, за его привычку отдавать жизнь. Наиру бережно, как обнимают младшую сестру. Василису тепло, как родную, хоть и знал её всего несколько дней. Равана неловко, но искренне.


Наира обняла всех и дольше всех Сархана, шепнула ему что-то на ухо и он кивнул.


Василиса обняла Сархана и покраснела, не сразу отпустила и что-то блеснуло в её синих глазах.


Раван, против обыкновения, не отстранялся от объятий. Только бормотал, что это всё глупости и они ещё встретятся на той стороне.


Они пожелали друг другу удачи. Лёгкой дороги. Чтобы солнце освещало путь, и луна, и звёзды. Чтобы каждый прошёл свой туман и вышел с другой стороны.


- Ну что, - сказал Сархан и улыбнулся. - Нас ждёт конец сказки.


- Ты сам говорил, - возразил Яромир, - что хорошие сказки не заканчиваются. Что они просто переходят в новые.


- Говорил, - согласился Сархан. - Значит, нас ждёт не конец. А поворот. Начало новой сказки.


- Тогда пойдём узнаем какой, - сказала Наира.


Они переглянулись все пятеро, в последний раз все вместе, на краю розового тумана. Каждый взял своего коня под уздцы, Сархан Аргуна, Яромир Рыжего, Наира Лейлу, Василиса Снежинку, а пеший Раван прижал к груди Шазию.


И они вошли в туман один за другим. Сархан первым, потом Наира, потом Василиса, потом Раван, потом Яромир, шагнули в розовое свечение, ведя своих коней.


И туман принял их. Сомкнулся за ними. И каждый остался один со своим конём, со своим спутником, со своим выбором в розовом тумане, на пороге того, ради чего всё начиналось.


Конец дороги.


Или начало новой сказки.


## Глава 69. Солнце


Яромир прошёл сквозь туман.


Розовое свечение обняло его, повело куда-то, растворило мир, а потом расступилось и он оказался на поляне. На лесной поляне, залитой солнцем. На златоборской поляне, он узнал её всем сердцем, всем существом: высокие древние дубы по краям, мягкая трава, пронизанная золотыми лучами, гудение пчёл, запах земли и листвы, далёкий шум реки. Дом. Его дом, такой, каким он был в детстве, когда Радомысл водил его в лес учиться слушать солнце.


Он осознавал, что это не по-настоящему. Что он не в Златоборье, а в самом сердце Долины Цветения, по ту сторону розового тумана. Что это видение, испытание, морок, как угодно. Но всё равно был рад. Рад ласковому, доброму солнцу после злого белого пекла Долины. Рад зелёным дубам после выжженной земли и душных тропиков. Рад дому, пусть и ненастоящему.


На краю поляны, на узловатых корнях самого древнего дуба, сидел человек. Или не человек. Высокий, выше любого человека, мощный, широкоплечий, с непокорной гривой золотых волос, в которых, казалось, запутался солнечный свет. И глаза, пронзительно синие, яркие, как небо в зените, как сердцевина пламени. От него исходило тепло, ровное, доброе тепло, как от летнего полудня. И золотое, мягкое сияни, заполнявшее всю поляну.


Солнце.


Искра выбралась из сумки, спрыгнула на траву и начала расти до боевого облика, до размеров рыси-великана. Но не для боя. Она радостно бросилась к сидящему, потёрлась о его колено и повалилась на спину рядом с ним, подставляя белый пушистый живот, мурлыча, как огромный довольный котёнок.


Человек звучно, тепло расхохотался и смех его был как солнечный свет, погладил большую кошку по животу, потрепал за ухом. Искра жмурилась от удовольствия и молотила лапами воздух.


- Солнце, - Яромир глубоко до земли поклонился перед своим богом.


- Подойди, Яромир, - сказал Солнце, не переставая чесать Искру. - Садись. Что ты стоишь столбом? Твоя Искорка гораздо приветливее тебя. Смотри, как радуется. А ты кланяешься, будто на похоронах.


Яромир тяжело вздохнул. Подошёл и сел на корень дубаת пониже Солнца, как садится младший перед старшим, дитя перед отцом.


- И что ты такой хмурый, дитя солнца? - Солнце посмотрел на него синими глазами. - Моё дитя, я хотел сказать. Неужто боишься? Ты, который разрушил храм нечестивцев, который убил жреца, осквернившего мою силу, который прошёл через мост, отдав мне свой огонь? Ты боишься?


- Боюсь, - честно ответил Яромир. - Боюсь того, что ты мне предложишь, ясное Солнце.


- А ты умён, - хмыкнул Солнце. - Хорошо. Тогда слушай, дитя солнца.


Он стал серьёзным и поляна как будто потемнела, пчёлы затихли и даже Искра перестала мурлыкать.


- Я предлагаю тебе цветок.


Солнце протянул вперёд рукуת широкую, золотую ладонь, и над ней возник цветок. Золотой, светящийся, живой и Яромир вздрогнул, потому что цветок был очень похож на тот, который он вырезал из дерева. Те же тонкие лепестки, тот же изгиб стебля, та же совершенная, нежная форма. Как будто он вырезал его, не зная, по образу того, что ждало его здесь.


- Слушай внимательно, Яромир, - сказал Солнце. - Если ты возьмёшь цветокת ты обретёшь бессмертие. Ты станешь моим спутником и посланником на тысячу лет, до следующего цветения. Твоя сила будет огромна, больше, чем у любого озарённого, что ходил по земле. А твоя способность вмешиваться в людские дела, направлять их, защищать, карать, будет больше, чем моя собственная, потому что я связан законами неба, а ты будешь ходить по земле. Ты сможешь совершить множество доблестных дел. Спасти бесчисленное множество людей. Нести мою волю в мир. Стать тем, кем не был ни один человек.


Яромир смотрел на цветок. Золотой, прекрасный, манящий.


- И тогда я не вернусь домой, - тихо сказал он.


- Да, - подтвердил Солнце спокойно, без жалости и без обмана. - Ты не вернёшься домой. Ты больше не будешь человеком. Ты станешь чем-то иным, выше, сильнее. Но человеком - нет. Ни отца своего ты больше не обнимешь как сын, ни Ладу свою не назовёшь женой. Они состарятся и умрут, а ты останешься. Тысячу лет.


Яромир закрыл глаза. И увидел Радомысла, старого, доброго, ждущего его возвращения. Ладу, её улыбку, её обещание ждать "пять зим и пять вёсен". Дом. Двор, где он хотел посадить дерево. Простую человеческую жизнь, короткую, смертную, но свою. И открыл глаза.


- Прости, ясное Солнце.


Он соскользнул с корня и упал на колени перед своим богом, не в страхе, а в почтении и в твёрдости.


- Я не могу принять цветок. Я должен вернуться. Мой отец, Радомысл, который вырастил меня, нашёл сиротой и стал мне отцом, он уже не молод. Я не могу оставить его одного на старости лет. Я обещал Ладе, что вернусь. Я люблю её. Я хочу прожить с ней жизнь, обычную, человеческую, короткую жизнь с ней. Не сочти за оскорбление, ясное Солнце. Дар твой огромен, и честь небывалая. Но я не могу его принять. Я хочу домой.


Солнце вздохнул. Тяжело, шумно, овсем не по-божественному, а как вздыхает усталый отец, услышавший от сына именно то, чего ожидал.


- Встань, - сказал он. - Встань, дитя моё. Я и не надеялся, если честно.


Яромир поднялся, удивлённый.


- Солнечные никогда не соглашаются, - сказал Солнце с грустной усмешкой. - Никогда. За все тысячелетия, почти ни один. У вас, детей солнца, всегда есть о ком заботиться. Всегда есть кто-то, к кому надо вернуться. А если нет семьи, вы находите чужих и делаете своими, заботитесь о них и не можете бросить. Это ваша природа. Солнце светит для других, не для себя. И дети его такие же. - Он покачал золотой головой. - Вот дети моих сестёр, Луны и Ночи, те куда сговорчивее. У них всё сложнее: они одиноки, они изранены, им есть что забыть и от чего убежать. Они чаще соглашаются. Но вы, солнечные, нет. Никогда.


Он погладил Искру, которая снова привалилась к его боку.


- Но ты не думай, что у тебя будет простая жизнь, - сказал Солнце и в голосе его зазвучало что-то твёрдое, предостерегающее. - Ты вернёшься домой, да. Но ты моё дитя. Тебя ведёт моя воля и она не отпустит тебя нежиться в покое. У тебя будет Лада, будет дом, будут дети. Но будут и дела, мои дела. Я буду звать тебя и ты будешь идти. Десница солнца не уходит на покой. Ты понял?


- Понял, ясное Солнце, - сказал Яромир. И, помедлив, добавил: - Я рад. Я не хочу покоя. Я хочу быть полезным. И дома, и в мире.


- Знаю, - кивнул Солнце. - Потому ты и моя десница. И ещё. Я жду свой цветок.


Яромир не сразу понял. А потом понял.


Он полез в сумку и достал деревянный цветок. Тот, что вырезал тайком все эти дни, что закончил в Долине светящимся резцом, лучшее, что он создал в жизни. Протянул Солнцу на раскрытых ладонях.


- Прими, ясное Солнце.


Солнце бережно взял цветок своими огромными золотыми пальцами. Поднёс к лицу. Повернул, разглядывая каждый лепесток, каждую прожилку на листьях.


- Какая красота, - сказал он тихо и в голосе его было настоящее восхищение. - Ты вырезал это руками человека и сердцем человека. Это дороже бессмертия, дитя. Это то, чего я, бессмертный, не умею. - Он улыбнулся. - Построишь мне храм. Новый, не как старый в Лаэрише. Весь резной, ты слышал? Весь, от основания до кровли. Каждый камень, каждая балка - в резьбе. Сам вырежешь. Чтобы люди приходили и видели - солнце любит красоту, сделанную человеческими руками.


- Как пожелает Солнце, - поклонился Яромир. И в сердце его затеплилась радость, он будет вырезать храм, целый храм, всю жизнь и это было лучшим даром, какой он мог получить.


- Мы ещё встретимся, Яромир, - сказал Солнце, поднимаясь с корней дуба и фигура его засияла ярче, заполняя поляну светом. - И не раз. Ты хороший десница - честный, добрый, твёрдый. Хоть и не захотел стать моим спутником. - Он усмехнулся. - Нас ждут великие дела, тебя и меня. Иди. Тебя ждут твои друзья. И твой дом. И твоя Лада.


И всё залило солнечным светом. Поляна, дубы, Искра, фигура Солнца с деревянным цветком в руках - всё утонуло в золотом сиянии, тёплом, добром, ослепительном. Яромир закрыл глаза, свет принял его и понёс куда-то, а в сердце его было спокойствие. Он сделал свой выбор. Он не взял цветок. Он вернётся домой.


И где-то в этом свете звучал смех его бога, и мурлыкала Искра, и пахло златоборскими дубами, и дом был близко.


## Глава 70. Ночь


Наира прошла через туман. Розовое свечение обняло её, повело, растворило мир, а потом расступилось и она оказалась в ночи.


В ночной пустыне. Под ногами был песок, тёплый, мягкий, ещё хранящий жар ушедшего дня, текучий между пальцами. Над головой небо. Чёрное, бездонное, бархатное небо, усыпанное бесчисленными звёздами. Не такими, как над миром людей, больше, ярче, ближе, словно можно было протянуть руку и коснуться. Млечный путь рассекал небосвод серебряной рекой, звёзды мерцали, пульсировали и пели тихую, древнюю песню, которую слышит только тот, кто рождён под покровом ночи.


И Наира ощутила присутствие. Огромное, всеобъемлющее, нежное и грозное одновременно. Присутствие божества. Своей богини. Ночь была здесь - в каждой звезде, в каждой песчинке, в самом тёмном и тёплом воздухе. Наира почувствовала её всем существом, жрица, узнавшая ту, кому служила с детства, ту, чьё имя шептала в молитвах, ту, чьей дочерью себя называла.


Она опустилась на колени и распростёрлась в земном поклоне, лбом к тёплому песку, раскинув руки, как учили в храме, как кланяются только перед самой богиней.


- Твоя дочь пришла и внимает, госпожа Ночь, - произнесла она.


- Встань, маленькая госпожа, - произнёс голос.


Глубокий, тёплый, бархатный, как ночное небо. Голос, в котором были и колыбельная, и гром, и шелест звёзд, и тишина бездны. Голос, от которого у Наиры сжалось сердце и слёзы подступили к глазам.


Над ней склонилась женщина. Царственная, высокая, с длинными чёрными волосами, спадающими волной до самой земли, и волосы эти были как сама ночь, мерцающие скрытым светом. В чёрных царственных струящихся одеждах, сотканных казалось из самой тьмы и звёздного света. На голове корона из звёзд, горящих живым огнём. И в глазах сияли звёзды. Целые созвездия, галактики, бездны космоса и смотреть в них было страшно и сладко, как смотреть в вечность.


Ночь.


Наира медленно поднялась, на дрожащих ногах, не смея отвести взгляд от лица богини.


- Твоя дорога была не простой, - сказала Ночь и голос её обволакивал, как тёплая тьма. - Ты прошла через многое. Ты усыпляла тюрьмы и штурмовала стены. Ты давала сон смерти и возвращала из него. Ты водила к мёртвым и возвращала потерянные души. Ты пела песню ночи на мосту, отдавая жизнь за тех, кого любишь. Ты освобождала запертые души в скалах. Ты прошла всё и не сломалась, не свернула, не предала. Ты достойна.


Она протянула тонкую руку с длинными пальцами и на её раскрытой ладони появился цветок.


Цветок ночи. Нежный, тёмный, с лепестками цвета полуночного неба и каждый лепесток мерцал звёздным светом, как будто внутри цветка горело крошечное созвездие. Прекрасный. Невыносимо прекрасный. От него веяло прохладой, тайной и бесконечной глубиной.


- Если ты примешь этот цветок, - сказала Ночь, - ты обретёшь бессмертие. Ты станешь моей спутницей на тысячу лет, до следующего цветения. Ты будешь нести мою волю в мир, облечённая огромной силой, большей, чем у любой жрицы, что когда-либо служила мне. Ты будешь читать сердца и судьбы, водить души и повелевать тьмой. Ты совершишь великие дела. Ты войдёшь в легенды и через тысячу лет люди будут шептать твоё имя в молитвах, как шепчут моё. Прими его, моя дочь. И мы тысячу лет будем вместе, ты и я, ночь и её жрица.


Наира смотрела на цветок. На звёздные лепестки. На прекрасное, царственное лицо своей богини, склонившейся к ней с величайшим из даров.


И её сердце разрывалось, потому что она любила Ночь, любила всем существом и быть с ней тысячу лет, нести её волю, стать её спутницей - это было больше, чем мечта, это было исполнение всего, ради чего она жила.


Но.


- Я не достойна, моя госпожа Ночь, - сказала Наира тихо. - Я всего лишь твоя неумелая жрица. Я не лучшая, не сильнейшая, не мудрейшая. Я прошла эту дорогу не одна , я прошла её благодаря моим друзьям. Они спасали меня, несли меня, держали меня, когда я падала. Если бы не Сархан, не Яромир, я бы не дошла. Заслуга не моя, а наша общая. Я не могу принять цветок, госпожа. Пусть он достанется достойному. А я, я буду служить тебе как могу. Оставаясь человеком.


- Ты достойна, - мягко возразила Ночь. - Именно потому, что не считаешь себя достойной. Именно потому, что благодаришь друзей, а не себя. Ты именно такая, какой я хочу видеть свою спутницу. Скромная в силе, сильная в скромности. - Глаза-звёзды смотрели на неё пристально. - Подумай, моя дочь. Подумай, от чего ты отказываешься. Бессмертие. Сила, которой не было ни у одной жрицы. Тысяча лет рядом со мной. Место в легендах. Подумай хорошо, прежде чем отказаться.


Наира подумала. Она представила тысячу лет рядом с богиней. Тьму, послушную её воле. Великие дела, легенды, бессмертие. И одиночество. Тысячу лет без Сархана, который состарится и умрёт. Без Яромира, который вернётся к Ладе и проживёт свою короткую человеческую жизнь. Без той тёплой, простой радости - спать, обнявшись с братом, дразниться с Василисой, есть похлёбку Яромира у костра. Тысячу лет величия и одиночества.


- Тысяча лет - это слишком много для меня, госпожа, - сказала Наира. - Слишком много, чтобы провести их, потеряв всё, что я люблю. Я не хочу величия. Я хочу быть странствующей жрицей, свободной, как ветер. Идти от города к городу, помогать тем, кому нужна помощь, лечить души, возвращать потерянных. И прославлять тебя, мою госпожу, на каждом шагу моего пути, не с высоты бессмертия, а рядом с людьми, среди людей, как одна из них. Я прошу мою госпожу вести меня. Наставлять меня. И не держать на меня обиду за этот отказ.


Ночь смотрела на неё долго. Звёзды в её глазах мерцали, переливались, складывались в узоры. А потом она улыбнулась.


- Хорошо, девочка, - сказала она и в голосе её не было обиды, только тепло и тихая печаль. - Будь по-твоему. Оставайся среди людей. Будь моими глазами и моим голосом в мире. Иди от города к городу, лечи души, возвращай потерянных, давай благословения. Это нелёгкий путь, труднее, чем путь спутницы. Спутница сильна и бессмертна, а странствующая жрица слаба, смертна, уязвима. Тебя будут гнать, не понимать, бояться. Ты будешь уставать, голодать, мёрзнуть. Ты состаришься и умрёшь, как все люди. Ты сама выбрала этот путь. Не пожалей.


- Я не пожалею, - Наира склонилась в земном поклоне и в этот раз слёзы всё-таки потекли по её щекам, слёзы любви, благодарности, освобождения. - Благодарю мою госпожу. За дар, который ты предложила. И за свободу, которую ты дала.


- Иди, дочь моя, - сказала Ночь и голос её был как колыбельная. - Твои друзья ждут тебя. И мир ждёт тебя. Неси мою тьму - не как бремя, а как дар. И помни: где бы ты ни была, под каким бы небом ни ночевала, я всегда над тобой. Каждую ночь. Ты никогда не будешь одна.


Звёздный свет затопил всё вокруг. Пустыня, небо, царственная фигура Ночи с цветком в руках - всё утонуло в мерцающем звёздном сиянии, тёмном и светлом одновременно, прохладном и тёплом, бесконечно нежном. Наира закрыла глаза и звёзды приняли её, и понесли куда-то, а в сердце её было спокойствие и лёгкость. Она сделала свой выбор. Она не взяла цветок. Она останется человеком, странствующей жрицей, свободной, как ветер.


И где-то в этом звёздном свете звучал тёплый голос её богини, пел Млечный путь, тьма обнимала её, как мать и впереди была жизнь. Короткая, смертная, человеческая жизнь. С друзьями. С дорогой. Со звёздами над головой каждую ночь.


## Глава 71. Луна


Сархан прошёл сквозь туман. Розовое свечение обняло его, повело, растворило мир, а потом расступилось и он оказался в степи.


В ночной степи. Тихой , но не мёртвой, а полной жизни: стрекотали цикады, шуршала трава, где-то посвистывал суслик, перекликались ночные птицы. Полная луна висела в небе, огромная, серебряная, яркая, заливающая всё призрачным светом. Ветер колыхал ковыль, серебристые волны бежали по степи до самого горизонта и не было ей конца.


Сархан вдохнул полной грудью. Запах степи. Полынь, нагретая земля, остывающая после дневного жара, пыль, далёкий дымок чьего-то костра. Запах дома. Запах детства - до резни, до серебра в волосах, до одинокой дороги. Всё было правильно. Где ещё он мог оказаться, как не в степи? Где ещё лунный странник мог встретить свою судьбу, как не под полной луной, среди ковыля, под бескрайним звёздным небом?


Потом он заметил человека. На большом валуне, лежащем в траве, сидел кто-то. И рядом с ним лиса. Чернобурая, с серебристым отливом, с умными глазами.


Человек был молод. Или выглядел молодым, у таких существ возраст не определишь. Он был словно весь соткан из лунного света: длинные струящиеся серебряные волосы; мерцающие как ртуть серебряные глаза; жемчужно-серая одежда, переливающаяся при каждом движении. И кожа его светилась мягким серебряным мерцанием, точно таким же, какое появилось у Сархана после моста, только ярче. А лиса рядом с ним тоже была не простая, чёрная с серебром, с тем же лунным мерцанием в шерсти.


Человек легко бесшумно спрыгнул с валуна и лиса спрыгнула за ним. Он подошёл к Сархану.


- Ты заставляешь себя ждать, - сказал он и голос его был мягким, насмешливым, с лёгкой ноткой нетерпения. - Я сказал госпоже, что встречу тебя и провожу. А ты всё бродишь по туманам. Пойдём?


- Ты Айдын, - сказал Сархан и глаза его загорелись узнаванием, восторгом, тем самым огнём, что вспыхивал при встрече с чудом. - Спутник Луны. Из сказок и легенд. Серебряный странник, что ходит с богиней под луной. Я слышал о тебе с детства, у наших костров рассказывали...


- Ну да, это я, - Айдын усмехнулся. - Кто же ещё. Серебряный странник, спутник богини, герой степных сказок. Вот уже тысячу лет как спутник. Надеюсь, ты меня сменишь. - Он повернулся. - А теперь слушай меня внимательно. У нас не так много времени. Госпожа ждёт, а заставлять её ждать дольше чем нужно, себе дороже.


И они пошли по степи рядом, неспешным шагом. Сархан, ведущий Аргуна под уздцы, с Карой на наруче и древний спутник богини Луны со своей чернобурой лисой, вьющейся у ног. Две серебряные фигуры в серебряной степи под серебряной луной.


- Госпожа выбрала тебя, - сказал Айдын, глядя вперёд, на луну. - Давно. Она наблюдает за тобой с детства. Мы наблюдаем за тобой, я и она. С того дня, как ты родился под полной луной и заплакал серебряным голосом. Ты был отмечен, лунное дитя.


Сархан слушал молча.


- И до недавнего времени, - продолжал Айдын, - ты был идеальным лунным странником. Идеальным. Ничто не связывало тебя с людьми. Ничего тебе не было нужно, ни дома, ни семьи, ни любви, кроме твоей лунной дороги и твоих спутников. Ты потерял семью и остался один, и одиночество стало твоей силой. Ты скитался, мстил, нёс боль в сердце, не привязываясь ни к кому. Идеально. Именно таким должен быть тот, кто станет спутником богини на тысячу лет. А потом всё немного изменилось, - сказал он и в голосе его мелькнула досада. - Когда ты собрал себе эту странную семью. Жрица ночи, златоборский солнечный назвали тебя братом, ты назвал их своими. Я даже начал волноваться. А когда ты нашёл возлюбленную, эту золотую воительницу, я и вовсе встревожился. Думал всё, упустили. Привязался к смертным, захотел человеческой жизни.


Айдын посмотрел на Сархана искоса.


- Но я виж, ты понимаешь. Понимаешь, что не сможешь остаться со своими друзьями. Что их дороги уведут их прочь - жрица в храм, солнечный к своей Ладе. Что у тебя нет будущего с солнечной воительницей - солнце и луна не ходят вместе, день и ночь не встречаются. Ты ведь понимаешь это? - Он не стал ждать ответа. - Так что, когда наша госпожа предложит тебе цветок, ты примешь его. Станешь её спутником на следующую тысячу лет. И всё встанет на свои места.


Сархан шёл молча. Аргун ступал рядом, серебряные глаза коня мерцали в лунном свете.


- Почему ты мне это говоришь? - спросил он наконец.


- Потому что я хочу, чтобы ты согласился, - просто ответил Айдын. - Чтобы наша госпожа не осталась одна. Мой срок заканчивается. Тысяча лет прошла. Я ухожу в лунную реку, к покою, я заслужил его. И если ты откажешься, она останется одна. На годы, может быть, на века, пока цветок не расцветёт снова и не найдётся новый спутник. Я не хочу оставлять её одну. Я люблю её, по-своему, как спутник любит того, с кем прошёл тысячу лет. - Он посмотрел на Сархана прямо. - Поэтому я хочу, чтобы ты не придумывал себе глупостей. Не отказывался из ложной скромности или из тоски по тому, чего у тебя всё равно не будет. Прими цветок. И у тебя будет бесконечная лунная дорога. Тысяча лет странствий и сказок, ты ведь любишь сказки, ты будешь жить в них. И большую часть времени милая, хоть и капризная богиня в спутницах. Поверь, это лучшая судьба, какая может выпасть лунному страннику.


- Я? - Сархан остановился. - Принять цветок? Стать спутником?


- И не говори мне, что ты об этом не думал, - Айдын усмехнулся и в серебряных глазах его блеснуло понимание. - Я знаю тебя, лунное дитя. Знаю, как знаешь себя ты сам. Ты думал об этом. С той самой минуты, как ступил в этот туман. Может быть, раньше - с моста. Может быть, ещё раньше - когда понял, что дороги ваши разойдутся, что семья твоя ненастоящая в том смысле, что не вечная, что золотая воительница - солнце, а ты луна. Ты думал: а что, если не возвращаться? Что, если уйти на лунную дорогу навсегда? Не терять никого, потому что ты уже всех потерял однажды и не хочешь снова. Ты думал об этом. Не лги мне и не лги себе.


Сархан молчал. И в молчании этом было признание, потому что Айдын был прав.


Он думал. О том, что у него нет дома, в который возвращаться, стан вырезан, семья в лунной реке. О том, что Наира уйдёт в свой храм, а Яромир к своей Ладе, и каждый проживёт свою жизнь, а он останется один, как был всегда. О том, что Василиса - солнце, яркое, живое, тёплое, а он луна, и солнце с луной не ходят вместе, и лучше не привязываться, чтобы потом не было больно. О том, что вечная лунная дорога, тысяча лет странствий и сказок, рядом с богиней, это, может быть, лучше, чем короткая человеческая жизнь, полная новых потерь.


Он думал об этом. И Айдын это знал.


- Пойдём, - сказал Айдын мягко, тронув его за плечо. - Она ждёт тебя. Под луной. Реши сам, я только сказал тебе то, что думаю. Но реши, глядя ей в глаза. Пойдём, лунное дитя. Госпожа Луна ждёт своего серебряного сокола.


И они пошли дальше по серебряной степи, под полной луной, к той, что ждала. Аргун ступал рядом, Кара сидел на наруче, чернобурая лиса вилась у ног Айдына и сердце Сархана было полно сомнения, тоски и серебряного света.


Потому что впервые за всё путешествие выбор был по-настоящему труден.


***


- Дальше сам, - сказал Айдын, останавливаясь и махнув рукой вперёд, в самое сердце лунного сияния. - Я тебя довёл. Решать тебе. Иди.


И Сархан пошёл дальше один, ведя Аргуна, в лунное сияние, которое сгущалось, становилось ярче, серебрянее, пока не заполнило весь мир.


И там, в самом сердце сияния, стояла девушка. Прекрасная - так, что захватывало дух. Не царственная, как наверное была Ночь, не грозная, не величественная, а живая, лёгкая, светлая. Серебряные волосы струились по плечам, серебряные глаза мерцали, как лунный свет на воде и вся она была соткана из этого света, нежного, прохладного, переменчивого. Молодая. Озорная. С лёгкой улыбкой на губах. Младшая сестра, богиня Луна.


- Я ослеп от твоего сияния, моя госпожа, - поклонился Сархан. И улыбнулся своей улыбкой, светлой и печальнойт.


- Я рада наконец встретиться, лунный странник, - улыбнулась ему Луна. - Я так долго наблюдала за тобой. С самого рождения. Серебряный сокол, лунное дитя. - Она склонила голову набок, разглядывая его. - У тебя действительно самая красивая улыбка. Мне говорили, но я не верила. Теперь вижу - правда.


Сархан промолчал. Сердце его колотилось.


- Айдын уже всё тебе рассказал, я знаю, - продолжала Луна. - Он торопливый, мой Айдын. Не любит долгих речей. Так что я не буду повторять. Я просто спрошу.


Она шагнула ближе.


- Хочешь ли ты провести со мной вечность, лунный странник? Хочешь ли лететь по лунной дороге на своём коне, без конца, без устали, через все края мира? Повидать земли, которых не видел ни один человек и другие миры, лежащие за гранью этого? Нести мою волю - помогать людям, защищать слабых, карать жестоких? Защищать своих друзей так, как не сможет никто другой, потому что у тебя будет сила и время, которых нет у смертных? Узнавать новые сказки во всех краях мира и создавать новые, такие, что их будут рассказывать тысячу лет? Быть моим другом и спутником на дороге времени?


Луна протянула руку. И на её раскрытой ладони распустился цветок, серебряный, лунный, сияющий мягким холодным светом, прекраснее всего, что Сархан видел в жизни.


Сархан стоял и смотрел. На неё. На цветок. На лунную степь за её спиной, бескрайнюю, серебряную, зовущую. И в голове его проносилось всё разом: Наира, обнимающая его во сне; Яромир, кормящий всех у костра; Василиса, краснеющая и касающаяся его лица; погибшая семья в лунной реке; одинокая дорога, по которой он шёл всю жизнь.


У него не было дома, куда возвращаться. Семья ушла в лунную реку. Друзья разойдутся каждый своей дорогой, в свою жизнь, и каждый из них смертен, и каждого он однажды потеряет, как терял всех. А лунная дорога вечная. Бесконечная. Сказки, странствия, сила, чтобы защищать тех, кого любит, лучше, чем смог бы человеком. И богиня - светлая, живая, не оставляющая одного.


А ещё это была его природа. Лунный странник. Серебряный сокол. То, чем он был с рождения, к чему вела его дорога с того самого дня, как цветок позвал. Может быть и раньше. Может быть всегда.


Он протянул руки. И принял цветок. Прижал к груди.


- Я принимаю свою судьбу, - сказал он тихо. - Я принимаю служение моей госпоже. Я пройду с тобой дорогу времени.


Цветок засиял ещё сильнее, ослепительно и погрузился в грудь Сархана, стал его частью, растворился в нём. И Сархан засветился серебром ярче, чем прежде, ярче, чем когда-либо, весь, от макушки до пят, как будто внутри него зажглась маленькая луна.


- Я рада, что теперь ты мой, - шепнула Луна, шагнув к нему и обняв его. - Серебряный сокол. Мой спутник. Мы будем хорошими друзьями, ты и я. Тысячу лет.


Сархан стоял в её объятиях, светясь серебром и сердце его было полно и радости, и печали, и принятия.


- Я же могу проводить своих друзей? - спросил он. - Прежде чем... прежде чем начнётся вечность. Я обещал. Я хочу попрощаться. По-настоящему.


- Конечно, - Луна отстранилась и улыбнулась. - Иди. Проводи их. Скажи всё, что нужно сказать. А потом возвращайся ко мне. Лунная дорога подождёт. У нас впереди тысяча лет, можно подарить твоим друзьям несколько последних мгновений.


Сархан кивнул. Легко вскочил на Аргуна и конь, чувствуя силу хозяина, рванулся вперёд. Кара сорвался с наруча и взмыл в небо, летя впереди. И серебряная фигура всадника понеслась по лунной степи, туда, где в тумане ждали друзья, не знающие ещё его выбора.


- А ты проводи меня, - сказал Айдын, подходя к Луне, когда серебряный всадник скрылся вдали.


Луна повернулась к нему. И её озорное, светлое лицо стало печальным.


- И как я расстанусь с тобой? - она обняла своего старого спутника, прижалась к нему. - Тысячу лет ты был рядом. Каждую ночь, каждую дорогу, каждую сказку. Как я тебя отпущу?


- Тысяча лет - это слишком много для человека, - мягко сказал Айдын, обнимая её в ответ. - Я устал, Луна. Я повидал всё, что можно повидать. Услышал все сказки, прошёл все дороги. Я хочу покоя. Хочу в лунную реку, к тем, кто ушёл раньше. Отпусти меня. Ты нашла нового спутника - хорошего, доброго, с самой красивой улыбкой. Тебе не будет одиноко. Отпусти.


Луна подняла руку. И лунная река, серебряный поток, текущий между мирами, дорога ушедших душ, устремилась ввысь, прямо к полной луне, мерцая и переливаясь.


Айдын задумчиво посмотрел на реку. Потом на Луну. Чернобурая лиса вилась у его ног, готовая идти за ним куда угодно, даже за грань.


- Будь добра к этому мальчику, - сказал Айдын серьёзно, глядя богине в глаза. - Ты лишила его всего, готовя к этой судьбе. Забрала семью, чтобы ничто его не держало. Сделала одиноким, чтобы он принял дорогу. Я знаю, как вы боги готовите своих спутников. Теперь он твой. Так будь добра к нему. Не используй его одиночество. Дай ему то, чего он не имел, постоянство. Того, кто не уйдёт. Будь ему другом, а не только госпожой.


- Конечно буду, - Луна коснулась его щеки. - Ты же знаешь, я не обижаю своих спутников. Я любила тебя тысячу лет, мой Айдын. И его буду любить. Он не будет одинок. Я обещаю.


- Хорошо, - Айдын кивнул, успокоенный. - Тогда я спокоен.


- Лёгкого тебе пути, - сказала Луна и в серебряных глазах её блеснули слёзы. - Я буду скучать по тебе, мой спутник. Мой верный. Тысячу лет я не забуду.


Айдын глубоко поклонился луне, с любовью, с благодарностью за тысячу лет дороги. Потом выпрямился, улыбнулся легко, освобождённо и ступил на лунную реку. И стал подниматься по ней вверх, к луне, к покою, и серебряный свет принимал его, и чернобурая лиса бежала за ним, не отставая, верная до конца и за концом.


И Луна смотрела ему вслед, не отводя глаз, пока её старый спутник не растворился в сиянии.


А потом повернулась туда, куда умчался новый.


Серебряный сокол. Лунное дитя. Тот, кто прощался сейчас со своими друзьями, не зная ещё, как трудно будет это прощание.


## Глава 72. Прощание


Яромир проснулся от запаха степного чая. Он открыл глаза и обнаружил, что они снова каким-то образом лежат под большим одиноким деревом в серебряной степи, где они отдыхали день назад. Туман вывел их обратно, на эту сторону. Каждого после своего испытания.


Остальные друзья ещё спали: Наира, свернувшись на плаще; Василиса рядом со Снежинкой и Серым; Раван чуть поодаль, с Шазией на груди. А у костра колдовал над чайником Сархан.


- Солнечный, поможешь? - улыбнулся он Яромиру.


Яромир посмотрел на Сархана и увидел.


Сархан светился. Не так, как раньше, не мерцанием кожи, а весь, насквозь, ровным серебряным светом, идущим изнутри. Словно внутри него зажглась маленькая луна. И что-то ещё изменилось - в осанке, в лице, в глазах. Он был тот же и не тот. Прежний Сархан и кто-то больший.


- Что ты... - начал Яромир и сердце его сжалось от догадки.


- Я потом расскажу, - мягко сказал Сархан. - Всем сразу. Когда проснутся. Помоги пока с завтраком.


И они вместе стали готовить, как столько раз прежде, у стольких костров. Молча. Яромир не спрашивал. Он уже знал ответ, видел его в серебряном свете, но не хотел произносить вслух, пока Сархан не скажет сам.


Потом проснулась Наира. Она села, протёрла глаза, огляделась, увидела дерево, костёр, спящих друзей, Яромира у котелка. Потом посмотрела на Сархана. И замерла. Она увидела свет. Серебряное сияние, идущее изнутри. И поняла сразу, всем существом жрицы, читающей суть, что это значит.


- Что ты сделал, дурак? - спросила Наира тихо.


Она поднялась. Подошла ближе. Сархан встал, отложил чайник, повернулся к ней и стоял напротив, спокойный, светящийся, со своей светлой и печальной улыбкой.


- Я принял цветок, - сказал он.


- Ты обещал, - Наира задрожала. - Ты обещал не делать глупостей. Ты обещал!


Нет, он не обещал. Она помнила. В ту ночь на краю чаши она просила его обещать не делать глупостей, не отдавать жизнь, вернуться , а он обещал только не забыть. Только это. Она заметила тогда. И всё равно надеялась.


- Ты обещал! - повторила она, слёзы хлынули, она бросилась на него и принялась бить кулачками в грудь, в плечи, как била столько раз, только теперь не играя, а от горя. - Дурак! Дурак! Зачем! Зачем ты!..


Сархан не уворачивался. Стоял, принимая удары, а потом обнял её. Притянул к себе, прижал крепко, Наира уткнулась лицом ему в грудь, в серебряный свет и зарыдала.


- Не плачь, маленькая госпожа, - сказал он тихо, гладя её по волосам. - Не плачь. Я не могу этого выносить, когда ты плачешь. Я ведь именно от этого и хотел тебя избавить. Послушай. Это не глупость. И не наказание. Это высшая награда, какая может выпасть лунному страннику. Цветок предложила мне сама богиня Луна. Своими руками. Я стану её спутником. Это честь, о которой мечтают и которой почти никто не удостаивается.


- Я тебя больше не увижу? - всхлипнула Наира.


- Ну почему? - Сархан отстранился, заглянул ей в лицо, вытер слёзы большим пальцем. - Если ты действительно станешь странствующей жрицей, а я знаю, что станешь, ты создана для этого, я смогу иногда сопровождать тебя. Я буду приходить к тебе в безлунную ночь, когда госпожа отпускает своего спутника погулять по земле. Не плачь. Меня никто не заставлял. Это мой выбор. Свободный, ясный. Я выбрал лунную дорогу. Потому что это то, кто я есть.


- Я так и знал, - сказал Яромир.


Голос его был тихим, без удивления, только с тихой, светлой печалью. Он смотрел на Сархана и в глазах его стояли слёзы, но он улыбался.


- Я с самого начала знал. Что если кто из нас и сорвёт цветок, то это будешь ты. Лунный странник до мозга костей. - Он попытался улыбнуться шире. - Так что ты проиграл спор, Сархан. Раван не добрался до цветка первым и не вырвал его зубами. Цветок достался тебе.


- Раван этого цветка вообще не видел, - проворчал Раван, проснувшийся и слушавший. Он сидел, гладя Шазию и смотрел на светящегося Сархана со странным выражением, не с завистью, а с чем-то вроде понимания. - Я прошёл туман, и там... - он осёкся. - Неважно. Я просто вышел с другой стороны. Цветка мне не предлагали.


- Я тоже не видела, - вздохнула Василиса, которая уже не спала и сидела, обхватив колени, глядя на Сархана со смесью изумления и чего-то ещё, тяжёлого. - Я прошла в туман и кажется, просто уснула. А проснулась здесь. Никакого цветка. Никакого... - Она замолчала, не отрывая глаз от серебряного света Сархана.


- Цветок предлагают не всем, - мягко сказал Сархан. - Только тем, кого боги готовы взять в спутники. Яромиру предлагало Солнце - он отказался, потому что у него есть дом и Лада. Наире предлагала Ночь - она отказалась, потому что хочет быть среди людей. А мне предложила Луна. И я согласился. Потому что мне... - он не договорил. Потому что мне некуда возвращаться. Потому что я уже всех потерял однажды и не хочу терять снова. Потому что лунная дорога - мой дом, единственный, какой у меня есть. Он не сказал этого вслух. - Потому что это моя судьба.


- Идите есть, - сказал он, меняя тон, становясь прежним, лёгким, заботливым Сарханом. - Завтрак готов. А потом я провожу вас до выхода из Долины. У меня есть ещё немного времени, прежде чем начнётся вечность.


Они ели, а Сархан только пил чай и рассказывал. Как прошёл туман и оказался в степи под полной луной. Как встретил Айдына, серебряного спутника Луны из древних сказок, ходившего с богиней тысячу лет, с чернобурой лисой. Как Айдын говорил с ним, готовил, объяснял. Как привёл к самой богине, прекрасной, светлой, младшей сестре богов. Как она предложила ему цветок и вечную лунную дорогу. И как он принял - своими руками, по своей воле.


Он рассказывал как всегда хорошо и сказка выходила красивой, страшной и светлой. И друзья слушали, ели, плакали потихоньку - Наира открыто, Василиса украдкой, Яромир сдерживаясь, даже Раван хмурился и тёр глаза.


Потом Яромир рассказал, как Солнце предложило ему цветок и как он отказался, выбрав дом, отца, Ладу. И как Солнце велел построить резной храм.


Потом Наира рассказала, как Ночь предложила ей цветок и как она отказалась, выбрав свободу странствующей жрицы среди людей.


А Равану и Василисе рассказывать было особенно нечего. Они прошли туман и просто вышли с другой стороны. Им цветка не предлагали. Они не были призваны для этого или боги сочли, что их дороги ведут в другую сторону.


А потом они поехали за Сарханом, светящимся серебром и каким-то образом, минуя выжженные земли, лес морока, чёрные скалы, степь, выехали прямо к розовому мосту. Лунная сила Сархана вела их короткой дорогой, которой не было раньше, дорогой спутника богини, которому открыты все пути.


Они остановились у моста. У того самого розового моста, через который пришли, изящного, полупрозрачного, уходящего дугой в туман.


- Ну что, - сказал Сархан, спешившись. - Давайте прощаться.


И на этот раз прощание было настоящим. Окончательным.


- Наира, Яр, - сказал Сархан, - я вас чувствую через подвески. Те, что я соткал из лунного света. Если вы их не снимете, я буду знать, что с вами, где вы, всё ли у вас хорошо. И если случится беда, я приду. Или зовите сами - коснитесь подвески, позовите, я услышу и приду, где бы ни был. Обещаю.


Он крепко, по-братски обнял Яромира.


- Не хмурься, Яр, - сказал он. - Ты скоро будешь дома. Обнимешь Радомысла, женишься на Ладе, посадишь своё дерево. Будешь вырезать резной храм для Солнца. Представляю, как ты обрадовался такому заданию. Живи хорошо, солнечный брат. И если смогу, появлюсь на твоей свадьбе. В безлунную ночь. Жди.


Долго, нежно обнял Наиру.


- Не плачь, маленькая госпожа, - шепнул он. - Я обещал не забыть и не забуду. Все безлунные ночи твои, если ты будешь в дороге. Я буду приходить, рассказывать сказки, ты будешь ругать меня дураком и всё будет почти как раньше. Стань странствующей жрицей. Будь свободной. Я найду тебя под любым небом.


Неловко, но искренне обнял Равана.


- Не знаю, чем ты там собираешься заниматься, тёмный, - сказал он. - Но желаю тебе удачи. Нового дома, покоя и чтобы Шазия прожила долго. Но сначала - держи. - Он сунул Равану в руки тяжёлый кошель. - Это деньги. Лунное серебро, я наделал, мне больше не нужно. Купишь коня. И доставишь Наиру в храм Ночи, целой и невредимой. Будешь оберегать её в дороге. Иначе, - он посмотрел на Равана с серьёзностью, за которой пряталась угроза, - иначе я приду в безлунную ночь и оторву тебе голову.


- Можешь не угрожать, - буркнул Раван, принимая кошель. - Конечно я провожу Наиру. И позабочусь о её безопасности. Я в долгу перед ней. Это меньшее, что я могу.


Сархан кивнул, удовлетворённый. И повернулся к Василисе.


Поклонился ей степным поклоном, рука к сердцу.


- Счастья тебе, солнечная воительница, - сказал он. - Возвращайся к отцу, обороняй свою границу, рубите скорпионов и скалы. Ты замечательная. Не меняйся.


- Мы больше не увидимся? - спросила Василиса. И голос её дрогнул, впервые за всё знакомство грозная воительница говорила так тихо, так беззащитно.


Сархан посмотрел на неё. На золотую косу. На синие глаза, полные слёз.


- Нет, - сказал он мягко. - Не увидимся. И не стоит. - Солнце и луна не ходят вместе. День и ночь не встречаются. У нас не было будущего, солнечная, и теперь его точно нет. Он не сказал этого. Только улыбнулся, светло и печально. - Ты - солнце. Тебе нужен кто-то, кто будет с тобой днём, под открытым небом, всю жизнь. А я ухожу в ночь, навсегда. Найди своё счастье, Василиса. Оно будет яркое, тёплое, солнечное. Не такое, как я.


Василиса отвернулась, чтобы он не видел её лица.


- Яр, - Сархан повернулся к Яромиру. - Ты ведь проводишь Василису домой? Чтобы не заблудилась. А то она опять будет кругами ходить.


- Конечно провожу, - сказал Яромир. - До самой крепости Горелень.


- Тогда прощайте, - сказал Сархан.


Он обвёл их всех взглядом в последний раз. Плачущую Наиру. Яромира, улыбающегося сквозь слёзы. Равана с кошелём и ящерицей. Василису, отвернувшуюся, со сжатыми кулаками. Своих друзей. Свою семью.


- Я люблю вас, - сказал он. - Всех. Спасибо, что были моей семьёй. Хоть и недолго. Это было лучшее, что у меня было. Я не забуду. Никогда.


Он вскочил на Аргуна. Кара взмыл с наруча в небо. Серебряный свет вокруг него вспыхнул ярче, конь, всадник и ястреб поднялись над землёй, в сияние, в лунную дорогу, открывшуюся даже здесь, под чужим дневным небом. И исчезли в серебряном сиянии.


И не осталось ничего, только розовый мост, и четверо на берегу, и эхо последних слов, и подвески из лунного света, мерцающие у виска Наиры и Яромира.


Серебряный сокол ушёл на лунную дорогу. И сказка не кончилась, она просто перешла в другую.


## Глава 73. Тарос


Друзья перешли розовый мост.


Они ступили на него - Яромир первым, потом Наира, потом Раван, потом Василиса. Они шли по полупрозрачному розовому кварцу и на этот раз туман не разделял их, не уводил в испытания, мост просто вёл их, спокойно, как обычный мост. Видимо, тем, кто прошёл Долину, испытание было больше не нужно.


И когда туман на дальнем конце рассеялся, они оказались не на острове врат, а в Таросе. В шумном, бестолковом портовом городе, на той самой пристани, откуда отплывали к острову, только теперь они вышли из ниоткуда, из воздуха, из розового свечения, которое тут же погасло за их спинами. Мост исчез. Растаял. Не стало ни моста, ни острова, ни розового тумана - только обычная пристань Тароса, корабли, чайки, толпа и четверо ошеломлённых путников с лошадьми, стоящих посреди всего этого и оглядывающихся.


- Мы... дома? - растерянно сказала Василиса. - То есть не дома, но... обратно? Так быстро?


- Мост, - сказал Яромир, тоже оглядываясь. - Он привёл нас обратно. Минуя остров, минуя море. Сразу в Тарос.


- Интересно, а что стало с людьми на острове врат, - задумчиво сказала Наира. - Со всеми этими зеваками, купцами, просителями. С Айсулу-ханым. С Эрликом. Может, они тоже перенеслись куда-то - каждый туда, откуда пришёл? А остров просто исчез до следующего цветения, через тысячу лет?


- Может, так и есть, - пожал плечами Яромир. - Цветок отцвёл. Спутник избран. Острову больше незачем быть. Он появляется, только когда нужен. Надеюсь, Эрлик нашёл свой ответ. И вернулся домой, к жене и детям.


Они помолчали. Каждый думал о своём - об острове, о мосте, о Долине, о том, что осталось позади. И о том, кто остался позади, о серебряном соколе, ушедшем на лунную дорогу.


- А мы как двинемся дальше? - спросил Яромир, возвращаясь к насущному. - Куда теперь?


- Нужно возвращаться домой, - сказала Наира. - Каждому в свою сторону. Но сначала навестить Айсель. Узнать, как она. И может быть она захочет отправиться с нами, хотя бы часть пути. Я обещала. И Сархан обещал.


- А кто такая Айсель? - спросила Василиса.


- Наша маленькая лунная сестра, - улыбнулся Яромир. - Сархан спас её в Нареме, освободил от цепи. Она осталась с бунтовщиками - с озарёнными, которые избежали наремских цепей. Учит их, помогает. Хорошая девочка. Тебе понравится.


- Я попробую с ней связаться, - сказала Наира.


- Это ещё как? - спросил Яромир.


- Пошлю Сехру с письмом, - Наира погладила кобру, выглянувшую из-за ворота. - Она доберётся. Найдёт каменоломни, найдёт Айсель.


- Это же далеко! - возмутился Раван. - Через горы, через ничейные земли. Куда ты отправишь змею одну? Её затопчут, или поймают, или съест какая-нибудь птица.


- Сехра знает дорогу, - спокойно сказала Наира. - И она не так беспомощна, как кажется. Ты видел, до каких размеров она вырастает.


- Я тоже знаю дорогу, - пробурчал Раван, глядя в сторону. - До каменоломен. Могу сходить. Если все вместе не хотите идти, или это далеко, или... Я отнесу письмо. Сехре незачем рисковать.


Наира посмотрела на него. И медленно расплылась в улыбке.


- Ты что, - сказала она восхищённо, - за Сехру волнуешься? За мою кобру? Раван, ты ли это?


- Ничего я не волнуюсь, - Раван насупился и отвернулся. Шазия высунулась у него из-за ворота, и казалось, ящерица посмеивается. - Просто... неразумно отправлять спутника одного через половину страны. Вот и всё. Логика. Никакого волнения.


- Конечно, - Наира спрятала улыбку. - Логика.


- Давайте так, - сказал Яромир, беря дело в свои руки, как всегда. - Не будем пока никого никуда посылать. Сначала разберёмся здесь. Раван должен купить коня, пешком ему дальше не идти. Потом поищем знакомых контрабандистов, Тугрула, его людей, они помогут связаться с Хаканом, узнать про Айсель, передать весть. Они эти дороги знают лучше всех. Действуем по порядку.


И они отправились на яркий, бестолковый рынок Тароса.


На рынке Раван ворчал.


- Это не кони, - мрачно говорил он, оглядывая лошадей у коновязей. - Это клячи. Этот хромает. Этот стар. У этого спина провисла. А этот вообще на осла похож. Ни одного нормального коня. В Нахрейне таких бы и на мясо не взяли.


- Раван, - терпеливо сказала Наира после получаса этого, - выбирай. Любого. Хоть какого-нибудь.


- Нет тут нормальных, - упрямился Раван.


- Хорошо, - сказала Наира. - Тогда не покупай. Поедешь со мной на Лейле. Сядешь сзади. Прижмёшься. Обнимешь меня за талию, чтобы не свалиться. Всю дорогу до Нахрейна.


Раван побледнел. Потом покраснел. Мысль о том, чтобы ехать на одной лошади с женщиной, прижавшись, для нахрейнца это было хуже смерти.


- Вот этот, - быстро сказал он, ткнув пальцем в первого попавшегося гнедого жеребца. - Этот... ладно. Сойдёт. Нормальный конь. Я его беру.


- Прекрасный выбор, - невозмутимо сказала Наира. Яромир за её спиной давился смехом. Василиса хохотала в голос. Раван делал вид, что не слышит и расплачивался за коня лунным серебром Сархана.


А по дороге их нашли контрабандисты. Сами нашли, узнали в толпе, бросились навстречу, люди Тугрула, что пригоняли им коней и возили припасы. И искренне обрадовались, что путники живы и вернулись.


- Живые! - воскликнул один, тот, что дарил Айсель мёд. - Все живые! Ну, почти все, он оглядел компанию и не досчитался. - А где лунный? Серебряный?


- Он... ушёл дальше, - тихо сказала Наира. - На свою дорогу.


Контрабандист посмотрел на её лицо и не стал расспрашивать.


- Слушайте, - сказал он, понизив голос и оглядевшись. - Вам нельзя тут стоять открыто. Сейчас даже здесь, в Таросе, озарённым небезопасно. Прошёл слух, что цветок сорван, что кто-то вернулся с ним, с бессмертием и невиданной силой. И теперь все ищут кто вернулся. Ловят озарённых, всех подряд, проверяют, не тот ли это. Наремские ловцы здесь и не только они. За вами могут начать охоту, если узнают, что вы из призванных.


- И что делать? - спросил Яромир.


- Идти с нами, - сказал контрабандист. - Мы уведём вас в безопасное место. Тугрул всё устроил. Там вас уже ждут. Айсель, она там, в безопасности, мы её увели из каменоломен, когда стало горячо. И ещё кое-кто вас ждёт. Идёмте, не на улице же разговаривать.


Наира прикрыла глаза. Прислушалась к тьме, к чутью, к тому, что читало ложь.


- Он не лжёт, - тихо сказала она друзьям. - Ни слова неправды. Айсель действительно там и нас действительно ждут. Можно идти.


- Тогда идём, - сказал Яромир.


И они пошли за контрабандистами, прочь от шумного рынка, прочь от чужих глаз, по узким улочкам Тароса, в безопасное место, где ждала Айсель и кто-то ещё.


***


Контрабандисты провели их к спуску к морю.


Не через порт, не через людные улицы, в обход, по незаметной тропе, петлявшей между складами и заборами, к самому берегу. Там, где скалы нависали над водой, образуя естественный навес, скрытый от чужих глаз, был узкий, крутой спуск, заметный только тому, кто знал, что искать. Контрабандисты вели уверенно, путники спускались за ними, ведя коней вниз, под защиту нависающих скал, где плескалось море и пахло солью и водорослями.


И там, под навесом скал, их ждали. Айсель. И Айсулу-ханым со своими охранниками.


Айсель бросилась к ним. Маленькая, тонкая, с серебряной подвеской у виска, она кинулась навстречу и первой обняла Наиру, обе ахнули, засмеялись и чуть не заплакали.


- Вы вернулись! - Айсель цеплялась за Наиру, потом обняла Яромира, потом снова Наиру. - Вы живые, вы вернулись, я так боялась, я так ждала!


- Мы вернулись, - Наира гладила её по волосам. - Мы же обещали.


И Айсель начала сбивчиво рассказывать, торопясь, перескакивая, как рассказывают о чём-то невероятном, чему сами едва верят.


- Ко мне приходил Сархан, - выпалила она. - Уже после того, как вы ушли в Долину. Ночью. Я спала, а проснулась, а он стоит и весь светится серебром, как луна! Я сначала думала - сон. А он сел рядом и рассказал. Что он теперь спутник Луны. Новый. Что он принял цветок и стал... стал кем-то большим, чем человек. И что он будет приходить иногда, в безлунные ночи. И что он позаботится обо мне. И что у меня всё будет хорошо. - Она перевела дыхание. - Он был такой... спокойный. Светлый. Не грустный, как раньше. Как будто наконец нашёл своё место.


Наира слушала, и сердце её сжималось и отпускало одновременно. Он приходил к Айсель. Уже приходил, в первую же ночь. Сдержал слово, будет навещать тех, кого любит.


- Он сказал, - продолжала Айсель, - что мне лучше остаться здесь. С повстанцами. Что мне ещё многое предстоит сделать - учить лунных, помогать сломанным, освобождать тех, кто на цепи. Что я здесь нужнее, чем где-либо. И он прав. Я останусь. Это моя дорога, я её чувствую. Здесь, среди тех, кто был на цепи, кто понимает. Я хочу помогать. Как помогли мне.


- Ты уверена? - тихо спросила Наира. - Ты можешь поехать со мной. В храм Ночи, или странствовать. Ты не обязана оставаться.


- Уверена, - Айсель улыбнулась - и в улыбке её была недетская твёрдость. - Спасибо, Наира. Но моё место здесь. Сархан так сказал и я сама так чувствую.


А Айсулу-ханым ждала чуть в стороне, царственная, в дорожном халате, с охранниками за спиной. Когда первые объятия отгремели, она шагнула вперёд.


- Меня тоже посетил новый спутник моей богини, - сказала она и в голосе её было что-то новое, почтение, смешанное с тёплым изумлением. - Лунный странник. Тот, которого я поила чаем на корабле и которому предлагала степные дары, а он отказался от всего, кроме чая. - Она усмехнулась. - Теперь он спутник Луны. Серебряный, сияющий. Он пришёл ко мне на острове, перед тем как остров исчез и попросил об услуге. Организовать вам корабль до Мираха. И позаботиться, чтобы вы добрались домой.


- И что он пообещал взамен? - спросил Яромир.


- Кое-что, - уклончиво улыбнулась Айсулу-ханым. - Это касается степи и хана и не вашего ума дело, солнечный. Скажу лишь, что цена была щедрой и я согласилась с радостью. К тому же я и сама собиралась возвращаться. Остров исчез, цветок отцвёл, ждать больше нечего. Так что корабль уже ждёт. Большой, удобный, мой собственный. Я приглашаю вас присоединиться. Доплывём до Мираха вместе, а там наши дороги разойдутся.


Друзья переглянулись. Корабль до Мираха. Удобный, безопасный, под защитой ханской посланницы. После всего, что они прошли, это был щедрый дар. И, видимо, последняя забота Сархана о них, он всё устроил, прежде чем уйти на лунную дорогу. Договорился, организовал, оплатил. Чтобы его семья добралась домой.


- Мы согласны, - сказал Яромир. - И благодарим. Тебя, Айсулу-ханым. И его.


Они долго прощались с Айсель.


Наира всё пыталась мягко, ласково уговорить её поехать вместе. Хотя бы до Мираха. Хотя бы ненадолго. Но Айсель качала головой и улыбалась и в улыбке её была та же тихая решимость, что Наира видела у себя, когда отказывалась от цветка богини.


- Моё место здесь, - повторяла Айсель. - С теми, кто был на цепи. Я знаю, каково это. И я могу помочь так, как не сможет никто другой. Это моя дорога, Наира. Как у тебя своя.


- Тогда береги себя, - Наира крепко обняла её. - И учись. И не геройствуй понапрасну. И знай, если понадобится помощь, ты можешь меня найти. Отправь послание в храм Ночи.


- А Сархан будет приходить, - сказала Айсель. - Он обещал. Так что я не одна.


- Никто из нас не один, - тихо сказала Наира.


Яромир бережно обнял Айсель .


- Будь сильной, маленькая сестра, - сказал он. - Ты справишься. Я в тебя верю.


Даже Раван, к удивлению всех, неловко кивнул девочке и пробормотал что-то вроде "удачи, лунная". А Василиса, едва знакомая с Айсель, обняла её просто потому, что та была дорога остальным.


И они пошли за Айсулу-ханым. Она провела их берегом обратно, к порту, но другой дорогой, скрытой, в обход чужих глаз, под защитой своих охранников. И там, у дальнего причала, стоял корабль - большой, добротный, с ханскими тамгами на флагах.


Они взошли на борт. Устроили коней в просторных стойлах трюма. Устроились сами в чистых и удобных каютах. И корабль отчалил.


Они стояли у борта вчетвером и смотрели, как Тарос удаляется, как берег тает в дымке, как открывается море.


Они всё ещё были в странном состоянии. Всё вокруг казалось не совсем реальным после Долины, после моста, после богов и цветка, после прощания с Сарханом. Будто они проснулись от долгого, яркого, страшного и прекрасного сна и ещё не до конца поняли, что проснулись. Море было настоящим. Корабль был настоящим. Ветер, солёные брызги, крик чаек - всё настоящее. И всё же что-то надломилось в привычной ткани мира, потому что они видели богов, прошли через смерть на мосту и один из них стал чем-то большим, чем человек.


- Странно, - сказала Василиса, глядя на море. - Мы шли туда так долго. Через столько всего. А обратно - раз, и плывём. Как будто и не было ничего.


- Было, - тихо сказала Наира, касаясь подвески у виска. - Всё было. Просто теперь позади.


- И мы плывём домой, - сказал Яромир.


Домой. Слово прозвучало тепло и грустно одновременно. Домой, каждый в свою сторону. Яромир - в Златоборье, к Радомыслу и Ладе, строить резной храм. Наира - странствовать, нести тьму людям. Василиса - в крепость Горелень, к отцу, оборонять границу. Раван - куда-то, со своей новой спутницей, искать своё место. И только один из них не плыл домой, потому что его дом теперь был на лунной дороге, в небе, среди звёзд.


- Он всё устроил, - сказала Наира, глядя на удаляющийся берег. - Корабль, безопасность, всё. Перед тем как уйти. Позаботился о нас в последний раз.


- Он всегда заботился, - сказал Яромир. - Тайно. Думал, мы не замечаем. Но заботился. По-своему.


- И будет заботиться, - Наира коснулась подвески. - В безлунные ночи. Он обещал.


Они стояли у борта, солнце клонилось к закату, море золотилось, где-то впереди был Мирах, и дом, и новые дороги.


А когда настала ночь, первая ночь пути, луна взошла над морем. Полная, серебряная, яркая. Наира и Яромир, стоя на палубе, смотрели на неё и их подвески тихо мерцали, отзываясь на лунный свет.


И где-то там, на лунной дороге, серебряный сокол летел среди звёзд и, может быть, смотрел на них сверху, и улыбался своей светлой и печальной улыбкой.


Они плыли домой. И сказка не кончилась. Она просто стала другой.


## Глава 74. Плавание


Их плавание было спокойным. Море лежало ровное, ветер дул попутный и корабль Айсулу-ханым шёл к Мираху ходко, без штормов и приключений. Никто им не докучал. Команда была вышколена, пассажиров почти не было, а сама ханская посланница кажется понимала, что путникам сейчас не до разговоров, не до расспросов, не до светских бесед. Их оставили в покое - кормили, давали кров, не трогали. И за это все были благодарны.


Дни тянулись тихо. Яромир, оправившись от первого оцепенения, вернулся к привычному - чистил коней, вырезал что-то на палубе, помогал команде, кормил всех, потому что не мог иначе. Василиса осваивалась с тем, что теперь Снежинка её спутница, то и дело спускалась в трюм, прижималась к белоснежной шее, чувствовала новую связь и не могла нарадоваться. Раван молчал, гладил Шазию, смотрел на воду. А Наира...


Наире не спалось. Это было странно и горько. Она давно не спала одна. Так давно, что отвыкла. С тех самых пор, как их дороги сплелись, она спала рядом с Сарханом, свернувшись у его бока, положив голову ему на грудь, под мерный стук его сердца. У костров, в пещерах, в каютах, в трюмах, под открытым небом, рядом с ним. Это вошло в неё, стало привычным, как дыхание. И теперь, без него, в пустой каюте, она не могла уснуть. Тело не понимало, как засыпать без тёплого бока рядом, без серебряного мерцания, без знакомого дыхания.


Она вышла на палубу, в ночь, под звёзды, к морю. Луна стояла высоко, полная, серебряная. Наира смотрела на неё и думала о том, кто теперь летел где-то там, по лунной дороге.


Сехра выскользнула из-за ворота, обвилась вокруг её руки, подняла голову.


- Это глупо, Сехра, - тихо сказала Наира своей змее, глядя на лунную дорожку, бегущую по воде. - Я знаю, что глупо. Так же не могло продолжаться всю жизнь. Мы бы всё равно расстались, рано или поздно. Я вернулась бы в храм или пошла странствовать, он вернулся бы в степь. И если бы мы просто расстались, по-человечески, я бы волновалась. Где он? Как он? Жив ли? Какую ещё глупость натворил, не бросился ли опять на чудовище, не отдал ли последнюю рубаху, не сел ли снова на цепь, спасая кого-то?


Сехра шевельнула языком, слушая.


- А так, - продолжала Наира, - а так я знаю. Он со своей богиней. На лунной дороге. С ним ничего не случится ближайшую тысячу лет, он бессмертный, сильный, под защитой Луны. Он в безопасности, какой у него никогда не было. Вот я и говорю - глупо волноваться. Правда ведь глупо?


Сехра молчала, как молчат змеи.


- Он же мечтал об этом, - голос Наиры дрогнул. - Лунный странник. Серебряный сокол. Это его судьба, его место. Ему не будет одиноко, богиня обещала быть ему другом, не только госпожой. Ему будет хорошо. Лучше, чем с нами. Ведь правда? Ведь правда, Сехра, ему будет хорошо?


Она уговаривала себя. И почти верила.


- Ты говоришь со змеёй, - раздался голос рядом.


Раван подошёл бесшумно. Шазия мерцала у него на плече серебристыми полосками.


- Моя Сехра очень умная змея, - сказала Наира, не оборачиваясь. - И всё понимает. Лучше некоторых людей. И вообще, с кем мне ещё разговаривать? Солнечные спят. Они дети дня, им ночью положено спать. А мне не спится.


- Ну, со мной можешь попробовать, - сказал Раван. И в голосе его прозвучала лёгкая, почти детская обида. Я тоже тёмный. Мне тоже не спится. Я тоже здесь.


Наира повернулась к нему. Посмотрела на хмурого, гордого нахрейнца, который предлагал ей разговор так неуклюже, словно делал одолжение, хотя на деле сам нуждался в компании.


- И как я с тобой буду говорить о том, как мне не хватает старшего брата? - спросила она. - О том, что я не могу уснуть, потому что привыкла спать с ним рядом, под боком, и без него постель кажется пустой и холодной? Ты же будешь краснеть, ужасаться, бормотать, что это неприлично спать рядом с мужчиной, пусть даже названным братом. Ты же нахрейнец до мозга костей.


Раван открыл рот. Закрыл. Потом сказал:


- Женщины - странные и глупые создания. - Он покачал головой. - Нет чтобы порадоваться. Твой брат стал спутником богини. Высшая честь, бессмертие, сила, вечная дорога. Любой бы мечтал. А ты страдаешь. Льёшь слёзы у борта. Разговариваешь со змеёй. Не можешь уснуть. Глупость какая.


Наира медленно повернулась к нему всем телом.


- Кто тут глупый? - взвилась она и тихая печаль мгновенно сменилась яростью. - Умный нашёлся! Что-то я не припомню за тобой ни одного умного поступка! Сидел в собственном разуме, как загнанный зверь, обзывал меня нехорошими словами, отказывался от помощи, шёл пешком за конными из чистого упрямства, не мог выбрать коня полдня! И ты будешь учить меня, как мне горевать по брату?!


- Так я и не говорю, что умный, - пробурчал Раван, отступая на шаг под её напором. - Я просто говорю, что радоваться надо, а не...


- Ты сказал, что я дура! - Наира наступала. - Так и сказал - глупое создание! Знаешь, Раван, ты ещё жив только потому, что я не хочу лишать Шазию спутника! Она хорошая ящерица, она ждала тебя тысячу лет и было бы жестоко оставить её снова одну так быстро! Только поэтому я тебя терплю!


- Вы чего вопите?


На палубу выбралась Василиса, заспанная, зевающая, с растрёпанной золотой косой, в одной рубахе.


- Вы когда так быстро ругаетесь по-нахрейнски, - пожаловалась она, протирая глаза, - я ни слова не понимаю. Только чувствую, что ругаетесь. На весь корабль. Я думала, на нас напали.


- Раван сказал, что я дура, - наябедничала Наира, тыча пальцем в нахрейнца.


- Неправда! - возмутился Раван. - Я не говорил, что она дура. Я сказал, что все женщины глупые создания. Это совсем другое.


- Ещё лучше! - Наира всплеснула руками. - Слышала, Василиса? Не я одна дура, а все мы, женщины!


Василиса медленно повернулась к Равану. Скрестила руки на груди. И посмотрела на него тем взглядом, которым смотрела на скорпионов перед тем, как разрубить их пополам.


- Ты лучше замолчи, тёмный, - сказала она по-нахрейнски, медленно, старательно - она училась языку у Наиры и эту фразу, видимо, выучила в первую очередь. - Пока жив.


- А я что? Я молчу, - Раван поднял руки в примирительном жесте, благоразумно решив не связываться с воеводской дочерью, которая раскалывала скалы. - Спокойной ночи. Приятных снов. Всем.


И быстро ушёл, с достоинством отступающего, но всё-таки отступающего. Шазия мерцала на его плече и казалось ящерица посмеивается над хозяином.


- Пойдём тоже спать, - сказала Василиса Наире, когда Раван скрылся. Голос её смягчился. - Я видела, ты не спишь. И знаю почему.


Наира посмотрела на неё.


- Мы можем лечь вместе, - предложила Василиса просто, без церемоний. - В моей каюте или в твоей, всё равно. Я знаю, тебе тяжело одной - ты привыкла к нему, к Сархану. Я видела, как вы спали. А мне... - она запнулась и что-то мелькнуло в её синих глазах, - мне тоже не очень спится. Так что давай вместе. Будем лежать и говорить, пока не уснём. Я расскажу тебе про крепость, ты мне про храм. Или просто помолчим. Всё лучше, чем одной.


Наира смотрела на неё, на золотоволосую воительницу, которая тоже потеряла что-то в этой Долине, хоть и не говорила об этом. Которая краснела от улыбки Сархана и касалась его лица в ту ночь на краю чаши. Которая теперь предлагала разделить одиночество, своё и чужое.


И что-то тёплое поднялось в груди Наиры. Она потеряла брата, но обрела сестру. Не вместо. Рядом.


- Пойдём, - сказала она и взяла Василису за руку. - Расскажешь мне про медведя, за которым ты гонялась в пять лет. Я хочу все подробности.


- Только если ты расскажешь, как переоделась мальчиком в Мирахе, - улыбнулась Василиса.


И две девушки ушли вместе, тёмная и солнечная, жрица и воительница, в каюту, чтобы лежать рядом, и говорить, и засыпать, и не быть одинокими.


А над морем стояла полная луна. И где-то на лунной дороге летел серебряный сокол. И подвеска у виска Наиры тихо мерцала, он чувствовал её, и знал, что с ней всё хорошо, что у неё есть теперь сестра, что она не одна.


## Глава 75. Мирах


Они приплыли в Мирах. Знакомый порт, откуда когда-то, целую жизнь назад, отплывала "Зорянка" и началось их морское путешествие. Только теперь они возвращались другими, изменёнными, прошедшими через то, что не вмещается в слова.


Они сердечно попрощались с Айсулу-ханым. Ханская посланница, поначалу холодная и прощупывающая, за дорогу прониклась к ним уважением и прощание вышло тёплым.


- Лёгкого пути, озарённые, - сказала она. - И тебе, солнечный, и тебе, маленькая жрица. И вам двоим, - она кивнула Василисе и Равану. - Передайте серебряному соколу, когда он навестит вас, что Айсулу-ханым держит своё слово. Он поймёт.


Они пожелали друг другу удачи и расстались. Посланница со своими охранниками отправилась своей дорогой, к хану, а четверо путников остались на пристани Мираха.


- Теперь, - сказала Наира, оглядывая шумный город, - нам стоит привести себя в приличный вид. Для дальнейшего пути. Мы выглядим как оборванцы, прошедшие через ад, что в общем недалеко от истины. А на рынке Мираха можно купить что угодно. А ещё мне нужно купить подарки для девочек в храме. Я так за всю дорогу ничего им не приготовила. А жемчужину, кристалл и хвост скорпиона им не подаришь - испугаются.


И они отправились на рынок. Рынок Мираха был как всегда оглушительным, пёстрым, шумным, бесконечным, торгующим всем на свете, от пряностей до оружия, от шёлка до невольников, от книг до живых обезьян. После Долины, после богов и лунной дороги, эта бурлящая человеческая суета казалась почти нереальной, но и успокаивающей. Жизнь шла своим чередом. Мир был прежним.


Каждый купил себе подходящую одежду. Яромир и Василиса златоборскую: добротные рубахи, кафтаны, сапоги, ехать им предстояло на север, в холодные земли. Наира и Раван нахрейнскую: лёгкую, светлую, с покрывалами от солнца, для южных дорог.


- Ты что, - спросил Яромир, увидев как Наира перебирает вуали, - собираешься надеть вуаль? После всего? Ты же её сбросила ещё в начале пути и сказала, что больше не наденешь.


Наира тяжело вздохнула, разглядывая тонкую тёмную ткань.


- Я не хочу пугать наставницу с порога, - сказала она. - Верховная жрица старой закалки. Она отпускала в путь скромную послушницу с покрытым лицом, а вернётся загорелая девица, которая дралась в трактирах, штурмовала тюрьмы и ходила с открытым лицом по всем Вольным Берегам. Пусть привыкает постепенно. Надену вуаль, а там посмотрим. Может и сброшу. Но не сразу.


Наира накупила подарков для девочек храма, целый мешок маленьких сокровищ, милых девичьему сердцу. Украшения - браслеты, серьги, подвески. Ленты для волос всех цветов. Экзотические ароматические масла в крошечных флакончиках - розовое, жасминовое, сандаловое. Красивые ракушки с дальних берегов. Сладости. Гребни. Зеркальца. Всё то, чего лишены девочки, растущие в строгом храме Ночи, и о чём втайне мечтают.


- Они с ума сойдут от радости, - улыбалась Наира, складывая покупки. - Маленькая Зухра обожает всё блестящее. А Лейле, другой Лейле, не лошади, нужны ленты, у неё чудесные волосы. А Фарида собирает ракушки...


Она вспоминала и, девочек, которых оставила, и лицо её светилось нежностью.


Василиса сначала хотела купить отцу меч. Огромный, вычурно украшенный, с золочёной рукоятью и драгоценными камнями в навершии. Двуручный меч, который висел в оружейной лавке на почётном месте и сверкал так, что слепило глаза.


- Вот! - обрадовалась Василиса. - Батюшке! Он такой любит - большой, грозный, чтобы враги боялись!


Яромир представил, как они едут с этим чудовищем через всё Златоборье, через горы, через реки, через леса, и схватился за голову.


- Василиса, - начал он осторожно. - Это плохой подарок. Пользоваться им никто не сможет, он же неподъёмный. И через камни в рукояти руку собьёшь. И везти его через полстраны - он же длиннее тебя. Это не оружие, это украшение для стены. Твой батюшканастоящий воин, ему нужно настоящее оружие, а не эта... блестящая дубина.


- Дубина?! - возмутилась Василиса и схватила меч, чтобы продемонстрировать его достоинства. - Да это же... - она взмахнула им и тяжёлый неуклюжий меч повело в сторону. Василиса, не удержав равновесия, чуть не снесла стойку с копьями, потом задела щиты, которые с грохотом посыпались, и торговец с воплем бросился спасать товар.


- Видишь? - сказал Яромир, пока торговец причитал. - Даже ты с ним не справляешься. А ты сильнее любого мужчины.


Василиса с сомнением помахала мечом ещё раз, едва не разнеся теперь уже прилавок с кинжалами и к всеобщему облегчению, особенно торговца, отложила его.


В конце концов она выбрала подзорную трубу. Хорошую, медную, в кожаном чехле, и пришла в полный восторг, наведя её на порт.


- Смотри! - ахнула она, протягивая трубу Яромиру. - Каждый корабль как на ладони! Видно, кто на палубе, какой флаг и даже чайки на мачтах! Батюшка с этой штукой будет видеть кочевников за десять вёрст! Вот это подарок!


И купила такую же для воеводы Гореслава. Практичный, нужный подарок для человека, который двадцать лет стережёт границу.


Яромир долго ломал голову, что подарить Радомыслу.


Старому волхву, заменившему ему отца, что подаришь? Не оружие - Радомысл человек мирный. Не украшения - не нужны ему. Они зашли в лавку книг и карт, богатую, большую, с полками до потолка, пахнущую пергаментом, кожей и чернилами. И Яромир замер.


Книги. Радомысл любил книги.


Он перебирал тома долго, бережно, открывая, разглядывая. И выбрал книгу мироописания. Большую, красивую, в кожаном переплёте, с цветными картами, рисунками земель, народов, зверей, городов. Описание всего ведомого мира, от Златоборья до Вольных Берегов, от северных льдов до южных пустынь.


- Он будет читать её всю зиму, - улыбнулся Яромир. - И мечтать о дальних краях, в которых я побывал. А я ему расскажу, что в этой книге правда, а что выдумка. Я ведь теперь много где был.


А Наира вдруг поняла, какой драгоценный подарок они могут сделать.


- Карты, - сказала она. - У нас же есть карты. Все наши карты, собранные за дорогу. И те, что мы дополняли и исправляли сами - где были, что видели, где безопасно, а где нет. Это же бесценно. Таких карт нет ни у кого.


Они нашли в Мирахе торговый дом Фарухов, чей глава в Саймаре дал им карту Вольных Берегов и помог в битве с пиратами. Поблагодарили местного главу дома за помощь, за карту, за всё. Тот принял благодарность с восточной учтивостью и предложил услуги.


Наира достала все их карты - потрёпанные, надорванные, исчёрканные пометками, нарисованные на парусине контрабандистами, на пергаменте торговцами, на чём попало. Вместе с теми, что они дополняли сами: тайные тропы, безопасные бухты, расположение Нарема и его ловцов, путь к острову врат, заметки о течениях и ветрах.


- Можете ли вы свести всё это в одну карту? - спросила Наира картографов дома Фарухов. - Полную. Подробную. Всё, что мы собрали.


Картографы склонились над картами и пришли в восторг. Такой полноты сведений, таких подробностей, таких маршрутов у них не было. Путники прошли земли, которые на картах Фарухов значились белыми пятнами.


- Это сокровище, - сказал старший картограф. - Достопочтенные озарённые, это бесценные сведения.


- Нам нужно четыре копии, - сказала Наира. - По одной каждому. Сколько времени это займёт и сколько будет стоить?


Картографы переглянулись.


- Если достопочтенные озарённые позволят нам пользоваться всеми этими сведениями, нанести их на наши карты, сказал старший, то это не будет стоить вам ничего. Это мы будем в долгу. Четыре копии за четыре дня. Лучшей работы, на лучшем пергаменте.


- Договорились, - улыбнулась Наира.


Четыре карты. По одной каждому - Яромиру, Наире, Василисе, Равану. Память о пути, который они прошли вместе. И, может быть, способ однажды найти друг друга снова.


- Ты что ничего не покупаешь? - спросила Наира, заметив, что Раван бродит между прилавками с пустыми руками, ничего не выбирая.


- Мне не для кого и не за что, - ответил Раван, пожав плечами. - У меня нет ни наставницы, ни отца, ни дома, куда возвращаться. Некому везти подарки.


Наира посмотрела на него и в словах его была старая боль, что гнала его одного по дорогам.


- У тебя есть лунное серебро, - сказала она мягко. - Купи подарок Шазие, если не для кого.


- Лунное серебро не моё, - пробурчал Раван. - Оно на дорогу. Сархан дал его на коня и на то, чтобы довезти тебя. А Шазия - ящерица. Зачем ящерице подарки?


- Не отговаривайся, - сказала Наира тоном, не терпящим возражений. - Шазия ждала тебя тысячу лет в темноте. Она заслужила подарок. И ты заслужил радость, порадовать того, кто тебе дорог. Иди и купи.


Раван поворчал ещё, но пошёл. И купил Шазие украшение, тонкую серебряную цепочку на хвост, с крошечными звёздочками, как раз в тон её светящимся полоскам. И когда он осторожно надел её на хвост ящерицы, Шазия засветилась от удовольствия: её серебристые полоски вспыхнули ярче, она потёрлась мордочкой о ладонь Равана и счастливо искнула.


И Раван, суровый, гордый Раван, улыбнулся, глядя на свою сияющую ящерицу с цепочкой на хвосте.


- Видишь, - тихо сказала Наира. - Не так уж не для кого.


Раван не ответил. Но улыбку не спрятал.


Потом они нашли приличный постоялый двор, чистый, добротный, с горячей водой и хорошей кухней. Чтобы вымыться наконец как следует, отдохнуть, выспаться на настоящих постелях. Четыре дня до карт, четыре дня покоя в большом, шумном, живом Мирахе.


И они впервые за очень долгое время никуда не спешили.


Дорога была пройдена. Цветок обретён. Самое страшное позади.


Оставалось только вернуться домой.


***


Четыре дня они отдыхали.


Приходили в себя. Спали на настоящих постелях. Ели горячую еду, приготовленную не на костре. Мылись в горячей воде. Гуляли по шумному Мираху без страха, без спешки, без того, чтобы каждую минуту ждать беды.


И докупали мелочи, то, что вспоминалось понемногу. Степной чай - Наира купила целый запас, потому что привычка к степному чаю осталась у всех. Засахаренные фрукты. Орехи в меду. Сушёное мясо и крупы в дорогу. Тёплые вещи для северного пути Яромира и Василисы. Лёгкие - для южного пути Наиры и Равана.


Понемногу они оживали. Возвращались к жизни, к обычной, человеческой, без богов и цветков. Василиса снова хохотала. Наира снова дразнила Равана и Раван снова ворчал, но уже беззлобно. Яромир снова кормил всех и вырезал что-то по вечерам. Раны затягивались, не телесные, тех почти не было, а те, что внутри. Рана расставания с Сарханом.


По ночам Наира и Василиса спали вместе, так и повелось, говорили допоздна, засыпали и не были одиноки. А Яромир и Раван, два полуночника поневоле, один караулил по привычке, другой не спал по тёмной природе, иногда сидели вдвоём, молчали, смотрели на луну. И когда луна была полной, оба думали об одном.


На четвёртый день они получили заказанные карты.


Картографы дома Фарухов превзошли себя - четыре карты, на лучшем пергаменте, выписанные тщательно, красиво, с цветными обозначениями. Весь их путь - от Мираха через море, к Саймару, к жемчужной бухте, к Лаэришу, к Нарему, к Таросу, к острову врат. Все тропы, все бухты, все опасности. Память о дороге, заключённая в линии и краски.


- Берегите их, - сказал старший картограф, вручая свитки. - Таких карт нет больше ни у кого в мире. Вы прошли то, что другие только в сказках слышали.


Они поблагодарили, картографы наотрез отказались брать плату, довольствуясь правом скопировать сведения, и отправились в путь.


Через ничейные земли, по которым когда-то ехали порознь, не зная друг друга, прежде чем встретиться у колодца. Теперь они ехали вместе и земли эти, когда-то пустые и опасные, казались почти родными. Они ехали несколько дней, неспешно, разговаривая, вспоминая, дразнясь, оттягивая то, что должно было случиться.


И доехали до развилки. До того места, где их пути расходились. Дорога раздваивалась: одна вела на север, в Златоборье, туда поедут Яромир и Василиса. Другая на юг, в Нахрейн, туда Наира и Раван. Простой перекрёсток двух дорог посреди степи, ничем не примечательный. И всё же место расставания.


Они остановились. Помолчали. Никто не хотел говорить первым.


- Нам пора прощаться, - сказала наконец Наира и голос её дрогнул.


Она оглядела их всех - золотого надёжного Яромира, яркую шумную Василису, Равана, который теперь поедет с ней дальше. И сердце сжалось.


- И как же нам проститься? - продолжала она. - Я не умею прощаться. Я столько раз теряла за эту дорогу... - она не договорила про Сархана, но все поняли. - Я буду скучать по тебе, мой солнечный брат. И по тебе, солнечная сестра. Я буду писать, я плохо пишу по-златоборски, но выучусь, я упрямая. Буду писать в Златоборье, в твоё святилище, Яр. И тебе, Василиса, в крепость Горелень. Надеюсь, мы ещё встретимся. Не может быть, чтобы такая дорога, как наша, кончилась навсегда. Берегите себя. Оба.


- Мне будет тебя не хватать, сестра, - сказал Яромир и его большие руки сжались. - Очень. Ты стала мне настоящей сестрой, не меньше, чем Сархан братом. - Он повернулся к Равану. - И даже тебя, вредный нахрейнец. Ты колючий и упрямый, но человек хороший. Привык я к тебе. - Раван хмыкнул, отвернулся, но было видно, что тронут. - Я постараюсь писать, - продолжал Яромир. - Не знаю только, застанут ли письма тебя, Наира, если ты станешь странствующей жрицей и пойдёшь по дорогам. Буду писать в храм Ночи, авось передадут. И постараюсь по-нахрейнски. У меня плохо выходит, но я тоже упрямый.


- Я буду скучать, маленькая сестра, - Василиса крепко обняла Наиру, так, что та охнула. За эти дни и недели две девушки сроднились , тёмная и солнечная, жрица и воительница, делившие ночи и разговоры. - Очень скучать. Приезжай в Горелень, слышишь? Я тебе покажу настоящие златоборские леса. И познакомлю с батюшкой. И мы поедем на охоту, не на медведя, медведя я больше не трогаю, но на что-нибудь.


Потом Василиса повернулась к Равану. Оглядела его. И сказала прямо, как умела только она:


- А вот не знаю, буду ли скучать по тебе, тёмный.


- Я тоже не уверен, что буду по тебе скучать, солнечная воительница, - в тон ей ответил Раван. И вдруг добавил, неожиданно для всех, а может и для себя: - Но я кажется буду скучать по вам. По всем. По вам, солнечные. Вы хорошие люди. Лучшие, кого я встречал за всю свою... за всю жизнь. Вы приняли меня, хотя я был злым и колючим и не верил никому. Вы не бросили меня. - Он сглотнул. - Пусть солнце всегда освещает вашу дорогу. И тебе, златоборец. И тебе, воительница.


Это было больше, чем Раван говорил кому-либо за всё время. И все это поняли.


Они ещё долго обнимались, не желая отпускать. Яромир обнял Наиру и Василису, и неловко хлопнул Равана по плечу, и Раван неловко хлопнул в ответ. Наира обняла каждого. Василиса стиснула всех по очереди в своих сильных руках. Серый ткнулся носом в ладонь Наиры на прощание. Шазия выглянула из-за ворота Равана и пискнула. Снежинка и Лейла, кони, тоже как будто прощались, обнюхиваясь.


Они желали друг другу всего хорошего. Лёгкой дороги. Чтобы солнце освещало путь одних и тьма хранила других. Чтобы добрались до дома целыми. Чтобы встретились снова, когда-нибудь, где-нибудь. А потом они разъехались.


Яромир и Василиса на север, в Златоборье. Двое солнечных, золотоволосых, на Рыжем и на белоснежной Снежинке, с Серым, бегущим рядом. К холодным лесам, к крепости Горелень, к воеводе Гореславу, к Радомыслу и Ладе, к резному храму, который предстояло построить.


Наира и Раван на юг, в Нахрейн. Двое тёмных, на Лейле и на гнедом, с Сехрой и Шазией. К жарким пескам, к храму Ночи, к девочкам, ждущим подарков, к дороге странствующей жрицы.


Они оглядывались, раз, другой, махали руками, пока могли видеть друг друга. Две пары всадников, удаляющиеся в разные стороны по двум дорогам от перекрёстка. Золотые на север. Тёмные на юг.


А потом дороги увели их за холмы, за повороты, друг от друга и каждый остался на своём пути.


Но не одиноким. Потому что у каждого были спутники, и память, и карты, и подвески, и обещание встретиться. И где-то над ними, на лунной дороге, летел серебряный сокол.


Дорога кончилась.


Но сказка - нет.


И это было правильно. Так, как должно быть.


## Глава 76. Наира


Наира и Раван приехали в Дар-Насир.


Столица Нахрейна встретила их зноем, шумом и знакомыми запахами пряностей, пыли, нагретого камня, цветущих апельсиновых деревьев в тенистых двориках. Белые стены, голубые купола, узкие тенистые улочки, крики торговцев. Город, где Наира выросла. Дом.


Они подъехали к храму Ночи, тёмному, величественному зданию из чёрного камня, стоящему на возвышении, с высокими сводчатыми вратами и статуями крылатых стражей у входа. Наира смотрела на него и сердце её сжималось от смеси чувств: радости возвращения, тревоги перед встречей с наставницей и той новой, взрослой печали, которая приходит, когда понимаешь, что дом остался прежним, а ты нет.


- Ну вот, - сказала Наира, останавливая Лейлу у храмовых врат. - Ты выполнил обещание, Раван. Довёз меня до храма Ночи, целой и невредимой. Сархан будет доволен, не придётся отрывать тебе голову. Спасибо тебе. За всё. - Она посмотрела на него. - А ты что делать будешь? Куда теперь?


Раван явно стеснялся, непривычный получать благодарность, не знающий, куда девать глаза и руки.


- Не пропаду, - пробурчал он, глядя в сторону. - Найду чем заняться. Мир большой. Я привык быть один. Найду место.


- Я за Шазию беспокоюсь, - сказала Наира и в голосе её была лукавая нежность. - У неё такой бестолковый спутник. Один пропадёт и её за собой утащит. Так что не пропадай, слышишь? Приходи в храм. Если будет нужна помощь, кров, еда - приходи. Жрицы Ночи не откажут озарённому тьмой. И я не откажу.


- Ты тоже не пропадай, - сказал Раван и это прозвучало почти тепло. - Будешь странствовать, оставь в храме весточку. Куда отправляешься, какой дорогой. Чтобы... чтобы знать. На случай, если понадобится. Мало ли.


- На случай, если ты захочешь меня навестить? - уточнила Наира, улыбаясь.


- На всякий случай, - упрямо сказал Раван, но уши его покраснели.


На том они и попрощались. Раван развернул гнедого, кивнул на прощание и уехал в город, растворился в его улочках, со своей светящейся ящерицей на плече. Куда - он и сам, кажется, не знал. Но Наира была почти уверена, что увидит его снова.


А Наира вошла в храм. Под тёмные прохладные гулкие своды, пахнущие благовониями и старым камнем, где она выросла. Где провела всю жизнь до того, как цветок позвал её в дорогу. Своды, которые были ей домом. Всё было прежним - те же чёрные колонны, те же звёздные мозаики на потолке, изображающие небо Ночи, те же тихие тени жриц, скользящие по коридорам, тот же вечный полумрак, в котором она чувствовала себя своей. И всё же другим. Или это она стала другой.


Её приняла верховная жрица. Старая, прямая, с лицом, изборождённым морщинами, но с глазами, острыми и глубокими, как сама ночь. Наставница. Та, что вырастила Наиру, учила её, отправляла в путь. Она сидела в своих покоях на низком троне из чёрного дерева, под мозаикой звёздного неба и смотрела на вошедшую ученицу.


Наира распростёрлась в земном поклоне, лбом к холодному каменному полу, раскинув руки.


- Наставница, - сказала она. И, не поднимая головы, произнесла то, что тяжелее всего: - Я виновата перед храмом. Я отказалась от цветка, который предложила мне богиня Ночь. Я могла стать её спутницей, величайшая честь для жрицы, и отказалась. Я недостойна.


- Встань, Наира, - сказала верховная жрица. Голос её был спокоен, без гнева. - Встань. Сядь рядом со мной. И расскажи всё. С самого начала.


Наира поднялась. Подошла. Села рядом с наставницей на низкую скамью, как садилась ученицей тысячу раз. И сняла вуаль, открыв загорелое, позолоченное солнцем чужих дорог лицо, совсем не такое, каким было у бледной храмовой послушницы.


Верховная жрица посмотрела на это лицо, открытое, обветренное, повзрослевшее, и ничего не сказала. Только чуть заметно кивнула, будто увидела то, что ожидала увидеть.


И Наира начала рассказывать.


Про дорогу - долгую, трудную, невозможную. Про своих названных братьев, солнечного Яромира и лунного Сархана, которых обрела в пути и которые стали ей роднее крови. Про все приключения: про шторм и пиратов, про морского змея Аталя и показала его подарок, большую лунную жемчужину, светящуюся изнутри. Про храм Солнца в Лаэрише и пещеры с кристаллами и показала кристаллы, наполненные её тьмой и серебром Сархана, мерцающие силой. Про Нарем, про цепи подчинения, про озарённых, которых держали на привязи, и про то, как они спасали Сархана. Про остров врат и розовый мост, где каждый прошёл через собственную смерть. Про Долину Цветения, не цветущую, а выжженную, и хвост гигантского скорпиона, и зачарованный лес, и пещеры душ. И про встречу с богиней.


Как Ночь предложила ей цветок - бессмертие, силу, тысячу лет рядом с богиней, место в легендах. И как она, Наира, отказалась, потому что хочет быть среди людей, странствующей жрицей, свободной, нести тьму по дорогам мира.


И как её названный брат Сархан принял цветок, стал спутником богини Луны. И теперь у Луны новый спутник, серебряный сокол и Луна с ним точно не соскучится, потому что он рассказывает лучшие сказки на свете. А вот она, Наира, уже тоскует по старшему брату, по тому, кто спал рядом, обнимал её, дразнил и защищал.


- И недостойная ученица, - закончила Наира тихо, - отказалась от участи спутницы богини. Чтобы остаться среди людей. Простая, смертная, слабая. Я пойму, если храм осудит меня.


Верховная жрица молчала долго. Смотрела на Наиру, на её загорелое лицо, на жемчужину в её ладони, на кристаллы силы, на глаза, повидавшие то, чего не видела ни одна жрица храма за сотни лет.


- Ты многое пережила и испытала, дитя, - сказала она наконец. - Больше, чем иные проживают за всю жизнь. И ты поступила так, как решило твоё сердце. Богиня не обвиняет тебя. Я знаю, она приходила ко мне во сне в ту ночь, когда ты отказалась. Она была не разгневана, а печальна и горда. Горда своей дочерью, которая выбрала труднейший путь: остаться человеком и служить, будучи смертной. Это тяжелее, чем принять бессмертие. И благороднее. Богиня не обвиняет тебя. И я не обвиняю тебя. - Она положила руку на голову Наиры. - Теперь ты дома. Отдохни. Ты заслужила отдых. А потом решишь, какой дорогой пойдёшь дальше. Странствующая жрица - это достойный путь. Может быть, самый достойный. Девочки будут рады тебя видеть, они спрашивали о тебе каждый день.


И Наира пошла в свои старые комнаты. И едва она переступила порог на неё набросились. Младшие жрицы, все, с кем она жила, училась, делила кров и обязанности. Зухра, Фарида, маленькая Лейла-не-лошадь, и все остальные, они налетели стайкой, с визгом, с объятиями, с тысячей вопросов, повисли на ней, потащили в комнату, усадили, окружили.


- Наира! Ты вернулась! Живая!


- Расскажи! Расскажи всё! Где ты была?


- Правда, что ты плавала по морю? А видела чудовищ?


- А почему у тебя лицо загорелое? А это что за жемчужина?


И Наира снова рассказывала, теперь для них, для девочек, и они охали, и восхищались, и удивлялись, и ужасались в нужных местах, и ахали, и хватались за щёки. Про море и пиратов, про морского змея, про цепи Нарема, про розовый мост, про богиню. Она рассказывала не так, как наставнице, мягче, ярче, как рассказывают детям, оберегая от самого страшного, украшая самое красивое. Почти как рассказывал Сархан.


А потом она достала подарки. Целый мешок - украшения, ленты, масла, ракушки, сладости, зеркальца, гребни. И раздавала, каждой своё, что кому подходит, и девочки пищали от восторга, примеряли браслеты, нюхали масла, вплетали ленты в волосы, вертелись перед зеркальцами.


Наира смотрела на них, на маленьких жриц, счастливых от простых девичьих сокровищ и улыбалась. И ей было хорошо. Тепло. Она дома.


И в то же время она чувствовала себя гораздо старше этих девочек. Не по годам, по пережитому. Ещё недавно она была одной из них, щебечущей, восхищающейся, мечтающей о дальних краях. А теперь она видела эти дальние края. Дралась, теряла, любила, прощалась. Стояла перед богиней и отказалась от бессмертия. Потеряла брата, ставшего спутником Луны.


Она была той же Наирой и совсем другой. Девочки смотрели на неё снизу вверх, как на героиню из сказки. А она смотрела на них с нежностью, с лёгкой грустью, как смотрит взрослый на детство, в которое уже не вернуться.


Дом остался прежним.


Изменилась она.


Но это было хорошо. Это было правильно. И родная знакомая тьма храма Ночи обнимала её, где-то далеко, на севере, ехали Яромир и Василиса, где-то в городе бродил Раван со своей ящерицей, а высоко в небе летел серебряный сокол.


## Глава 77. Яромир


Яромир довёз Василису до дома, до крепости Горелень.


Крепость стояла на границе, суровая, приземистая, сложенная из серого камня, с высокими стенами и дозорными башнями, глядящими на юг, в степь, откуда приходили кочевники. Надёжная, обжитая, много раз осаждённая и ни разу не взятая. Дом воеводы Гореслава. Дом Василисы.


Их встретили ещё на подъезде, дозорные узнали Василису издалека, по золотой косе и белоснежной Снежинке, и в крепости поднялся переполох: дочь воеводы вернулась! Живая! Из-за края света, куда уехала за цветком!


Они долго, сердечно прощались у ворот. Василиса зазывала Яромира остаться погостить, хотя бы на седмицу, хотя бы на пару дней, познакомиться с батюшкой, отдохнуть, попировать. Гореслав уже спускался со стены, огромный, седобородый, с лицом, на котором радость боролась с воеводской суровостью.


Но Яромир рвался домой. После стольких месяцев, после моря и Долины, после богов и прощаний он хотел одного: домой. К Радомыслу. К Ладе.


- В другой раз, Василиса, - сказал он, обнимая её. - Обещаю. Приеду в гости с Ладой, познакомлю вас. И на охоту сходим, не на медведя. И с батюшкой твоим посижу, послушаю про границу. Но сейчас прости. Я ехать должен домой.


- Понимаю, - Василиса стиснула его в объятиях, едва не сломав рёбра. - Езжай, солнечный брат. Спасибо, что довёз. Что не бросил кружить одну. - Она отстранилась, глаза её были влажными, но улыбка широкой. - Пиши. И приезжай. Слышишь? А то я сама приеду и найду тебя, ты знаешь, я упрямая.


- Знаю, - засмеялся Яромир. - Береги отца. И себя. И Снежинку с Серым.


Они простились. И Яромир поехал дальше, на север, в глубь Златоборья, к дому.


Он был уже на родной земле и сердце его пело. Златоборские леса, высокие и светлые. Дубравы, берёзовые рощи, чистые реки, деревни с резными наличниками, поля, золотящиеся под нежарким северным солнцем. Дом. Всё здесь было родным - воздух, запахи, свет, говор людей на дорогах. После чужих краёв, после жаркой Долины и серебряной степи, родная земля обнимала его, как обнимает мать.


Он ехал быстро, торопился, не мог иначе. Рыжий, чувствуя нетерпение хозяина, шёл резво и вёрсты таяли под копытами.


Искра была недовольна. Всю дорогу её редко выпускали из сумки, в чужих краях, среди опасностей, было не до прогулок. А теперь родные леса, полные дичи, запахов, тропинок, а её всё держат в сумке! Рысь высовывала мордочку, недовольно фыркала, косилась на хозяина янтарными глазами.


- Потерпи, - уговаривал её Яромир. - Вот доедем до святилища и бегай сколько хочешь. Охоться, лазай по деревьям, гоняй белок. Обещаю. Тут наши леса, тут тебе ничего не грозит. Ещё немного потерпи.


Искра фыркала, но верила.


Наконец он доехал до Великого Святилища. Оно стояло в сердце древней дубравы, светлое, открытое солнцу, с золотыми куполами и резными теремами, с площадкой для служб, обращённой к восходу. Дом, где Яромир вырос сиротой, где Радомысл нашёл его и стал ему отцом, где он учился слушать солнце.


И Радомысл вышел его встречать. Как чувствовал. А может, солнце шепнуло старому волхву - жди, возвращается твой мальчик. Радомысл стоял у ворот святилища, седой, сгорбленный годами, но с ясными глазами, и когда увидел Яромира на Рыжем, лицо его осветилось так, что засияло бы и без всякой солнечной силы.


- Яр! - Радомысл бросился к нему, забыв про возраст, про сгорбленную спину. - Ты вернулся!


Яромир спрыгнул с коня и обнял старика, бережно, крепко, вдыхая знакомый запах трав и ладана.


- Я вернулся, отче, - сказал он и голос его дрогнул. - Я вернулся.


Радомысл отстранился, вгляделся в лицо Яромира, долго, внимательно, глазами волхва, видящего суть.


- Ты стал совсем взрослым, Яр, - сказал он тихо. - Уезжал юноша, а вернулся муж. И что-то в тебе... - он прищурился. - Что-то изменилось. Ты видел то, чего не видел ни один из нас. Что с тобой приключилось, мальчик мой?


- Много всего, отче, - улыбнулся Яромир. - Очень много. Хватит на сто вечеров рассказов.


Они пошли в дом. И Яромир рассказал. О дороге - долгой, невозможной. О лунном брате Сархане и тёмной сестре Наире, которых обрёл в пути. О всех приключениях и злоключениях - шторме, пиратах, жемчужной бухте. О храме Лаэриша, как он был Десницей бога, как разрушил храм нечестивцев и убил осквернителя. Радомысл слушал молча и лицо его было серьёзным, но не осуждающим.


О Нареме, о цепях, о спасении. О розовом мосте и Долине. И о том, как встретил Солнце.


- Я с богом поспорил, отче, - сказал Яромир с виноватой улыбкой. - Он предложил мне цветок - бессмертие, силу, тысячу лет спутником при нём. А я отказался. Не мог я оставить тебя одного на старости лет. И ещё кое-кого. - Он чуть покраснел. - Солнце, наверное, махнул на меня рукой, сказал, солнечные никогда не соглашаются. Но не разгневался. Дал мне задание вместо цветка - построить резной храм. Весь, от основания до кровли, своими руками. И жизнь служения - быть его Десницей, идти, когда позовёт. Но с этим я справлюсь.


Радомысл слушал, кивал, и в глазах его блестели слёзы гордости, любви, облегчения.


- Ты всё сделал так, как велело тебе сердце, - сказал он наконец. - Значит, правильно. Сердце солнечного не лжёт. - Он помолчал, потом хитро прищурился. - Хотя мог бы и принять цветок. Уважить Солнце. Стать бессмертным. Вот была бы честь святилищу - вырастили спутника бога.


- Не мог, отче, - вздохнул Яромир. - Правда не мог. Солнце обещал, что не будет у меня лёгкой жизни, что будет звать и гонять по своим делам. Но всё равно, я выбрал дом. Тебя. Ладу. Обычную жизнь. Короткую, человеческую. Но свою.


- И правильно выбрал, - тихо сказал Радомысл. - Бессмертие - тяжёлая ноша. А любовь - лёгкая. Живи, мальчик. Люби. Строй свой храм. А я порадуюсь на старости лет.


Яромир подарил ему книгу мироописания, большую, красивую, с картами и рисунками. Радомысл ахнул, раскрыл, стал листать и глаза его загорелись, как у ребёнка.


- Вот это дар, - прошептал он. - Я буду читать её всю зиму. А ты будешь рассказывать, где правда, а где выдумка.


И они ещё долго говорили, до вечера, до звёзд, о дороге, о богах, о мире. А потом Радомысл, заметив, как устал его мальчик, отправил его отдыхать.


- Иди, - сказал он. - Отдохни с дороги. И... - он улыбнулся в бороду, - там кое-кто ждёт тебя. Уже давно ждёт. Извелась вся.


Яромир вышел из дома. И увидел Ладу.


Она стояла у крыльца, тоненькая, светлая, с русой косой и глазами цвета летнего неба. Ждала. Услышала, что он вернулся и прибежала, стояла, не смея подойти, глядя на него так, будто не верила, что это правда.


И они бросились друг к другу.


Обнялись, крепко, отчаянно, как обнимаются после долгой разлуки, полной страха потерять. Яромир зарылся лицом в её волосы, пахнущие травами и домом, держал и не мог отпустить.


- Лада, - шептал он. - Ладушка. Я вернулся. Я обещал и вернулся. Я дома.


- Моё солнце вернулось, - Лада плакала и смеялась одновременно, обнимая его. - Ты вернулся. Я ждала. Каждый день ждала, каждый рассвет встречала, думала, вот сегодня. Здесь было так темно без тебя, моё солнце. Так пусто.


- Не говори так, - Яромир улыбнулся сквозь собственные слёзы. - А то Солнце взревнует. Я, между прочим, только что от него.


- А чего ему ревновать? - Лада отстранилась, заглянула ему в лицо, вытерла его щёки. - Он - всехнее солнце. Общее. А ты - моё. Только моё. Пусть не завидует.


Яромир счастливо, свободно засмеялся.


- Я привёз подарки, - сказал он. - Из дальних краёв. Ткани, украшения, диковинки. Тебе понравится.


- Зачем мне подарки, - Лада прижалась к нему, - если ты здесь? Ты - лучший подарок. Живой, целый, дома. Больше мне ничего не надо.


- И всё-таки жди сватов, - тихо сказал Яромир и сердце его колотилось. - Скоро. Я обещал вернуться и жениться на тебе и я вернулся. Теперь женюсь. Если ты ещё согласна.


Лада звонко, счастливо засмеялась и слёзы блестели на её щеках.


- Это уж как знаешь, - сказала она. - Хоть сватов, хоть без сватов. Главное, что ты вернулся. Остальное приложится.


И они стояли обнявшись у крыльца святилища, в свете заходящего солнца. Искра носилась вокруг них по траве, наконец выпущенная на волю, гоняя мотыльков, родные леса шумели, дом был домом и всё было так, как должно быть.


Яромир вернулся.


И сказка, долгая, трудная, прекрасная сказка о трёх дорогах, ведущих к одному цветку, подошла к концу.


Но жизнь, жизнь продолжалась.


И это было самым лучшим концом, какой только мог быть.


## Глава 78. Сархан


Луна стояла над степным станом.


Полная, серебряная, огромная, она заливала призрачным светом бескрайнюю степь и ветер гнал волны по ковылю. Юрты темнели во тьме, дымки угасших костров таяли в небе, кони дремали у коновязей. Стан спал, весь, кроме одного.


Старый шаман не спал. Он редко спал ночью, старость приходит без сна. Он сидел у входа в свою юрту, кутаясь в старый халат, и смотрел на луну так же, как сидел и смотрел в ту ночь, когда молодой Сархан пришёл к нему сказать, что цветок позвал его в путь. Сколько месяцев прошло с тех пор? Много. А сегодня богиня предупредила его во сне: жди. Нынче ночью вернётся тот, кого ты благословлял. Только вернётся он иным.


И вот он появился. Из ниоткуда, из лунного света, сгустившегося над станом, опустился всадник. Весь сотканный из серебра: серебряные волосы, серебряное мерцание кожи, серый конь с серебряными глазами, ястреб на плече. Но шаман узнал его сразу, по лицу, по повадке, по тому, как он вёл коня в поводу. Тот самый мальчик. Только теперь не мальчик и даже не совсем человек.


Шаман поднялся ему навстречу.


- Ну, здравствуй, - сказал он, в голосе его было и узнавание и тихое изумление. - Я благословлял тебя в дорогу, желал, чтобы луна осветила твой путь и исцелила душу, чтобы ты вернулся обновлённым. Но я и подумать не мог, что ты вернёшься вот таким. Новым спутником моей богини. - Он покачал седой головой. - Богиня предупредила меня. И всё равно дивлюсь. Ты ушёл человеком, а вернулся серебром.


- Здравствуй, шаман, - сказал Сархан и голос его был прежним, тёплым, живым. - Твоё благословение сбылось до последнего слова. Луна осветила мой путь. Дорога исцелила мою душу, я отпустил своих мёртвых, снял с себя серебро вины. И я вернулся обновлённым, больше, чем ты мог загадать. Спасибо тебе за то благословение. Оно вело меня всю дорогу.


Старик всмотрелся в его лицо и увидел. Не было в нём больше той тёмной тяжести, что жила в глазах уходившего мальчика. Кошмары ушли. Вина ушла. Осталась светлая печаль и покой.


- Твоя душа и вправду исцелилась, - тихо сказал шаман. - Я вижу. Тот, кто уходил, нёс в себе чёрный камень. А ты лёгкий. Почти. - Он прищурился. - Почти. Что-то ещё держит тебя. Ты пришёл не только поклониться старику.


- Пришёл, - кивнул Сархан. - Ты благословил меня, когда я был никем и я этого не забыл. И теперь знай: если что-нибудь понадобится тебе или стану - позови меня и я услышу, приду и упрошу нашу капризную богиню помочь. Я перед тобой в долгу. Но есть и дело. Последнее. Ты помнишь, в ту ночь, когда я уходил, я зашёл к Айне. К старой пленнице на краю стана. Отдал ей все свои деньги и обещал: когда вернусь, принесу ещё. Чтобы выкупить их всех. Всех женщин и детей чужого клана, которых я не смог убить и обрёк на рабство. Я обещал. И я вернулся.


Он снял с седла тяжёлый полный кошель, звенящий лунным серебром и протянул шаману.


- Держи. Здесь достаточно. Найди Айну, если она ещё жива, а если нет, найди остальных. Выкупи их всех, сколько сможешь отыскать по всей степи. И дай им волю. Пусть возвращаются в родные земли, пусть остаются свободными, пусть живут как хотят. Айна сказала мне тогда, что я поступил не по обычаям, должен был убить, а не порабощать. Может и так. Но теперь я исправлю хотя бы это. Пусть будут свободны.


Шаман принял тяжёлый кошель, полный серебра.


- Айна жива, - сказал он. - Стара, но крепка. Она рассказывала про ту ночь, как молодой лунный отдал ей всё до последней монеты и обещал вернуться. Ей не верили. Говорили, ушёл за цветком, сгинул, кто возвращается из тех земель. А ты вернулся. - Он склонил голову. - Я закончу за тебя это дело, лунный странник. Клянусь именем Луны. Найду их всех, Айну, женщин, детей. Выкуплю. Освобожу. Дам выбор. Ты можешь лететь дальше с лёгким сердцем.


- Спасибо, - сказал Сархан и серебряное сияние вокруг него дрогнуло от чувства. - От всего сердца. Ты снимаешь с меня последний груз. Мои мёртвые простили меня, но эта вина оставалась. Теперь уйдёт и она.


Он поднял руку.


- Да пребудет благословение Луны с тобой и со всем станом.


И он обвёл стан рукой широким плавным движением и от ладони его хлынул свет. Яркий круг лунного благословения расплескался по стану, омывая всё серебряным сиянием: юрты, коней, спящих людей, ковыль. Мягкое, тёплое, живое серебро, благословение спутника богини. Кони тихо заржали, собаки подняли головы, спящие улыбнулись во сне.


- Пусть в стане всегда будет вода и трава, - сказал Сархан. - Пусть кони плодятся, дети растут здоровыми, враги обходят стороной. И передай Айне, что лунный странник сдержал слово. Она поймёт.


- Лёгкой тебе дороги, - поклонился шаман, прижав руку к сердцу. - И благодарю за милость. Дело твоё исполню, будь покоен. А Айне передам. То-то она обрадуется, что не ошиблась в тебе.


Сархан светло улыбнулся, уже без печали. Печаль ушла вместе с последним грузом. Он был свободен.


Он вскочил на Аргуна. Кара расправил крылья. Серебряный свет вспыхнул ярче, поднялся столбом к луне, и серебряный конь с серебряным странником взмыл ввысь, по лунной дороге, назад, к богине.


Шаман смотрел вслед, пока серебряная точка не растворилась в лунном свете. Потом взвесил кошель в руке, кивнул сам себе и пошёл будить Айну, ей первой полагалось узнать, что мальчик, которому она не верила и в которого верила, вернулся и сдержал слово.


А над степью стояла полная луна. И по её серебряной дороге летел наконец свободный от всех земных тяжестей серебряный сокол.


И сердце его было легко.


## Глава 79. Наира


Наира ехала по пустынной дороге одна. Совершенно одна и её это ничуть не пугало и не угнетало. Она была странствующей жрицей уже не первый год и привыкла к дороге. Дорога стала её домом, больше, чем тёмные своды храма Ночи, куда она возвращалась лишь передохнуть да повидать девочек. Пыльные тракты, ночные привалы, чужие города и деревни, люди, которым нужна была помощь, вот её жизнь, которую она выбрала, отказавшись от бессмертия и вечности рядом с богиней.


Не всегда она путешествовала одна. Иногда с сопровождающими, теми, кто звал её помочь и провожал через опасные земли. Иногда с другими странствующими жрицами, встреченными на перекрёстках дорог. А часто с Раваном.


Упрямый нахрейнец не пропал, как обещал. Он стал купцом, завёл караван, торговал пряностями и тканями между Нахрейном и Вольными Берегами, разбогател. И с подозрительной частотой ему оказывалось "по пути" с Наирой как раз тогда, когда она отправлялась в очередное странствие. Он сопровождал её, ворчал, что глупая женщина не может ездить одна, оберегал в дороге. Шазия выросла и стала крупной, сильной, светящейся ящерицей и путешествовала с ним, украшенная всё той же серебряной цепочкой на хвосте.


Но сейчас Наира была одна.


Лейла, которую Наира сделала своей спутницей, скакала ровно, уверенно. Сехра дремала за пазухой. Ночь была ясная, но тёмная - новолуние, когда луна прячется и небо отдано звёздам.


Новолуние. Безлунная ночь. И Наира надеялась, что он придёт.


И действительно из лунного света, которого, казалось, не было в эту безлунную ночь, но который всё равно нашёлся, сгустился рядом с ней, появился серебряный конь и серебряный всадник.


- Маленькая госпожа, - улыбнулся ей Сархан.


- Старший брат, - расцвела улыбкой Наира.


Он был всё тот же, серебряный, светящийся, с короткими чёрными волосами и одной косичкой у виска, с ястребом Карой на плече, на верном Аргуне. Годы не тронули его, спутник богини не старел. А Наира менялась: старше, взрослее, с первыми тонкими морщинками у глаз, с той спокойной силой, что приходит с прожитыми годами. Но для него она оставалась маленькой госпожой. Всегда.


- Вперёд? - спросил Сархан и глаза его блеснули знакомым озорством.


- Вперёд, - кивнула Наира.


И они понеслись, чуть не полетели, по пустынной дороге, два всадника на двух спутниках, серебряный и тёмная, легко и радостно. Ветер бил в лицо, звёзды кружились над головой и на несколько мгновений время исчезло, не было ни лет, ни разлук, ни дорог, разведших их в разные стороны - только скачка, только смех, только они двое.


Они остановились у чахлого деревца, одиноко торчащего посреди пустыни.


- Остановимся здесь, - Сархан осмотрелся. - И, во-первых...


Он соскочил на землю, опустился на колени, коснулся ладонями сухой земли. Серебряная сила потекла в почву и вскоре из земли забил чистый холодный родник и стал наполнять небольшой пруд у корней деревца.


- Здесь со временем образуется оазис, - сказал Сархан удовлетворённо, глядя на воду. - Деревце разрастётся, придут травы, потом кусты. Птицы принесут семена. Путники будут останавливаться. И будет вдоволь сладкой прохладной воды посреди пустыни. Через сто лет тут будет тень и жизнь.


- Ты невозможен, старший брат, - рассмеялась Наира. - Тысячу лет тебе на роду написано странствовать, а ты по всему миру родники выводишь. Каждый новый оазис в пустыне - твоих рук дело, наверное.


- Зато у нас будет свежая вода для чая, - невозмутимо сказал Сархан, наполняя бурдюк. - А это, согласись, важнее бессмертной славы.


Они напоили коней. Наира сложила костёр, теперь она делала это мастерски, годы дорог научили, а Сархан заварил чай в своём глиняном чайнике, что купил когда-то на острове врат, первой вещью о которой попросил для себя. Чайник он забрал с собой на лунную дорогу и не расставался с ним.


И они сели с чаем у костра, близко друг к другу, плечом к плечу, как садились всегда.


Наира рассказывала брату обо всём. Какие проблемы решала за минувшее время, кто звал её помочь. Про деревню, где мор косил скот, - она нашла причину и указала, как спастись. Про женщину, потерявшую рассудок от горя, - она вернула её из тьмы, как возвращала когда-то потерянных в каменоломнях. Про благословения, которые давала, про роды, которые принимала, про умирающих, которых провожала в лунную реку.


Про девочек в храме, которые встречали её каждый раз с восторгом и ужасом, повзрослевшие уже, некоторые сами стали жрицами, и всё равно просили рассказать обо всём, что она видела. Про Равана, который упорно сопровождал её, потому что "глупая женщина не может ездить одна", но хотя бы больше не произносил это вслух, а Наира была ему благодарна за компанию, хоть и не признавалась.


И про письмо от Яромира.


- Он написал, - сказала Наира, и лицо её осветилось. - На красивом нахрейнском, выучил-таки, упрямец, ради меня. У них родилась девочка. Он так рад, Сархан, ты бы видел, каждое слово в письме светится. Пишет, что она златоволосая и синеглазая, вся в него, и что Лада счастлива, и что храм он почти достроил, резной, весь в узорах, как велел Солнце. Если ты будешь у Яромира, а ты ведь бываешь у него, я бы хотела передать малышке подарок. От тётки, которую она пока не знает.


- Конечно буду, - сказал Сархан. - И передам. Я как раз собирался к нему, давно не был, соскучился по солнечному брату. Посмотрю на его девочку, на храм его резной. Давай подарок, доставлю в целости.


И он рассказывал ей про то, где побывал за минувшее время. Про далёкие земли, которых не видел ни один человек. Про другие миры, лежащие за гранью этого, куда водила его лунная дорога. Про народы, обычаи, чудеса. И новую сказку, которую ему рассказали в каком-то дальнем краю, а он теперь рассказывал ей, тихо, у костра, как рассказывал когда-то на "Зорянке". Наира слушала, закрыв глаза, и это было как раньше, совсем как раньше.


- Ты устала, маленькая госпожа, - Сархан обнял её, заметив, как она клонится к его плечу. - Дорога длинная. Ложись. Поспи.


- Но у нас так мало времени, - запротестовала Наира. - Одна ночь и то не вся. Жалко тратить на сон.


- Спи, - мягко сказал Сархан. - Я побуду рядом.


- Ты ведь не уйдёшь, пока я сплю? - Наира посмотрела на него с той же тревогой, что и когда-то, в ночь перед Долиной. - Не исчезнешь тихонько, чтобы не будить?


- Не уйду, - пообещал Сархан. - Разбужу тебя перед тем, как уходить. Обещаю. Ты же знаешь - я держу обещания. Особенно те, что даю тебе.


И Наира устроилась у него на груди, как устраивалась столько раз в юности, на дорогах к цветку, обняла его, положила голову туда, где билось сердце. Серебряное теперь сердце, но всё такое же тёплое. И уснула с улыбкой, доверчиво, спокойно, как спала только рядом с ним.


А Сархан просидел так всё оставшееся время до рассвета. Не шевелясь, чтобы не потревожить. Обнимая спящую сестру, повзрослевшую, но всё ту же свою маленькую госпожу. И смотрел на звёзды, на костёр, на новый родник, тихо журчащий в темноте. И улыбался.


Тысяча лет впереди. Целая вечность лунной дороги. А эти краденые ночи раз в месяц, в новолуние, у случайного костра, были дороже всей вечности. Потому что в них была она. Живая, тёплая, смертная. И он берёг каждое мгновение, зная, что смертное - не навсегда, что однажды эти ночи кончатся, что Наира состарится и уйдёт в лунную реку, а он останется. И потому ловил, держал, впитывал каждый миг.


Когда небо начало светлеть серым, потом розовым, Сархан нежно поцеловал спящую Наиру в макушку.


- Мне пора, маленькая госпожа, - тихо сказал он.


- Уже? - Наира проснулась мгновенно, как просыпаются те, кто спит чутко. И в голосе её была та же детская печаль, что и всегда в этот час.


- Уже, - кивнул Сархан. - Рассвет. Луна зовёт. Мне нельзя оставаться при свете дня.


- Так быстро прошла ночь, - прошептала Наира.


- Они всегда быстро проходят, - Сархан поднялся, помог ей встать. - Но я приду снова. Как смогу. Ты же знаешь. В следующее новолуние или через одно, но приду. Я найду тебя под любым небом. Береги себя, сестра. Не геройствуй. Не хворай. Живи долго и хорошо.


- До свидания, старший брат, - Наира обняла его в последний раз за эту ночь, крепко, впитывая тепло, которого хватит до следующей встречи.


- До свидания, - Сархан коснулся её щеки. - Я люблю тебя, маленькая госпожа. Помни это. Все безлунные ночи - твои.


Он вскочил на Аргуна. Кара расправил крылья. Серебряный свет вспыхнул и конь, и всадник, и ястреб растворились в разгорающемся сиянии, унеслись по лунной дороге, прочь от рассвета, к луне, к вечности.


А Наира смотрела ему вслед пока серебряная точка не растаяла в светлеющем небе. Потом вздохнула, улыбнулась светло и печально и стала собираться.


Впереди была дорога. Люди, которым нужна помощь. Жизнь - смертная, короткая, полная и настоящая.


А через месяц, в новолуние, снова он. Серебряный сокол. Старший брат.


Оазис тихо журчал за её спиной, разрастаясь. Через сто лет здесь будет тень и вода. А Наиры уже не будет. Но родник останется - память о ночи, когда брат и сестра пили чай у костра под безлунным небом.


## Глава 80. Яромир


А в доме Яромира было шумно, несмотря на поздний час. Новорождённая упорно не желала спать. Сытая, сухая, здоровая, она кричала, надрывалась, заходилась плачем, сколько бы ни качали её Лада и Яромир, передавая друг другу, укачивая, напевая. А трёхлетний сынишка, вместо того чтобы спать, прыгал вокруг в одной рубашонке и тоже хотел качать сестричку, тянулся к люльке, лез под руки, поднимал ещё больший переполох. Дом гудел, свеча оплывала, родители валились с ног, а младенец всё кричал.


- Что у вас за шум?


Знакомый насмешливый голос раздался от окна. Сархан сидел на широком подоконнике, серебрясь в свете свечи, свесив одну ногу в комнату, появившийся, как всегда из ниоткуда, из лунного света безлунной ночи.


- Солнечные, - заметил он, оглядывая разгром, - вообще-то должны ночью спать. А у вас тут не дом, а ярмарка.


- Вот ей и расскажи это, - устало пробурчал Яромир. - Она другого мнения. Третий час не спит.


- Давай, - Сархан спрыгнул с подоконника и протянул руки. - Расскажу. Дай сюда.


- Да она к чужим не очень идёт, - засомневалась Лада, прижимая дочку. - Раскричится ещё пуще.


- Я не чужой, - возразил Сархан. - Я, можно сказать, дядя. Лунный дядя. Самый настоящий. Давай.


Лада, помедлив, передала ему кричащий свёрток. Сархан бережно принял малышку на руки, устроил в изгибе локтя, стал покачивать. И тихо запел. Не колыбельную даже, что-то степное, протяжное, без слов, что пела когда-то его мать, что он пел сам себе в одинокие ночи, серебряный напев лунного странника.


И младенец затих. Не сразу, сначала всхлипнул, потом ещё раз, потом открыл мокрые глазёнки, уставился на серебряное лицо, на мерцающую кожу и умолк заворожённый. А потом веки его отяжелели и он крепко, спокойно уснул.


- Ну вот, - гордо сказал Сархан, продолжая тихонько покачивать. - Я знаю, как заставить спать кого угодно. Ни один младенец, ни один воин, ни одно чудовище не устоит перед лунной колыбельной.


- Спасибо, брат, - выдохнул Яромир с облегчением.


Сархан покачал малышку ещё немного, убеждаясь что уснула крепко, осторожно уложил в люльку, укрыл, подоткнул одеяльце. Постоял, глядя на спящее личико.


- Как её зовут? - спросил он тихо.


- Василиса, - ответил Яромир.


Сархан тихо рассмеялся.


- И то, - сказал он. - Вылитая Василиса. Такая же горластая, упрямая, своё гнёт. - Он покачал головой, улыбаясь воспоминанию. - Смотри Яр, не пожалей. Вырастет - сбежит в лес за медведем с рогатиной. Порода такая. У той тоже всё с медведя началось.


- Типун тебе на язык, - проворчал Яромир, но улыбнулся.


- Кого ещё уложить? - Сархан обернулся к мальчику, который перестал прыгать и теперь стоял, во все глаза глядя на серебряного гостя. - А, вот кого. Пойдём, богатырь. Тебе тоже давно пора спать.


Он легко подхватил мальчика на руки и тот не испугался, не заплакал, а обхватил серебряного дядю за шею и уставился на него с восторгом.


- А ты расскажешь мне сказку, лунный дядя? - спросил мальчик. - Мама говорила, ты знаешь самые лучшие сказки на свете.


- Мама права, - серьёзно ответил Сархан. - Конечно расскажу. Самую лучшую. Про серебряную птицу и лунную реку.


Он отнёс мальчика в кроватку, уложил, сел рядом на край. И начал рассказывать - тихо, напевно, тем голосом, что заворожил когда-то матросов "Зорянки", бунтовщиков в каменоломнях, пассажиров корабля к острову врат. Сказку про серебряную птицу, летящую над миром, про реку, текущую между звёздами, про дорогу без конца.


А Яромир и Лада стояли в дверях и заворожённо следили не только за сказкой, но за самим Сарханом. За тем, как он держит ребёнка, как выбирает слова, как серебрится в полумраке. Гость с лунной дороги, дядя их детей, брат, приходящий в безлунные ночи.


Мальчик уснул на середине сказки, умиротворённый, улыбающийся. Сархан договорил всё равно, до конца, шёпотом, а потом укрыл его и вернулся к родителям.


- Покажешь мне свой храм? - попросил Сархан.


- Пойдём, - сказал Яромир.


Лада осталась с детьми, оба теперь крепко спали, а Яромир и Сархан вышли из дома в ночь. Безлунную, звёздную, тихую. Златоборские дубравы шумели вокруг, пахло травами и прохладой.


Яромир повёл Сархана к храму. Тот возвышался на соседнем холме, тёмный на фоне звёздного неба, но даже в темноте видно было, что он необычен.


- Какая красота, - сказал Сархан, когда они подошли ближе и звёздный свет обрисовал очертания. - Ты почти достроил его.


Храм был чудом. Весь резной, как и велел Солнце: каждый столб, каждая балка, каждый карниз покрыты узорами - солнечными кругами, лучами, птицами, травами, ликами. Без крыши в середине, чтобы солнце входило свободно, с открытым сердцем, обращённым к небу. Дерево и камень, сплетённые в кружево, работа многих лет, работа любящих рук.


- Здесь ещё много работы, - сказал Яромир, глядя на своё творение. - Много резьбы осталось - вон те столбы голые ещё и восточная стена. На годы хватит. Но да, много сделано с тех пор, как ты был здесь последний раз. Год прошёл, целый год.


- Расскажи, что я пропустил, - попросил Сархан.


Они сели на склоне холма, у подножия храма, под звёздами. И Яромир начал рассказывать что случилось за год, что они не виделись.


Про храм - как продвигается резьба, какие узоры задумал, как приходят люди со всего Златоборья смотреть на невиданное. Про маленькую Василису - как родилась, как кричит по ночам, как похожа на ту, другую Василису. Про подрастающего сына - как он уже помогает в святилище, как тянется к резьбе, как просит сказки. Про Ладу - счастливую, хлопотливую, хозяйку дома. Про то, как по поручению Солнца он ходил очищать поганое капище, гнездо нечисти на севере, и очистил, потому что он Десница бога и должен идти, когда позовут.


Сархан слушал, кивал, радовался. И сам рассказывал - где побывал за год, что видел, какие чудеса, какие дальние земли и иные миры. Про Наиру - что видел её недавно, что она здорова, странствует, помогает людям. И отдал подарок от неё для маленькой Василисы, которую Наира ещё не видела, но уже любила как тётка.


А потом Яромир, приглядевшись к брату, нахмурился.


- Что случилось? - спросил он. - Ты сам не свой. Весёлый, а глаза тёмные. Я тебя знаю, Сархан. Что-то грызёт тебя.


Сархан невесело улыбнулся.


- А от тебя ничего не скроешь, солнечный, - сказал он. - Никогда не умел. Ладно. Слушай.


И он рассказал.


- Меня позвала Айсель. Через подвеску. Помнишь наремских повстанцев? Тех, что были на цепи, тех, кого мы лечили в каменоломнях? Они выздоровели. Обучились - Айсель их учила, и другие. Организовались. Ты представляешь, какая это сила, Яр? Столько озарённых разом - лунных, тёмных, солнечных, все, кто прошёл через цепь и выжил. Они сломали чёрные стены Нарема. Разрушили цепи. Убили ловцов, поработителей, тех, кто держал их на привязи. Освободили город.


- Это же хорошо, - сказал Яромир. - Разве нет?


- Было бы хорошо, - тихо сказал Сархан, - если бы они остановились. Но они не остановились. Хакан умер, старый волхв, единственный, кто мог их удержать, кто помнил, что месть не должна пожирать мстителя. Он умер и удерживать стало некому. И они продолжили мстить всем. Не только поработителям, всем жителям города, которые смотрели, молчали, попустительствовали годами. Кровь лилась рекой по улицам Нарема. Резня. Расправа.


Яромир слушал, помрачнев.


- Что ты сделал? - спросил он.


- Воспользовался своей огромной силой, - Сархан усмехнулся горько. - Той самой, что дала мне богиня. Спутник Луны может многое. Я залил город лунной водой, весь Нарем, всю ночь лил серебряную холодную воду с неба. Остудить горячие головы. Смыть кровь с улиц. Заставить их остановиться силой, которой они не могли противостоять. Я встал между мстителями и оставшимися жителями и сказал: хватит. И они послушались, потому что боятся меня теперь. Ненавидят и боятся. Я не дал им завершить месть, Яр. Отнял у них то, ради чего они страдали годами. Они меня за это ненавидят.


- И правильно сделал, - твёрдо сказал Яромир.


- Может быть, - Сархан пожал плечами. - А может, нет. Кто я такой, чтобы решать, сколько крови довольно? Я, который сам когда-то мстил. Который вырезал мужчин чужого клана и не смог остановиться, пока не осталось никого, кроме женщин и детей. Я знаю эту жажду. Я жил в ней. И я отнял её у них не потому что имел право, а потому что мог. Потому что у меня сила.


Он помолчал.


- А Айсель теперь правит городом. Я дал ей нить своей силы , большую, иначе она их не удержит, они сильнее её, злее, старше в этой ненависти. С моей силой она сможет. И я взял с неё обещание не зверствовать. Судить справедливо, а не мстить. Строить, а не разрушать.


- Маленькая Айсель? - удивился Яромир. - Та девочка из каменоломен? Правит Наремом?


- Она выросла, Яр, - сказал Сархан. - Давно выросла. И она разумна, на удивление разумна для лунной. Мягкая, но твёрдая. Из неё выйдет хорошая правительница, если выдержит. Но там сейчас город, полный озарённых. Злых, израненных, жаждущих крови озарённых, которые считают всех жителей виновными в своих муках. И не то чтобы они совсем не правы - жители Нарема годами жили с цепями и молчали, кормились с этого. Но столько крови, Яр. Столько крови из-за старой крови. И конца ей не видно.


Яромир покачал головой.


- Ты даже на лунной дороге, - сказал он, - даже бессмертным спутником богини, не можешь не вмешиваться. Не можешь пройти мимо. Такой уж ты.


- А как я мог не вмешаться? - тихо сказал Сархан. - Я знал этих людей. Я разорвал первую цепь. Я вдохновил их бунт своим примером, своими словами в каменоломнях. Отчасти эта кровь на мне. Как я мог смотреть с лунной дороги, как они режут друг друга и не спуститься? Я не могу. Ты прав. Не могу пройти мимо. Никогда не мог. - Он улыбнулся устало. - Богиня ворчит. Говорит, спутник должен парить над мирскими делами, а не лезть в каждую свару. Но она добрая. Отпускает. Понимает.


Они помолчали, двое братьев на склоне холма, под звёздами, у резного храма. Солнечный и лунный. Один - с домом, женой, детьми, короткой человеческой жизнью. Другой - с бессмертием, лунной дорогой и тяжестью силы, которую нельзя не применять.


Небо начало светлеть на востоке, за дубравами.


- Мне пора, - сказал Сархан, поднимаясь. - Рассвет. - Он посмотрел на брата. - Счастья тебе, солнечный. Живи хорошо. Расти детей. Достраивай свой храм, он прекрасен, Солнце будет доволен. - Он лукаво улыбнулся. - И будет тяжело с маленькой Василисой, когда подрастёт, а будет тяжело, поверь, я знаю породу, зови. Приду. Уложу спать, расскажу сказку, а если сбежит за медведем, поймаю за шиворот.


- Лёгкой дороги, лунный, - Яромир поднялся и обнял брата. - Береги себя. И... не бери на себя всю кровь мира. Ты не виноват во всём. Ты делаешь, что можешь. Этого довольно.


Серебряный свет вспыхнул в предрассветных сумерках. Аргун возник из сияния, Кара расправил крылья. Сархан вскочил в седло, обернулся напоследок, улыбнулся светло, помахал рукой и исчез в лунном свете, унёсся по своей дороге, прочь от рассвета.


А Яромир остался на холме, у своего резного храма, под светлеющим небом, смотрел вслед брату и думал о крови Нарема, о маленькой Айсель, ставшей правительницей, о силе, которая не даёт покоя тому, у кого доброе сердце.


Потом солнце поднялось над дубравами, его солнце, его бог и залило храм золотым светом, заиграло на резьбе. И Яромир пошёл домой, где спали Лада и двое детей, где ждал новый день, работа, жизнь.


А высоко в небе, уходя от рассвета, летел серебряный сокол, брат, дядя, спутник богини, несущий на себе тяжесть чужой крови и чужого спасения, потому что иначе не умел.


## Глава 81. Сархан


Чертоги Луны заливало серебром. Не стенами были они и не сводами, а самим лунным светом, сгустившимся в пространство: серебряные колонны, сотканные из сияния, полы, по которым бежала рябь, как по воде, потолок, в котором плыли настоящие звёзды. Всё мерцало, переливалось, дышало мягким холодным светом. Серебряные птицы порхали под невидимым сводом, медлительные, неземные птицы богини. А посреди чертогов сидела сама Луна.


Молодая, светлая, с серебряными волосами, струящимися по плечам, она сидела и плела что-то из серебряных нитей. Пальцы её двигались легко, привычно, нити ложились узором и узор мерцал.


Сархан вошёл в чертоги и присел рядом с богиней, как садился уже не раз за минувшие годы.


- Нагулялся? - спросила Луна, не отрываясь от плетения.


- Моя госпожа скучала? - лукаво спросил Сархан.


- Твоя госпожа отдыхала, - фыркнула Луна. - От твоей вечной болтовни. У меня уши звенят от твоих сказок, странник. А серебряные птицы отдыхали от твоего Кары. Он же над ними издевается, разбойник. Гоняет, щиплет, пикирует. Они не привыкли, они кроткие создания.


- А что они такие медленные, госпожа? - Сархан посмотрел на порхающих птиц с лёгким пренебрежением. - Малахольные какие-то. Летают, будто во сне. Пусть Кара их погоняет, им полезно. Взбодрятся. А то развели тут сонное царство.


- Подойди, строптивый спутник, - сказала Луна вместо ответа. Она отложила плетение и оказалось, что это пояс. Серебряный пояс, тонкий, узорчатый, сотканный из лунных нитей, с крохотными звёздами по всей длине.


Сархан подошёл. Луна сняла с него прежний пояс, что он носил, и обвила его стан новым, своим, только что сплетённым. Затянула, расправила узор.


- Вот так, - сказала она удовлетворённо, разглядывая свою работу на нём. - Носи мой. Я плела его весь твой отлучный месяц. Пусть все знают, чей ты спутник. - Она отступила, оглядела. - Идёт тебе серебро. Всегда шло.


Пояс лёг как влитой и Сархан почувствовал, как сила богини вплетена в каждую нить, как пояс становится частью его, знаком принадлежности.


- Благодарю, госпожа, - он склонил голову.


- А теперь, - Луна снова села, и голос её стал требовательным, - расскажи мне, что ты там учудил. В Нареме.


- Моя госпожа и так всё знает, - улыбнулся Сархан. - Ты видишь всё, что делается под твоим светом. Зачем тебе мой рассказ?


- Я знаю, что ты закончил резню наводнением, - хмыкнула Луна. - Залил целый город лунной водой, будто это лужа, а не столица. Свежо. Но я хочу услышать от тебя. Своими словами. Рассказчик ты или нет? Рассказывай.


И Сархан рассказал. Про наремских повстанцев, бывших рабов, обломавших цепи. Про то, как месть переросла в резню, как кровь залила улицы, как некому стало их остановить после смерти Хакана. Про то, как он спустился, встал между мстителями и жертвами, залил город серебряной водой, погасил ярость силой, которую дала ему богиня. Про Айсель, которой он передал нить силы, чтобы она смогла удержать город. Про ненависть, которую заслужил, отняв у людей их месть.


- Я спасал твоих детей и племянников от самих себя, - закончил Сархан. - Лунных, тёмных, солнечных - всех, кто прошёл через цепь. Они бы захлебнулись в чужой крови, а потом в своей вине. Я это знаю. Я сам когда-то захлебнулся. Вот и не дал им.


- Очень свежее решение, - сказала Луна и в голосе её была не то насмешка, не то одобрение. - Наводнение. Никто из моих спутников за тысячу лет до этого не додумался, заливать города водой, чтобы прекратить войны.


- Ну да, - Сархан пожал плечами. - Охлаждает горячие головы. И кровь смывает заодно. Практично.


Луна засмеялась тихим серебряным смехом.


- Практичный ты мой, - сказала она. - Другие спутники парили в облаках, вершили судьбы, являлись в сиянии, изрекали пророчества. А ты лезешь в самую гущу, выводишь родники в пустынях, укачиваешь чужих младенцев, заливаешь города водой и таскаешь с собой этот чайник. - Она покачала головой. - Ты худший спутник за все мои тысячу лет. И кажется любимый.


- Госпожа мне льстит, - улыбнулся Сархан.


- Госпожа констатирует, - поправила Луна. И вдруг предложила: - Этой ночью поедем вместе. Ты и я. По лунной дороге. Посмотрим, чей конь быстрее, твой серый упрямец или мой скакун.


- Я не смею соревноваться с тобой, моя госпожа, - сказал Сархан с преувеличенным смирением.


- Льстец, - бросила Луна, поднимаясь. - Притворщик. Только попробуй мне поддаться, обижусь по-настоящему. Я хочу честную гонку, а не поблажки. Понял?


- Понял, госпожа, - усмехнулся Сархан. - Тогда держись. Аргун быстр.


А сама Луна, глядя на него, на этого строптивого, живого, тёплого спутника, который лез в чужие войны и укачивал младенцев, думала о своём. О том, что он ещё не совсем её. Что нити, связывающие его с теми, кого он любит, с тёмной сестрой, с солнечным братом, ещё крепки, и даже ей, богине, их не разорвать. Он рвётся к ним каждое новолуние, торопится на землю, живёт их короткими жизнями, болеет их болью.


Но меньше ста лет, думала Луна. Меньше ста лет и они уйдут. Жрица состарится и уйдёт в лунную реку. Солнечный брат тоже. Их дети и дети их детей - все смертны, все уйдут. И тогда крепкие нити истончатся, оборвутся и останутся только тонкие, память, эхо. И тогда он будет её. Целиком. Спутник без якорей, привязанный только к ней, к лунной дороге, к вечности.


Она потерпит. Что для неё сто лет? Мгновение. Она бессмертна, она умеет ждать. Она подождёт, пока земля заберёт своё, а потом заберёт своё она. И не из жестокости, из любви. Она хотела, чтобы он принадлежал ей весь, без остатка, без тоски по смертным, без этих краденых ночей у чужих костров.


Меньше ста лет. Она подождёт.


А пока она не мешала ему летать на землю, укачивать младенцев и заливать города. Пусть насытится смертным. Пусть простится со всеми, кого любит, по одному, за эти сто лет. А потом придёт к ней, свободный, лёгкий, её.


Луна оседлала своего серебряного скакуна, коня, сотканного из лунного света, с гривой из звёздных лучей. Сархан вскочил на Аргуна. И они понеслись по лунной дороге, серебряному лучу, протянутому через ночное небо, богиня и её спутник, ноздря в ноздрю, наперегонки. И Кара летел впереди, гоняя сонных серебряных птиц, подбадривая их резкими криками, чтобы не отставали, чтобы взбодрились, чтобы жизнь была и здесь, на вечной лунной дороге.


И смеялась богиня, и смеялся спутник, и звёзды расступались перед ними.


А внизу, под ними, спала земля с Наирой на пыльных дорогах, с Яромиром у резного храма, с Раваном и его караваном, с Василисой на границе, с Айсель в кровавом Нареме, спала земля, полная тех, кого любил серебряный сокол.

И до поры их нити держали его крепко.